Читать книгу «Шаймарр. Том 1. Дрэммар» (Карина Седова) онлайн бесплатно на Bookz (13-ая страница книги)
«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»
«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»
Оценить:

3

Полная версия:

«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»

Она остановилась у стены, не дотрагиваясь, и стояла, наклонив голову, слушая.

— Хэлса, — сказал кто-то. — Хэлса, не стой.

Она подняла руку, не оборачиваясь: тихо. Она слушала одно «ма-ам» среди тысячи. Тавьер не знал, как она его различила. Он слышал только лестницу, бесконечную, по которой никто не может дойти. А она различила. Она стояла у одного лица в стене, молодого, мужского, совсем не сглаженного, с тёмными бровями и родинкой над губой, лежавшего на ладонь под поверхностью. Лицо открывало рот. Ма-ам.

— Двадцать лет, — сказала Хэлса. Голос у неё был ровный, как у человека, который много раз повторял про себя эти слова и теперь просто их читает. — Двадцать лет назад он пошёл в Гуррэн, чтобы мне был тарх. Я ему не велела. Он пошёл. Мэйрук сказал, его отдали стене на третьем ярусе. Я двадцать лет записывалась на допуск. — Она чуть-чуть улыбнулась. — Мне двадцать лет говорили: тётка, вам сто двадцать лет, куда вам. А в этом году Ойса Квелл подписала. Она спросила, зачем мне. Я сказала. Она подписала.

— Хэлса, — сказала Кэрра. — Хэлса, милая. Ты же не знаешь, он ли это. Они все одинаково зовут.

— Не одинаково, — сказала Хэлса.

Она подняла свою красную, растрескавшуюся руку и положила ладонь на стену, на щёку молодого лица с родинкой.

Стена приняла её не сразу. Сначала она просто стала мягче под ладонью, потом теплее, потом поверхность прогнулась, как прогибается подушка, и рука Хэлсы ушла в неё по запястье. Лицо в стене повернулось к ладони. Потёрлось о неё щекой. Тавьер видел это, сквозь тонкую, как кожица на молоке, поверхность: щека в стене прижалась к ладони, и рот открылся, и «ма-ам» из него стало другим. Без обиды. Только второй слог вниз, тихо, как выдох.

Кэрра шагнула к ней. Старик в одеяле перегородил ей дорогу своей палкой, молча.

— Иди, рыбница, — сказала Хэлса, не оборачиваясь. — Я дошла.

И шагнула в стену. Не упала. Шагнула, как шагают в тёплую воду, когда наконец решились, всем телом сразу, лицом вперёд, к нему. Стена сомкнулась над ней мягко, без звука. Тавьер видел её ещё несколько вдохов: она лежала в стене рядом с молодым лицом, щекой к щеке, и стена медленно, привычно, подтыкала её со всех сторон. Потом свет её стал таким же тусклым, как у всех. Потом её стало не отличить.

Двое голосов в стене в том месте звали теперь разное. Один «ма-ам». Другой короче, без второго слога. Тавьер не разобрал, что.

— Тридцать семь, — сказал кто-то сзади.

Его попросили замолчать.

Они шли дальше. Тавьер шёл и смотрел под ноги, потому что не мог смотреть на стены, и думал о том, что это неправда, что так не бывает, что она не могла узнать, что все зовут одинаково. Он думал о том, что Хэлса двадцать лет записывалась на допуск. Он думал о матери на табурете у окна, и о том, как она ни разу не сказала ему ни «не ходи», ни «иди». Он думал, что если бы он лежал в стене, он не знал бы, кого звать. Он думал, что знал бы.

Голос заговорил с ними там, где коридор поворачивал.

Не «ма-ам». Слова.

— Эй, — сказала стена слева. Голос был молодой, мужской, хрипловатый, такой, каким говорят парни с нижних улиц, когда хотят казаться старше. — Эй. Вы сверху? Вы с Тэмхи?

Все шли не останавливаясь, все смотрели вперёд, и никто не ответил, потому что старик в одеяле сказал: кто ответит, того позовут. Все, кроме Трэня.

