
Полная версия:
«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»
Ушша дала ей два сладких. Девушка заплатила, не торгуясь, хотя только что торговалась с собой полминуты, и тут же, не отходя, отдала один пирог мальчишке-лэйну, который стоял у лотка уже час и смотрел на пироги так же, как она. А второй надкусила. Пожевала. Закрыла глаза. И протянула Ушше обратно.
— Вам, — сказала она. — Вы с ночи не ели. Я по вам вижу. Вы всем продаёте, а себе не оставили.
Ушша взяла. Она не знала, что сказать. Ей сто лет никто не дарил её собственного пирога.
Девушка уже ушла к дверям Ратха, против течения своего плаща, и было слышно, как в плаще у неё что-то тихонько звенит. Колокольчик, что ли.
Двери открылись на рассвете. Толпа качнулась, загудела, и тощий крэннер вошёл первым, не поднимая головы, а за ним рыжий, жуя, а за ним другие. Девушки в плаще Ушша больше не видела. Пироги кончились к полудню, все, до последнего «дрэммарика», и Ушша сложила мокрую тряпку, перевернула пустой лоток и села на парапет, на солнце, вытянув ноги в сапогах, которые грелись и тихонько поджимали пальцы от удовольствия.
В руке у неё был тот пирог. Сладкий, надкусанный с одного края. Она откусила с другого.
Пирог был хороший. Она пекла их сто тридцать лет, и этот был хороший. Солнце стояло над воронкой, и над шахтой поднимался тёплый воздух, медленно, будто внизу кто-то спал. Где-то позади, в Доме Ратха, скрипели перья, вписывая имена. Хорт где-то записал её пирог на тощего крэннера. Рыжий где-то пел про вдову мельника, и кто-то просил его замолчать. Девушка в плаще где-то спорила с кем-то о чём-то, Ушша была в этом уверена. Мальчишка-лэйн где-то доедал свой. И Ушша сидела на парапете, жевала и думала, что никого из них она больше, наверное, не увидит, и что это ничего, потому что она их видела.
Женщина с крошками на подбородке держала её руку и не отпускала. Голос, который рассказывал, замолчал, давая ей доесть.
Хороший был день, подумала Ушша.
Это было последнее, что она подумала.
5. Бесшумное перо старшей ратхины
Дом Ратха стоял на той террасе, про которую город так и не решил, чья она. Снизу её считали Иммарром, потому что там мыли ступени. Сверху её считали Тэмхой, потому что ступени всё равно пахли рыбой. Здание было длинное, серое, с узкими окнами, похожими на прорези в копилке, и всю ночь из него доносился один и тот же звук: где-то внутри скрипели перья. Не одно и не десять. Тавьер простоял у двери с полуночи и к рассвету научился различать в этом скрипе отдельные руки, как различал крэнну на улице Харров: вот торопливая, вот старая, вот та, что ставит в конце строки жирную точку, будто прибивает гвоздь.
Толпа начала собираться ещё затемно. Сначала пришли вэрники, с раскладными стульчиками и фонарями, потом лэйны из лагерей, в одеялах, пахнущие дымом и долгой дорогой, потом просто зеваки, которым нужно было на что-нибудь смотреть. С нижнего моста поднялась торговка с лотком, закутанным в мокрую тряпку, и закричала про пироги таким голосом, что у стоявшего рядом эрна отвалилась пуговица. Пуговицу никто не стал поднимать. Пуговицы в Ирмауне были мёртвые, и это делало их почти драгоценностью.
— Тощий, — сказал кто-то за спиной Тавьера. — Вот этот, у двери. Крэннер. Ставлю два медяка, что его не впишут.
— Впишут, — ответил другой голос. — Ойса всех вписывает. Ставлю три, что он дойдёт до третьего.
— До третьего и я дойду. Ты скажи, до какого не дойдёт.
