Читать книгу «Шаймарр. Том 1. Дрэммар» (Карина Седова) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»
«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»
Оценить:

3

Полная версия:

«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»

— Знаю.

— Знаешь, — согласилась она. — Он тоже считал. Посчитал, что если сам встанет во вэрру за себя, то быстрее будет, чем если ждать тут. Я ему говорила. Пошёл. Может, и стоит там до сих пор, в лагере, ждёт. Ему уже за шестьдесят, наверное, борода седая. Сто девятнадцать. — Она помолчала, поменяла спицы. — Дурак. Я ему говорила.

— Что говорила?

— Что дурак. Говорила.

Через шестьдесят лет эту серую полосу будет теребить в пальцах женщина, которую Мэвва Ним никогда не увидит, и не будет знать, почему именно эта полоса так приятно ложится в руку.

Тавьер поставил на огонь воду и вышел во двор за бельём.

Белья было много. Мать была прачкой, и хотя к корытам она не спускалась уже двадцать лет, прачечные с улицы Харров каждое утро присылали ей наверх большие корзины выстиранного, высушенного, и она складывала. Никто на нижней Тэмхе не складывал так, как Мэвва Ним. Простыни у неё ложились в стопку ровными, острыми, белыми брусками, как хлеб в лавке, и в каждую она вкладывала по веточке сухой горькой травы, от моли, и за это прачечные платили ей, немного, но платили. Корзину поднимали к окну по верёвке, и мать работала прямо на подоконнике, не слезая с табурета, а Тавьер, когда был дома, помогал. Помогать ему не разрешалось. Разрешалось только держать.

— Не так, — сказала мать, едва он взял первую простыню. — Угол к углу. Угол к углу, а не как ты, как будто в сугроб падаешь. Ты её не обнимаешь, ты её складываешь. Встряхни. Встряхни, говорю, пусть воздух выйдет. Вот. Теперь ко мне.

Он шагнул к ней с двумя углами в руках, и она взяла их у него, и их пальцы на секунду встретились на ткани. У неё были горячие пальцы. От того, что она мало дышала, ей всегда было жарко, и она всегда была красная, как будто только что пришла с мороза.

— Сто двадцать шесть. Теперь пополам. Пополам, а не на треть. Ты как будто в первый раз.

— Двадцатый год.

— Вот и я говорю, — сказала мать. — Двадцатый год, а всё как в первый.

Они складывали молча, долго. Простыни пахли мылом и ветром. За окном была нижняя терраса, мокрая, с лужами после ночного тумана, и мать видела всё, что на ней происходило, и говорила об этом вполголоса, не отрываясь от работы, как говорят о погоде. Вон пошла Тумма, кэйна, к Оббу, с миской, опять опаздывает. Вон красильщиков младший понёс в синий чан чью-то бороду, срезанную, и борода у него в руках шевелилась, будто хотела обратно. Вон мальчишка с ярмарки, что торгует жареной рыбой, опять без шапки, простудится, а мать его потом ходить будет. Вон Ниэва поднимается от реки, медленно, старая уже. Сто тридцать три. Как будто вся Тэмха проходила мимо их окна, чтобы мать могла пересчитать её.

— Рэнхан не заходил? — спросила она.

— Он теперь в Иммарре. Пишет Тэнгорру.

— Знаю, что пишет. Я спрашиваю, не заходил.

— Нет.

— Мать его как?

— Сидит.

— Ну да. — Мать помолчала. — Хороший был мальчик. Ел у нас больше тебя. Ты передай ему, что я помню, как он у меня с подоконника пирог унёс, и пусть не думает, что я забыла.

— Это было пятнадцать лет назад.

— Ну и что, — сказала мать. — Пирог-то был мой.

Без четверти полдень на террасе стихло.

Сначала Тавьер этого не заметил, а потом заметил, что мать перестала вязать. Спицы лежали у неё в руках, и она смотрела в окно, на двор Таммов. Фонари там уже сняли, стол разобрали, белую скатерть унесли в дом, и двор был пустой, подметённый, мокрый. Ставни в доме Таммов были открыты настежь, все до одного. Так делают в Ирмауне, когда приходит тарх: открывают все ставни в доме, чтобы ничего не мешало.