— С Тэмхи, — сказал Трэнь. — С Кривой.

— Не отвечай, — сказал Тавьер.

— С Кривой? — Голос в стене оживился. Тавьер увидел его: лицо почти у самой поверхности, молодое, курносое, с оттопыренными ушами, которые стена ещё не успела сгладить, лет двадцать, не больше. — С Кривой? Ты чей?

— Бик. Ляр Бик.

— Мелкий Бик? — Лицо в стене расплылось в улыбке, и стена над ним натянулась. — Который орал? Который под окнами орал, и тётка Хоба его водой поливала? Ты?

Трэнь остановился. Тавьер дёрнул его за рукав, и он пошёл, но медленно, боком, лицом к стене, и стена с лицом плыла рядом, не отставая, как плывёт рядом с лодкой рыба.

— Я, — сказал Трэнь. — А ты кто?

— Лэтт. Лэтт Сэйвин, с угла, где пекарня. Не помнишь? Ну, ты мелкий был. Тебе было восемь, что ли. Я тебе свистульку вырезал. Из ивы. Ты в неё дул и всем мешал.

Трэнь шёл боком. Лицо у него было странное, Тавьер никогда его таким не видел: без шутки.

— Помню свистульку, — сказал Трэнь. — Тебя не помню. Свистульку помню. Я её потерял.

— Ну и правильно, — сказал Лэтт. — Она плохо свистела. Слушай. Слушай, Бик. Ты наверх пойдёшь?

— Я вниз иду.

— Ну, потом. Потом наверх. Победишь, тебя по Эмхарскому ходу выведут. Мне говорили. Слушай. Передай наверх. Дорну. Дорну Кейлу, который пекарь, на углу. Мы вместе шли, одиннадцать лет назад. Он меня тут оставил. Ну, не оставил. Я встал. Мне надо было, ну, я встал, а он пошёл. Он, наверно, думает. — Лицо в стене моргнуло, медленно, как моргают под водой. — Одиннадцать лет думает. Скажи ему, что я не злюсь.

Тавьер шёл рядом и держал Трэня за рукав и смотрел в пол, и пол был тёплый и мягкий, и уходил вниз.

— Скажи, что я не злюсь, — повторил Лэтт. — Скажи, пусть не думает. Мне тут нормально. Тут, знаешь, все поют, никто в ноты не попадает. Тебе бы тут понравилось. — Он засмеялся, и смех в стене был глухой, как из-под одеяла. — Скажешь?

— Дорн Кейл, — сказал Трэнь. — Это который пьёт?

— Пьёт?

— Ну, пекарь на углу. Он пьёт. Он одиннадцать лет пьёт, у него хлеб сырой в середине, вся Кривая знает, мы у него не берём. Он вечером сидит на ступеньках пекарни и смотрит в сторону шахты, и если к нему подойти, он говорит «отойди, ты мне свет загораживаешь», а там никакого света нет.

Лицо в стене долго молчало. Коридор поворачивал, и стена с лицом поворачивала вместе с ним.

— Скажи ему, — повторил Лэтт тихо.

— Скажу, — сказал Трэнь. — Не скажу. Спою. Встану под окном и спою, пока не выйдет. Он у меня выйдет. У меня все выходят, чтобы я замолчал.

— Ну и хорошо, — сказал Лэтт и закрыл глаза.

Стена повернула, лицо уплыло назад, и через десять шагов среди тысячи «ма-ам» Тавьер уже не мог различить, какое из них его.

Трэнь шёл рядом, и молчал, и это было хуже стены.

— Ты не должен был отвечать, — сказал наконец Тавьер.

— Знаю.

— Тебя могли позвать.

— Знаю. — Трэнь шмыгнул носом. — Не позвали же.

Через двести шагов он снова пел, вполголоса, «ни одной вверх», и Кэрра шикала на него, и Ульма шла рядом и улыбалась, и Тавьер думал, что всё, обошлось, и что надо было, наверное, тоже что-нибудь сказать Лэтту, и что он никогда никому ничего не говорит.