Тавьер не обернулся. Он стоял, прижав левое плечо к холодному косяку, потому что косяк был единственным, что не смотрело на него. Под рубашкой пятно коры отзывалось на холод, как отзывается старый ушиб: не болью, а напоминанием. Он думал о том, что ушёл из дома, не попрощавшись. Мать не спала, она не спала никогда, она сидела на своём высоком стуле у окна и считала вслух, и, когда он проходил мимо с ботинками в руке, она сбилась на сорок первом вдохе и сказала:
— Шарф возьми. Утром холодно.
Он не взял. Шарф лежал по всей кухне кольцами, и, чтобы взять его, пришлось бы отрезать, а отрезать от этого шарфа было нечем и незачем. Мать знала это не хуже него. Она просто хотела, чтобы последнее слово в кухне осталось за ней. Сорок второй вдох догнал его уже на лестнице.
Двери открылись, когда солнце дошло до третьей террасы. Изнутри выглянул ратхин, молодой, с проступившей на щеке корой, похожей на карту несуществующей страны, и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Номерки.
Номерки были деревянные, тёплые от чужих рук, их раздавали из корзины. Тавьеру достался седьмой. Человеку за ним, старому лэйну в одеяле с бахромой, восьмой, и старик долго смотрел на свою деревяшку, а потом сунул её за щёку, как конфету, и улыбнулся беззубым ртом.
— Чтоб не украли, — объяснил он. — Сорок лет стою во вэрру. Ни разу ничего не выиграл. А тут номер. Восьмёрка! Хорошая цифра, круглая с двух сторон.
Тавьер посмотрел на него внимательнее, чем следовало. Он смотрел так на каждого старого лэйна последние четырнадцать лет, с тех пор как отец ушёл в лагеря встать во вэрру за себя: на подбородок, на брови, на то, как человек держит голову. Отцу сейчас было бы за шестьдесят, найры в лагерях седеют рано, и всё же Тавьер был уверен, что узнал бы его по одной манере чесать переносицу. Этот старик чесал не переносицу, а ухо. Тавьер отвернулся и почувствовал знакомое облегчение, за которое ему каждый раз было стыдно.
Внутри Дом Ратха оказался выше, чем снаружи. Это было невозможно, и Тавьер решил, что это не так, но потолок всё равно уходил вверх в темноту, и по стенам до самой темноты стояли полки, а на полках книги, толстые, в коже, с номерами на корешках. Книги шевелились. То есть не шевелились, конечно: просто в них было так много имён, что от них шёл звук, тот самый скрип, и казалось, что под обложками кто-то переворачивается во сне. Пахло чернилами, воском и лаххом, которым здесь натирали не людей, а переплёты, чтобы кожа не трескалась. Свет из узких окон падал вниз косыми полосами, и в полосах висела пыль, золотая, медленная, как пыльца над летней водой. Тавьер засмотрелся на неё и поэтому не сразу увидел того, кто сидел под ней.
За первым столом у входа писал ратхин. Писал он, по всей видимости, очень давно. Стол врос в него снизу, или он врос в стол, по этой мебели уже невозможно было понять, кто кого начал. Правая рука ратхина лежала на столешнице и двигалась, а пальцы её до второй фаланги ушли в чернильницу и пустили там корни: когда рука вела строку, чернила текли прямо из ногтей, тёмные, ровные, и строчка выходила красивая, с наклоном, какой давно никто не умеет. Лицо у ратхина было спокойное и смотрело чуть выше людей. Перед ним лежала книга, раскрытая на середине, и в неё он вписывал номерки, по одному, не поднимая глаз.
— Седьмой, — сказал он, и голос у него был такой, будто шёл не изо рта, а из-под пола. — Ним. Крэннер. Найр. Проходите. Второй коридор. Дверь с цветком.
Тавьер не говорил ему своего имени. Он хотел спросить, откуда тот знает, но ратхин уже вписывал восьмого, и старик-лэйн, вынув номерок из-за щеки, протянул его мокрым.