С улицы ушли все. Тумма вышла от Обба и встала у его крыльца, держа пустую миску, и не пошла дальше. Красильщики на углу перестали стучать вальками. Мальчишка без шапки сел на ступеньку. Было слышно, как капает с крыши. Было слышно, как в комнате у Тавьера, за стеной, Скрипач тихо водит пальцами по стеклу: восемь нот вверх, восемь вниз. Было слышно, как дышит мать.

— Сто сорок, — сказала она шёпотом. — Сто сорок один.

Тавьер стоял с простынёй в руках и не знал, что с ней делать. Положить было нельзя, потому что пришлось бы шагнуть, а шагнуть было почему-то невозможно. Он держал её, белую, тёплую от рук.

Ничего не происходило. Дом Таммов стоял с открытыми ставнями, тихий, и в нём, где-то в глубине, в спальне, на кровати лежал старый Сэллех в белой рубахе с пятном от вина, и Гарра держала его за руку, и откуда-то, издалека, снизу, из глубины, куда не дотягивается ни одна верёвка, кто-то с ним говорил. Этого никто не слышал, кроме Гарры, а Гарра слышала только гул, как из-за стены у соседей, без слов. Слова были слышны только ему. Все знали, что голос начинает с самого начала, с того, что человек сам про себя не помнит, и идёт по жизни медленно, ничего не пропуская, и что ушедшие слушают его так, как в детстве слушали сказку, и засыпают на ней. Так говорили. Так говорила Тиррха Лэн, которая тридцать лет назад держала руку собственного мужа и с тех пор ходила по Тэмхе и рассказывала об этом каждому, кто спрашивал, а спрашивали все.

Мать сидела неподвижно. Губы её шевелились. Тавьер вдруг понял, что она не считает, а повторяет одно и то же слово, без звука, и не смог разобрать какое.

Потом в доме Таммов кто-то заплакал. Негромко. Так плачут не от горя, а от того, что всё кончилось и можно наконец перестать держаться. Через какое-то время на крыльцо вышла Гарра. Она была всё в том же зелёном платье, которое не сходилось на спине, и она села на ступеньку и сидела там, держа одну свою руку другой, как держат чужую, и смотрела перед собой.

Мать открыла окно. Ей было трудно тянуться к задвижке, и Тавьер сделал это за неё.

— Гарра, — позвала мать. Голос у неё был слабый, но на тихой улице его было слышно. — Гарра, ну как?

Гарра подняла голову. Лицо у неё было мокрое и совершенно спокойное.

— Он смеялся, — сказала она. — В самом конце. Я не знаю, над чем. Ему что-то рассказывали, а он слушал, и потом засмеялся, тихонько, как маленький. И всё.

— Хорошо рассказывали? — спросила мать.

— Я не слышала. Им одним слышно. — Гарра вытерла лицо ладонью. — Рука тёплая ещё. Я пойду, Мэвва. Я пойду посижу ещё.

— Иди, — сказала мать. — Иди, конечно.

Гарра ушла в дом. Ставни остались открытыми до вечера. Улица постояла ещё немного, а потом красильщики снова застучали вальками, Тумма понесла свою миску дальше, мальчишка без шапки побежал вниз к ярмарке, и всё пошло как было. Мать закрыла окно. Тавьер наконец положил простыню.

— Сто сорок восемь, — сказала мать и взялась за спицы. Она вязала до вечера быстро, быстрее, чем обычно, и Тавьер ни о чём не спрашивал.

К лаххеру он пошёл, когда начало темнеть.

Борро держал лаххерню на Дымном спуске, в подвале, и туда надо было спускаться по ступеням, скользким от смолы, которая сто лет оседала на них из воздуха. Внизу было жарко, как в бане, и пахло так густо, что запах можно было резать: сладкая смола, горелое дерево, мокрая шерсть и ещё что-то тёплое, кровяное, от котла. Котёл стоял посередине, огромный, медный, чёрный снаружи, и в нём медленно ворочалась густая бурая масса, а над ней, на краю котла, сидели пальцы. Десятки пальцев, чужих, собранных по всей Тэмхе, прицепленных к краю за ногти, свешенных внутрь, и они медленно, все вместе, водили в массе кругами, как мешалки. Им было тепло. Им нравилось. Тавьер подумал, что надо будет сказать Пэтту, что его пальцы устроились хорошо.

Борро был эрном, круглым, лысым и восковым. Лицо у него за девяносто лет над котлом стало гладким, жёлтым и чуть прозрачным, как свеча, и на висках сквозь кожу просвечивали тёмные жилки. Он говорил тихо, ласково и всегда немного в нос, будто у него насморк, который длится уже лет пятьдесят.

— Для сна, — сказал он, прежде чем Тавьер успел открыть рот. — Как всегда. Для Мэввы.

— Да.

— Подорожало, Нимов. — Борро сказал это с искренним сожалением. — Смола с верхних склонов пришла плохая, мне её втрое вываривать. Иммарр скупает весь хороший лахх, у них там к Гуррэну готовятся, Дома берут бочками. Флакон теперь вдвое.

Тавьер выложил на прилавок то, что у него было. Это были деньги за мизинец старого Сэллеха, двухлетней давности, которые он берёг, и деньги от ваймера за две ступни, и мелочь. Борро посмотрел на кучку, потом на Тавьера, потом снова на кучку.

— На половину, — сказал он мягко.

— На неделю мне надо.

— На неделю, Нимов, это ещё столько же. — Борро подумал, почесал восковой висок, и жилка под пальцем дрогнула. — Слушай. А та твоя, длинная. Которая гамму играет. Скрипач, что ли. Ко мне ваймер с верхних заходил, спрашивал. У него заказчица, старуха из Салварр, у неё руки до локтей окостенели, хочет пальцы, которые музыку помнят. Он бы за такую дал… — Борро назвал цену, и Тавьер услышал её так, как слышат шум в ушах. Это был лахх на три месяца. Может, на четыре. — Подумай. Я не тороплю.

— Нет, — сказал Тавьер.

— Подумай, говорю.

— Нет.

Борро вздохнул без обиды. Он достал из-под прилавка флакон, поменьше, чем обычно, тёмного стекла, заткнутый воском, и пододвинул его к Тавьеру через кучку денег.

— Это на шесть ночей, если щепотку класть, — сказал он. — А ты клади полщепотки. Ей хватит, она маленькая. — И, когда Тавьер уже поднимался по ступеням, крикнул вслед, в нос: — Ничего не выбрасываешь, Нимов! Вурхина школа! А матери спать надо!

Тавьер не обернулся.

Вечером он варил ужин. Это было его дело с тех пор, как ему исполнилось десять: мать не могла стоять у печки, а сидеть у неё было слишком жарко, от жара она начинала задыхаться. Она руководила с табурета. Так и называла это: «руковожу».

Варил он рыбную похлёбку. Рыба была с нижнего берега, серебряная, длинная, с маленькой злой головой, которую надо было отрезать и бросить в котёл первой, для навара. Потом шли слезняки, мелкие, кислые, мучнистые клубни, от которых, когда их чистишь, щиплет глаза, за что их так и прозвали. Потом горсть сушёной травы с горьким запахом, соль и лепёшки, плоские, на углях, которые надо было переворачивать голыми пальцами, быстро, пока не обожгло.

— Соль, — сказала мать. — Нет. Не столько. Половину. Я тебе говорила. Двести один. Головы вынь, они уже всё отдали. Не туда, не на стол, кошке отнеси, у Шиммы старая не ест ничего, может, рыбу будет.

— Отнесу завтра.

— Отнеси. Двести три. Лепёшку переверни. Горит. Я тебе говорила, она горит, ты не слышишь, ты нюхай. У тебя нос для чего?

— Для крэнны.

— Для крэнны, — передразнила мать и засмеялась, и смех у неё вышел коротким, с присвистом, и оборвался, потому что воздуха на него не хватило. Она переждала, держась за край подоконника. Потом сказала, отдышавшись: — Сбилась из-за тебя. Сколько было?