Во втором коридоре на скамьях сидели люди, и все они ждали одного и того же, хотя каждый ждал по-своему. Широкая женщина в переднике красильщицы, с руками, синими до самых локтей, держала на коленях узел и гладила его, как кошку. Двое братьев, похожих друг на друга до неприличия, спорили шёпотом, кто из них пойдёт, хотя было ясно, что пойдут оба. Парень лет девятнадцати, рыжий, длинный, с плечами носильщика, сидел, вытянув ноги через весь проход, и негромко пел что-то, в чём не было ни одной верной ноты. Пел он с таким удовольствием, что женщина с узлом перестала гладить узел и посмотрела на него, как смотрят на ребёнка, который наступил в лужу нарочно.
— Это песня про вдову мельника, — объяснил рыжий, перехватив взгляд Тавьера. — Ты её не узнал, потому что я пою лучше оригинала.
— Я её узнал, — сказал Тавьер.
— Врёшь. Её никто не узнаёт. Я её сам придумал вчера, — рыжий широко улыбнулся и подобрал ноги, освобождая проход. — Садись. Тут удобно, если не думать.
Тавьер сел на край скамьи. Рыжий пах потом, верёвкой и тем дешёвым лаххом, который продают у моста в бумажках. На запястье у него был намотан грязный обрывок бечёвки с узелками, и он перебирал узелки пальцами, один за другим, по кругу, как перебирают в уме долги. Тавьер знал его, как в Тэмхе знали всех, кто шумит: по голосу раньше, чем по лицу. Носильщик с нижнего рынка, тот, что поёт под мешками. Тавьер хотел спросить, зачем ему туда, но не спросил, потому что сам не хотел, чтобы спрашивали его.
Из бокового прохода вынырнул человек с кожаной папкой под мышкой и чуть не налетел на вытянутую ногу рыжего. Человек был худой, аккуратный, в сером сюртуке писаря, с гербом Тэнгорра на пуговицах: три сомкнутые ладони. Он извинился, поднял глаза, и Тавьер увидел, как в этих глазах сначала ничего не произошло, а потом произошло всё сразу.
— Тавьер?
— Рэнхан.
Они не виделись два года, может, три. В детстве они делили один хлеб и одну крышу над прачечной, где сохло бельё Мэввы и где можно было лежать на спине и смотреть, как простыни надуваются, словно паруса в стране, где никто не бывал. Потом мать Рэнхана начала срастаться со стулом, и Дом Тэнгорр взял его на службу, а вместе со службой и лахх для неё, и Рэнхан ушёл наверх, в Иммарр, и стал носить сюртуки. Он похудел. У него появилась привычка поправлять манжету, хотя манжета лежала ровно.
— Ты что здесь делаешь? — спросил Рэнхан и тут же сам понял, что вопрос глупый, и покраснел. — Ты? Туда?
— Мама, — сказал Тавьер.
Рэнхан помолчал. Поправил манжету.
— У меня тоже мама, — сказал он тихо, и это прозвучало не как жалоба и не как оправдание, а как то, что говорят друг другу двое у одной постели. Потом он похлопал по папке. — Я допуски принёс. От Дома. Уже подписанные.
— Сколько?
Рэнхан посмотрел на скамьи, на красильщицу с узлом, на братьев, на рыжего. Понизил голос.
— Не спрашивай. Тебя впишут, места ещё есть. Девять, кажется. Или восемь, если Салварр пришлёт своих после обеда.
Девять из сорока. Тавьер повторил это про себя и не почувствовал ничего, кроме того, что косяк у двери был холодным, а скамья тёплой. Где-то наверху, в Иммарре, Дома ещё весной разложили по папкам тридцать один спуск, тридцать один конец или начало, и отдали их тем, кто будет идти за наследниками и нести их поклажу, и Ойса Квелл подписала их, должно быть, в один вечер, не вставая из-за стола.
— Лёгкого тарха твоей маме, — сказал Рэнхан. Это было обычное прощание, его говорили все и всем, но Рэнхан сказал его так, будто имел в виду каждое слово. Потом он ушёл, и папка под мышкой выглядела тяжелее, чем могла быть.
Рыжий проводил его взглядом.
— Друг?
— Был.