— Двести шесть.

— Врёшь. Двести четыре.

— Двести шесть, — сказал Тавьер. — Ты два раза вдохнула, пока смеялась.

Мать посмотрела на него долго, с прищуром, как на прачку, которая утверждает, что пятно было до неё.

— Двести семь, — сказала она наконец. — Ладно. Ешь давай.

Ели они у окна: мать на своём табурете, с миской на подоконнике, Тавьер на низкой скамейке у её ног, с миской на коленях. Мать ела мало и медленно, потому что глотать и дышать одновременно не умела, и каждую ложку приходилось вставлять между вдохами, как слово в чужой разговор. Она ела, а Тавьер смотрел, как она ест, и делал вид, что не смотрит.

— Хорошая похлёбка, — сказала она. — Соли много.

— Ты сказала половину.

— Я сказала половину, а ты положил половину от того, что было до того. Ну ничего. Двести двадцать.

За окном двор Таммов был тёмный. В доме не горел свет. Ставни наконец закрыли.

— Сколько они за место отдали? — спросил Тавьер. Он не собирался об этом спрашивать. Само спросилось.

— Таммы-то? Ничего не отдали. Место от тётки. Тётка лет восемьдесят назад записалась, а как подошло, передумала. Испугалась. Сказала, что ещё поживёт. Ну и передала по завещанию Сэллеху. А сама сидит вон, в кресле, шорра, ты её видел вчера. Она теперь уже не может передумать обратно. — Мать покачала головой. — Нашла чего испугаться.

— А если бы мы встали? — сказал Тавьер. — Сейчас. Если бы записались.

Мать отложила ложку и стала считать, не по вдохам, а по-другому, загибая пальцы на краю подоконника, шевеля губами, как на рынке, когда её хотят обвесить.

— Шестьсот тысяч ждут, — сказала она. — А он там внизу, бедный, триста в год. И из этих трёхсот Дома своих пропускают, а нам что останется. Я считала уже, Тавьер. Давно посчитала. Если б мы сегодня записались, моё место подошло бы через две тысячи лет. Ну, может, через тысячу девятьсот, если кто передумает, как Таммова тётка.

— Подождёшь? — спросил он.

— А куда я денусь, — сказала мать. — Подожду. Мне не к спеху. Ты только крышу к тому времени почини, она над твоей комнатой течёт, твоим рукам на головы капает.

— Я к тому времени буду шорром на этой крыше.

— Вот и хорошо, — сказала мать. — Хоть протекать перестанет.

Он засмеялся. Она засмеялась тоже, коротко, со свистом, и снова сбилась, и замахала на него рукой, чтобы он замолчал, и они сидели у окна и молча, отчаянно, с красными лицами пытались не смеяться, и не могли, и это было самое смешное, что случилось с ними за весь год. Потом мать отдышалась и сказала: «Двести сорок», — и Тавьер сказал: «Двести тридцать восемь», и она сказала: «Ну вот видишь, а ты говоришь».

Когда стемнело совсем, он насыпал в глиняное блюдце полщепотки лахха из нового флакона, поджёг лучиной и поставил на подоконник рядом с ней. Дым пошёл тонкий, синеватый, и потянулся к её лицу, как будто знал дорогу. Мать вдохнула его, поморщилась, как морщилась всегда, и сказала:

— Опять дорогой купил.

— Обычный.

— Дорогой. Я по запаху слышу. У Борро дешёвый пахнет палёной шерстью, а этот пахнет сливами. — Она помолчала. — Не надо было.

— Надо.

— Я тебе говорила, — сказала мать. Голос у неё стал медленнее, мягче. — Не надо дорогой.

— Не говорила.

— Говорила, — сказала мать, закрывая глаза. — Ты не слышал.

Она уснула с вязанием на коленях. Голова откинулась на подушку, привязанную к спинке, и рот приоткрылся, и вдохи стали реже, длиннее, со свистом в начале и с тихим клёкотом в конце. Считать она не бросила. Числа шли во сне, невнятно, будто издалека: двести шестьдесят, двести шестьдесят один. Тавьер сидел на скамейке у её ног, обняв колени. Он не уходил к себе. Он редко уходил, пока она не уснёт крепко, а сегодня не уходил и после.