— Друзья не бывают «были». Они либо есть, либо у них сюртук, — рыжий хмыкнул. — Меня, кстати, зовут Ляр. Но все говорят Трэнь. Не спрашивай почему, это долгая история про лошадь, колокол и мою бабушку, и в ней никто не выглядит хорошо.
— Тавьер.
— Знаю. Про тебя у входа ставят. Я поставил на тебя медяк. А на себя всё остальное, — Трэнь похлопал по карману, в котором ничего не звякнуло. — Если дойдёшь, угостишь. Если не дойдёшь, я угощу тебя там, внизу. Там, говорят, всё бесплатно.
Дверь с цветком открылась. Цветок был нарисован на ней краской, давно облупившейся, и походил скорее на чью-то растопыренную ладонь. Из-за двери вышла женщина с узлом. Она больше его не гладила. Она шла, глядя прямо перед собой, и, проходя мимо скамьи, вдруг уронила узел, и из него на пол выкатились детские башмаки, маленькие, сношенные, мёртвые, такие, какие в Ирмауне не шьют уже сто сорок лет. Она подняла их по одному, без спешки, сложила обратно и ушла. Никто ничего не сказал.
— Седьмой, — позвали из-за двери.
Кабинет оказался маленьким, меньше прачечной, в которой Мэвва когда-то работала, и после огромного зала в нём было тесно, как в кармане. Стол, два стула, шкаф с папками, и окно. Окно выходило прямо на воронку. Отсюда, с середины города, Дрэммар был виден весь, сколько его вообще можно увидеть: широкий край, ярмарочная площадь с крошечными фигурками мэйруков, присевших на корточки у самой кромки, а за ними темнота, ровная и спокойная, как вода в колодце, только колодец этот был шире улицы и глубже всего, что Тавьер мог себе представить, и он не стал пытаться. По карнизу снаружи ползла крэнна, левая кисть, старая, с распухшими суставами, и постукивала ногтем по стеклу, как стучат, когда не уверены, что дома кто-то есть. Тавьер машинально отметил: шестой палец пришит, шов грубый, работа не ваймера, а кого-то из нижних. Надо будет снять, пока не свалилась на площадь.
На подоконнике, с этой стороны стекла, стояла чашка без ручки, а в чашке цветок. Цветок был мёртвый. Совсем мёртвый, по-настоящему: стебель побурел и согнулся, лепестки высохли до бумажного шороха и стали цвета старой кожи, один упал и лежал рядом с чашкой. В Ирмауне цветы умирали так же, как всегда, и на это ходили смотреть, но мало кто держал мёртвый цветок у себя. Это было всё равно что держать дома открытую рану. Или окно, из которого дует.
— Садитесь, — сказала Ойса Квелл.
Она сидела за столом прямо, сложив руки на бумагах, и была такой, какой Тавьер её себе не представлял. Он думал, что старшая ратхина окажется старой, но она была найра, лет сорока пяти, с узким лицом и гладко зачёсанными волосами, в которых не было ни одной седой пряди, потому что у найров седины почти не бывает. Платье на ней было серое, с высоким воротом, и на воротнике у горла темнел маленький бугорок, едва заметный, как родинка. Кора. Тавьер знал это место у себя на плече и сразу узнал его у другого. Она поймала его взгляд, и он отвёл глаза.
— Ним, — сказала она, глядя в бумагу. — Тавьер. Сто семнадцатый год после Шаймарра. Крэннер. Найр. Проживаете на нижней террасе Тэмхи, над Мокрым спуском, сорок две ступени, дом с синей дверью. Всё верно?
— Дверь уже не синяя.
— Я исправлю, — сказала Ойса Квелл и действительно исправила: зачеркнула одно слово тонкой чертой и написала над ним другое. Тавьер не увидел, какое. Почерк у неё был мелкий и ровный, буквы стояли тесно, плечом к плечу, как люди, которые давно привыкли стоять рядом и не толкаться. — Чего просите?
— Тарх.
— Для кого?
— Для матери. Мэвва Ним. Сорок шесть лет. Найра.
Она записала. Потом спросила, кто будет хэйрой, кто будет держать руку, и он сказал «я», и она записала и это. Потом спросила, умеет ли он читать, и он сказал, что умеет, и она кивнула, как будто это было не так уж и важно, но нужно было спросить. Перо у неё не скрипело. Это было первое бесшумное перо во всём здании.
Потом она отложила его и подняла глаза.
— А ей больно?
Вопроса этого не было в бумаге. Тавьер видел бумагу вверх ногами и видел, что графы там кончились на хэйре. Ниже было место для подписи и ещё одна строка, совсем без заголовка, пустая. Он открыл рот и понял, что не знает, что ответить, потому что никто никогда его об этом не спрашивал. Соседи спрашивали, как она. Шимма спрашивала, сколько он ещё протянет на своих банках и чужих руках. Вурха спрашивала, спит ли он. А больно ли ей, не спрашивал никто, даже он сам, потому что ответ был слишком простой и не помещался ни в один разговор.
— Она не может лежать, — сказал он наконец. — Двадцать лет. Лёгкие срослись. Если ляжет, захлебнётся. Спит сидя, на высоком стуле, у окна. Считает вдохи. Вслух. Чтобы не забыть, как это делается. Иногда ночью сбивается и начинает сначала, и тогда… — он остановился. — Да. Больно.
Ойса Квелл ничего не записала. Она смотрела на него ещё некоторое время, и в её лице не было ни жалости, ни любопытства, а было что-то другое, сухое и внимательное, как у человека, который сверяет цифры и находит, что они сходятся, хотя очень хотел, чтобы не сошлись.
— Спасибо, — сказала она.
Потом снова взяла перо и заговорила ровно, так, как, наверное, говорила уже сотни раз, по сорок раз в год:
— Сорок человек. Девять дней, один ярус в день. Убивать нельзя, но можно отдать стене. Вы понимаете, что это значит?
— Понимаю.
— Не думаю, — сказала она без всякого выражения. — Но так отвечают все. Дальше. До дна доходят двенадцать первых. Остальные… — она чуть помедлила, и Тавьеру показалось, что она подбирает слово и не находит такого, которое можно было бы сказать вслух, — остальные не доходят. Ни Дом Ратха, ни город, ни кто-либо из участников не обязан вам помогать. Вы идёте сами и отвечаете сами. Вот здесь.
Она развернула к нему бумагу и подала перо. Перо было тёплое. Тавьер расписался, как расписывался на квитанциях за лахх, коротким крюком, и крюк вышел кривым, потому что рука у него вдруг перестала его слушаться, как слушаются, наверное, только руки на полках: делала то, что помнила, а не то, что он хотел.
Ойса Квелл посмотрела на подпись, промокнула её, но бумагу к себе не забрала. Она лежала между ними.
— До рассвета третьего дня, — сказала ратхина, — бумагу можно забрать назад. Никто об этом не узнает. Я вычеркну так, что следа не останется. Вас не будут считать трусом, потому что никто не будет знать, что вы приходили. Ставки у входа сгорят, только и всего.
Тавьер смотрел на неё и вспоминал, как Шимма сказала в «Хэнниш», ещё не убрав со стойки миску с остывшим молоком, из которого Шарш уже никогда не будет пить: она добрая, это хуже всего. Тогда он не понял. Теперь понял. Ойса Квелл предлагала ему ровно то, что он умел лучше всего на свете: отойти в сторону, стать незаметным, отпустить. Она предлагала это вежливо, сухо и от всего сердца, и именно поэтому ему захотелось согласиться так сильно, что заныли зубы.
— Не надо, — сказал он.
— Хорошо, — ответила она так же ровно, как отвечала на «дверь уже не синяя». Забрала бумагу, положила сверху стопки. Стопка была невысокая. Под ней, в ящике стола, оставалась щель шириной в палец: ящик был задвинут не до конца, и из щели выглядывал угол листа, исписанного не тем почерком, каким она заполняла допуски. Строки там были короткие, неровные, с пустыми местами между ними, как бывает, когда пишут не для того, чтобы кто-то прочёл. Тавьер разобрал только конец одной строки, потому что его глаз, привыкший искать в темноте шевеление, цеплялся за всё, что торчало: «…а ростом всё с тот же порог».