Он считал вместе с ней. Не вслух. Он всегда считал вместе с ней, с детства, сам того не замечая, как не замечают, что моргают. Её числа отдавались у него внутри, и, если она сбивалась, он знал правильное. Двести семьдесят. Двести семьдесят один. Свист. Выдох. Тишина. Двести семьдесят два.

Он думал про старого Сэллеха. Про то, что тот смеялся. Про то, как Гарра сидела на ступеньке, держа одну свою руку другой. Про голос, которого никто не слышит. Он сидел и думал о том, что ни разу в жизни не видел, как кончается живое. Ни разу. Он видел, как оно отваливается, ползёт, срастается, моргает со дна реки, но никогда не видел, чтобы оно кончалось, и не знал, как это выглядит, и даже Гарра, которая держала отца за руку, не смогла ему этого объяснить.

Около полуночи мать проснулась. Не открывая глаз, она сказала:

— Открой окно.

— Холодно, мам. Туман.

— Открой. — Она открыла глаза. Они были мутные от лахха и очень спокойные. — Воздуха слишком много.

— Что?

— Воздуха, — повторила она терпеливо, как повторяют ребёнку. — Его тут слишком много. Он на меня давит. Его много, а мне не взять. Открой, пусть выйдет.

Он встал и открыл. Окно отошло со скрипом, и в комнату вошла ночь: туман, холод, запах реки, лахха и мокрого камня, далёкий шорох крэнны в водостоках. Где-то внизу, у края шахты, мэйрук протяжно выкрикнул что-то, чего не было слышно. Мать повернула лицо к окну и дышала. Свист. Выдох. Пауза. Тавьер стоял у подоконника и ждал следующего числа.

— Двести девяносто, — сказала она.

Свист. Выдох. Пауза.

Пауза.

Пауза была длинной. Тавьер стоял и ждал. Он ждал так, как ждал всю жизнь, внутри себя, приготовив следующее число, и оно не приходило, и он стоял и держал его наготове, как держат протянутую руку, когда другой не берёт, и рука начинает уставать. Внизу шуршала крэнна. Скрипач за стеной водил по стеклу свою гамму. И в этой паузе, в самой её середине, где-то в глубине себя, куда он никогда не заглядывал, Тавьер услышал маленький, тихий, отчётливый голос, и голос этот был его, и голос этот сказал: пусть не придёт.

— Двести девяносто один, — сказала мать.

Он закрыл глаза.

Свист. Выдох. Пауза. Двести девяносто два. Она дышала у открытого окна, в холодном тумане, маленькая, красная, с откинутой головой, с шарфом на коленях, который уходил с её колен на пол, по полу к стене, вдоль стены в темноту, двадцать три зимы разного цвета, и считала, и будет считать, и через две тысячи лет будет считать, и он будет сидеть у её ног и ждать следующего числа, каждый раз, каждую ночь, всю жизнь, и каждый раз в паузе этот голос будет говорить ему то, что он только что услышал.

Тавьер стоял у окна и понимал, ясно и спокойно, как понимают, что дом горит, что больше не выдержит её вдохов. Ни одного. Ни следующего, ни того, что после.

— Двести девяносто три, — сказала мать. — Закрой теперь. Вышел.

3. Чаша полной тишины

Рыбьи головы Тавьер завернул в тряпку и понёс в «Хэнниш» на следующий день к вечеру, когда солнце ушло с нижних террас и висело только над Иммарром, а на ярмарке у края шахты разжигали жаровни.

«Хэнниш» стоял на Ярмарочной террасе, на пролёт лестницы выше площади, и из его окон шахта была видна целиком: чёрный круг, жаровни вэрников вокруг него бусами и мэйруки на самом краю, с головами, опущенными к темноте. Над дверью висела облезлая вывеска: рука с игральной костью в пальцах. Говорили, её писали с руки самой Шиммы Фро, сто лет назад, когда Шимма ещё вставала со стула.