Ойса Квелл задвинула ящик коленом, не опуская глаз, плавно, словно поправила складку платья.
— Цветок, — сказал Тавьер, не очень понимая, зачем говорит. — Он умер.
— Он закончился, — поправила она. — В позапрошлый Сулэйн. Мне его принесли. Я не стала выбрасывать.
— Я тоже ничего не выбрасываю.
— Я знаю, — сказала Ойса Квелл. — Вы крэннер.
На мгновение ему показалось, что сейчас она улыбнётся, но она не улыбнулась. Она посмотрела на его левое плечо, туда, где под рубашкой и курткой лежало пятно, и посмотрела дольше, чем смотрят на плечо, на котором ничего нет. Тавьер почувствовал этот взгляд кожей, как чувствуют сквозняк.
— Вам холодно? — спросила она. — Вы всё время держитесь за плечо.
Он опустил руку. Он не замечал, что держится.
— Нет.
— Хорошо, — снова сказала она и что-то отметила в той самой строке без заголовка, внизу, коротко, одним движением. Он не разглядел что. Потом подняла голову. — Участники едят в «Ваммэ», с сегодняшнего вечера и до спуска. Там кормят бесплатно. Хозяин задаст вам один вопрос у двери. Отвечайте честно, иначе вам принесут то, что вы заслужили, а не то, что хотели. Спуск на рассвете третьего дня. Колокол вы услышите. Его слышат все.
Она встала, и он понял, что пора уходить, и тоже встал, и стул под ним скрипнул, единственный звук в этой комнате, если не считать стука крэнны по стеклу. У двери он обернулся. Ойса Квелл стояла у окна, спиной к нему, и смотрела вниз, на воронку, и мёртвый цветок в чашке был ровно на уровне её руки. Она не трогала его. Она просто стояла рядом с ним, как стоят рядом с тем, кто спит, когда боятся разбудить.
— Спасибо, что спросили, — сказал Тавьер. — Про больно.
Она не повернулась.
— Меня об этом никто не просил, — ответила Ойса Квелл, и он так и не понял, что она имела в виду: что спрашивать её не просили или что её саму никто не спрашивал.
В коридоре было шумно. Трэня на скамье уже не было, его голос, фальшивый и счастливый, доносился откуда-то из глубины здания, из-за другой двери, где, по всей видимости, его тоже о чём-то спрашивали, и он отвечал песней. Братья спорили уже не шёпотом. Старик-лэйн с восьмым номерком спал сидя, открыв рот, и номерок лежал у него на языке.
В конце коридора, там, где он поворачивал к выходу, стояли весы. Тавьер видел такие на рынке: две медные чаши на цепях, большие, в каждую поместился бы ребёнок, если бы в Ирмауне было столько детей, чтобы их взвешивать. Рядом с весами стоял ратхин, полный, лысый, с рыжими от чернил пальцами, а на латунной табличке над его головой было вырезано правило, старое, с полустёртыми буквами: «Не больше, чем унесёшь сам за девять дней». Одна чаша была пуста, на другой лежали гири, а между ними, загородив проход целиком, стояла девушка в плаще.
Плащ был невозможный. Он был тёмно-синий, тяжёлый, до пола, и снаружи по всему подолу шла вышивка серебром: не узор, а много маленьких узоров, разных, каждый своей рукой, птица, ключ, ладонь, какие-то буквы, колесо, лестница, и ни один не повторялся. Изнутри плащ был подбит чем-то, что шуршало и звенело одновременно. Плащ весил, судя по лицу ратхина, как хороший мешок муки.
— Это не поклажа, — говорила девушка. — Это одежда. Одежду не взвешивают. Вы же не взвешиваете мои уши.
— Уши у вас одежда? — спросил ратхин устало, и Тавьер понял, что разговор идёт давно.
— Уши у меня свои. А плащ мне сшили тридцать человек, и если я его оставлю, то я оставлю тридцать человек, а их я не унесу и подавно, так что, если рассуждать честно, я несу меньше, чем могла бы. Вы должны мне скидку.
— Снимите, пожалуйста, и положите на чашу.
— Не сниму, — сказала девушка и тут же, не меняя голоса, заговорила сама с собой, громко, деловито, как торгуются на рынке, где обе стороны один человек: — Ладно. Хорошо. Если он скажет, что больше половины меня, я выпорю из подола тётину птицу. Нет, птицу нельзя, тётя заплачет. Выпорю колесо. Колесо дядино, дядя не заметит, он думает, что колесо его прадеда. Если скажет, что больше двух третей, выпорю колесо и лестницу. Если скажет, что больше меня целиком, то я не знаю. Тогда я его поцелую, и он собьётся.
Ратхин покраснел до самой лысины.
— Барышня Веш…
— Покажу, — решительно сказала девушка. — Вот смотрите. Тут почти ничего нет.
Она взялась за полы обеими руками и крутанулась на месте, распахивая плащ, чтобы показать подкладку, и Тавьер, который в эту секунду проходил за её спиной, вжимаясь в стену, как привык проходить мимо всего, что занимает много места, успел увидеть, что подкладка изнутри вся расшита маленькими кармашками, а из кармашков торчат пряди волос разных цветов, сухие травы, кусочки чего-то белого, похожего на зубы, и один-единственный колокольчик. Потом плащ, разогнанный всей тяжестью тридцати человек, описал полный круг и ударил его в грудь, как дверь, распахнутая сквозняком.
Он упал. Упал глупо и сразу, спиной на каменный пол, так что из него вышибло весь воздух, и на мгновение он, как мать, забыл, как это делается: вдохнуть. Колокольчик в подкладке звякнул один раз, тонко, и замолк. Над ним, очень высоко, под потолком, скрипели перья.
Потом между ним и потолком появилось лицо. Круглое, живое, с острым носом и встрёпанной чёлкой, без единого пятна коры, лицо человека, на которого всю жизнь смотрели, и который поэтому научился смотреть в ответ. Девушка стояла над ним на коленях, всё ещё в плаще, и плащ лежал вокруг них обоих, как палатка.
— Ой, — сказала она. — Нет. Подождите. Не вставайте. Сколько пальцев?
Она показала ему ладонь, растопырив все пять.
— Пять, — сказал Тавьер, когда вернулся воздух.
— Правильно, — она выдохнула с таким облегчением, будто это был трудный вопрос. Потом повернулась к ратхину, не вставая с колен. — Видите? Плащ лёгкий. Человека с ног сбивает, а сам ничего не весит. Запишите: одежда.
6. Запах сорока детств
«Ваммэ» стояла на самом краю ярмарочной площади, так близко к Дрэммару, что задняя стена у неё была общая с бортиком шахты, и в сильный ветер посуда на полках начинала тихо звенеть, отзываясь чему-то внизу. Снаружи это был обыкновенный низкий дом с закопчённой трубой и вывеской без букв: на доске была нарисована миска, а над миской три волнистые черты пара. Буквы там когда-то были, но их соскоблили, потому что каждый, кто входил, всё равно читал на доске своё.
У двери стоял хозяин.
Звали его Тумм Оссэ, и он был эрн, такой старый, что о его возрасте в Тэмхе не спорили, как не спорят о возрасте лестниц. Он был огромный, рыхлый, в белом переднике до пола, и правая рука у него давно срослась с деревянным половником: черенок ушёл в ладонь, а дерево у края запястья потемнело, пошло тонкими трещинками и переходило в кожу так плавно, что нельзя было сказать, где кончается одно и начинается другое. Этой рукой Тумм пробовал всё, что варил, прямо из котла, и, говорят, чувствовал вкус половником лучше, чем языком. Левой рукой он придерживал дверь.