Внутри было низко, жарко и пахло всем сразу: жареной рыбой, кислым пивом, чернилами, лаххом, мокрой шерстью и кошкой. Звук у «Хэнниш» тоже был свой: стук костей по столам, шелест страниц, бормотание ставок и поверх всего скрип. Кресло Шиммы ехало на трёх колёсах, обитых железом, и одно скрипело всегда, на две ноты, громко и жалобно. В Тэмхе говорили, что Шимма нарочно не даёт его смазать: пусть все слышат, куда она едет, и успевают спрятать деньги.

Стойкой в «Хэнниш» служил дядька Олл. Он не стоял за стойкой, он ею был. Шестьдесят лет назад Олл наливал здесь пиво, облокачиваясь на дубовую доску, потом облокачивался всё дольше и однажды не смог отлепиться. Теперь грудь, живот и ноги были одно с доской, тёмное, отполированное чужими локтями до блеска, и над ней поднимались только руки, плечи и большая лысая голова. Наливал он быстрее всех на террасе и сердился, когда ему на живот ставили горячее.

— Локти, — сказал он, когда Тавьер подошёл. — Локти, Ним, я тебе не лавка.

— Я не облокачивался.

— Собирался. Я видел. — Олл кивнул на дальний конец стойки. — Она там. Не ест. Четвёртый день.

Шарш лежала на книге.

Книга была толстая, в коже, исписанная мелким острым почерком Шиммы: имена, суммы, долги, стрелки, кресты. Таких книг на полке за стойкой стояло сорок или пятьдесят, разбухших от сырости, и в них, говорили, был записан каждый, кто за сто лет переступал порог «Хэнниш»: что пил, на что ставил, сколько остался должен. Шимма помнила всех и без книг. Книги были для порядка. И для кошки.

Кошка спала только на раскрытых страницах, посередине, прямо на ставках, и в «Хэнниш» давно была примета: на чьём имени Шарш уляжется, тот проиграет. Шимма говорила, что это глупость. Но всегда смотрела, на чьё имя.

Шарш было двадцать два года, и для кошки это всё равно что для человека сто сорок, только у кошки по-настоящему. Серая, с одним рыжим ухом, тощая так, что позвонки можно было пересчитать пальцем, с хвостом, сломанным в двух местах: хвост у неё был похож на вопрос, который так и не задали. Никого не любила, кроме Шиммы, и трогать себя никому другому не давала. Пила из стакана Олла, когда Олл отворачивался, и Олл делал вид, что не видит. И охотилась. Мышей в Тэмхе давно повывели, а крэнны было много, и Шарш охотилась на пальцы. Приносила их Шимме в зубах, живые, дёргающиеся, клала на колени, и Шимма говорила «спасибо, моя хорошая» и складывала их в банку под стойкой, для Тавьера. Он забирал банку раз в месяц. Пальцы, пойманные Шарш, были самыми смирными во всей Тэмхе: кошка их как-то вразумляла.

Сейчас она лежала, вытянувшись, положив голову на лапы, и смотрела в никуда. Шерсть на боках свалялась, бока ходили быстро и мелко. Когда Тавьер подошёл, рыжее ухо повернулось к нему, послушало и вернулось на место.

— Ну давай свои головы, — сказала Шимма Фро у него за спиной, и кресло проскрипело две ноты. — Не будет она. Но давай.

Шимме было сто семьдесят лет. Маленькая, круглая, она торчала головой и руками из четырёх шалей разного цвета, надетых одна поверх другой. Голова была большая, лицо за сто сорок лет наплыло само на себя складками, как тесто через край миски, и в складках сидели два глаза: один чёрный, быстрый, весёлый, другой белый, затянутый. Белым, по словам Шиммы, она видела, кто врёт. Ноги её давно ушли в кресло, и лет сорок их никто не видел. Руки были в чернилах до запястий. Ногти росли внутрь, загибаясь под пальцы, отчего пальцы стали короткими, тупыми, с твёрдыми буграми на концах. Писала она ими быстрее любого ратхина Иммарра.

— Нимов, — сказала она. — Нимов внук. Дед твой у меня пил тёмное с мёдом и ставил на дождь. Каждую весну на дождь. Ни разу не выиграл. Отец твой не пил. Отец твой стоял вот тут, где ты стоишь, и спрашивал цены. А ты носишь моей кошке рыбьи головы. Давай сюда.

Тавьер развернул тряпку. Шимма выбрала самую маленькую голову, понюхала, хмыкнула, положила на блюдце и подвинула блюдце к кошке прямо по книге, по чьим-то долгам.

— Шарш. Смотри. Мэввина. С нижнего берега.

Кошка подняла голову. На это ушло много времени. Она понюхала воздух над блюдцем, вежливо, как нюхают ненужный подарок, чтобы не обидеть, и опустила голову обратно.

— Видишь, — сказала Шимма. — Вежливая. Сто семьдесят лет живу, меня так никто не жалел, как она жалеет. — Она положила тупые чернильные пальцы кошке на спину, между лопатками, и бока под ними пошли медленнее. — Уходит. Неделю уже уходит.

— Откуда вы знаете? — спросил Тавьер.

Шимма посмотрела на него обоими глазами, чёрным и белым, и он понял, что сказал глупость.

— Я в Хэйш была замужем, мальчик. Мне тридцать было. Я знаю, как уходят. Сто сорок лет этого не видела, а всё помню. Это как плавать.

Народу в тот вечер было больше обычного. Люди пришли на кошку. Брали кружку, садились подальше, у стен, пили медленно и сначала не смотрели на стойку, а потом смотрели. Так ходят в каррэм. Старый мэйрук Пэрр, у которого уши за сто лет на краю шахты разрослись в два мягких розовых раструба, сидел у окна над нетронутой кружкой, хотя смена у него начиналась через час. Две прачки с Харров. Носильщики с ярмарки. Красильщиков младший, синий по локоть. Незнакомая старуха в чёрном, у которой половину лица затянула гладкая розовая кора, оплывшая, как воск по свече. Вурхи не было. Вурха не ходила в каррэмы, говорила, что ей своих хватает.

Двое у дальнего стола шептались слишком громко. Один был Хорт, мелкий вэрник с ярмарки, гладкий, с двумя золотыми зубами и третьим, вставленным в нижнюю губу снаружи, для красоты.

— …до утра, — говорил Хорт. — Один к трём, что до утра. Один к пяти, что до полуночи. Ну? Я же не на человека…

Кресло проскрипело две ноты. Шимма развернулась от стойки и поехала к дальнему столу, и все на её пути убрали ноги.

— Хорт, — сказала она, подъехав. — Хорт, мальчик мой. Тебе сколько лет?

— Сто п-пятьдесят шесть, тётка Шимма.

— Сто пятьдесят шесть. И ты у меня в книге с тех пор, как тебе было сорок. Я знаю, что ты ставил на собственную тёщу и проиграл. Я знаю, что зуб в губе у тебя не золотой, а крашеный. — Она подалась вперёд, насколько пускали шали. — Если ты ещё раз примешь ставку на мою кошку, я велю Тавьеру разобрать тебя по частям и скинуть в жёлоб. По одной. И на каждой подпишу, чья, чтобы внизу знали, кого благодарить. Понял меня, Хорт?

— Понял, тётка Шимма.

— Выйди.

Хорт вышел. Приятель за ним. Шимма проскрипела обратно и снова положила руку на кошку.

Хинн, разносившая кружки, остановилась рядом с Тавьером. Ей было шестнадцать, найра, тоненькая, светловолосая, с длинной шеей; Шимма держала её третий год, потому что Хинн была быстрая и не воровала.

— Ты видел когда-нибудь? — спросила она шёпотом. — Как это.

— Нет.

— И я нет. Нас в школе водили в каррэм. Там пёс был старый, сказали, сегодня-завтра. Мы стояли полдня. А он лежал и лежал, и учитель сказал, что нам пора. А он потом ещё три месяца прожил. Я ходила потом. Не застала.

bannerbanner