Перед самым выходом с яруса Тавьер сделал то, что делал всю жизнь.

Он не собирался. Он шёл, смотрел в пол, слушал лестницу. А у самой стены, у пола, где стена переходила в пол мягким валиком, лежала рука. Обычная, человеческая, мужская кисть, отдельная, крэнна. Видимо, отвалилась от кого-то из тех, кого стена укладывала, или от кого-то из них, тридцати семи, сегодня, сейчас. Рука лежала на мягком валике ладонью вверх и медленно сжималась и разжималась. Как дышит во сне.

Семнадцать лет Вурха Тенн учила его: подними. Не оставляй. Ничего не выбрасывай. Его руки сделали это сами. Он присел, протянул ладонь, медленно, снизу, как к чужой собаке, и в ту секунду, когда его пальцы коснулись чужих, стена под его правой ногой стала мягкой.

Нога ушла в неё по щиколотку. Сразу. Без звука, без рывка, мягко, как уходит нога в тёплое тесто. И стена сомкнулась вокруг сапога, плотно, со всех сторон, и потянула. Не сильно. Терпеливо. Как тянут к себе ребёнка, который не хочет ложиться спать.

Ма-ам, сказала стена у самого его уха.

Тавьер дёрнулся. Стена держала. Он рванул ногу, и стена подалась за ней и снова взяла, глубже, выше, по середину голени, и он почувствовал сквозь кожу сапога, как его ощупывают, как трогают щиколотку, бережно, всеми пальцами, как трогали каблук на хэссе. Только здесь это были не руки. Это была стена. Она знала, что делает. Она делала это сто сорок лет.

Кто-то кричал. Ульма кричала его имя. Кэрра схватила его за плечи. Стена тянула.

И тогда тело сделало то, что умело лучше всего. Он не решал. Он даже не подумал. Ступня внутри сапога сама сжалась, вытянулась, носок вниз, пятка вверх, и он вынул ногу из сапога, как вынимают руку из чужой ладони, тихо, одним движением, и отпустил.

Кэрра рухнула назад, на спину, с ним в руках. Он лежал на ней, на её двух куртках, босой на правую ногу, в мокром до колена шерстяном носке, и смотрел, как стена забирает его сапог. Старый, дырявый, со сбитым каблуком, тот, который он носил шесть лет и в котором обошёл каждую улицу Тэмхи. Стена втянула его медленно, подоткнула, разгладила. Под поверхностью, на палец в глубине, сапог лежал на боку, как спящий щенок. Рука, которую он хотел поднять, лежала рядом с ним. Ладонью вверх.

— Отпустил, — сказал Тавьер вслух. Он не знал, кому.

— Ну и правильно, — сказала Кэрра под ним, тяжело дыша. — Ну и молодец. Слезь с меня, тощий, ты мне всю рыбу в кармане раздавил.

Ульма стояла над ними. Она ничего не сказала. Она протянула ему руку, и он взял её, и встал, и на правой ноге у него был только мокрый носок, и в дырке на большом пальце виднелась кожа.

Сапог ему дал Сэнхар Тэнгорр.

Не сам. На ночёвке, у выхода с яруса, где коридор упирался в низкую каменную площадку, а за ней начиналась темнота четвёртого, один из его людей, тот, что пошире, подошёл к костру, молча поставил перед Тавьером один сапог, новый, чёрный, из толстой кожи, с гладкой, нетронутой подошвой, и так же молча ушёл. Тавьер смотрел на сапог и не трогал его.

Сэнхар сидел за ширмой, и свеча за ширмой горела. Его голос был ровный, вежливый, негромкий, и его было хорошо слышно.

— Это не подарок, — сказал Сэнхар. — Завтра четвёртый ярус. Там дверь. Говорят, её надо держать, пока проходят остальные. Говорят, крэннеры умеют держать то, что сжимается. — Пауза. — Мне нужно, чтобы вы были обуты, Ним.

Тавьер надел сапог. Он был ему впору, почти. Чуть свободен в пятке, чуть жёсток в подъёме. Подошва была гладкая, как стекло. Тавьер долго тёр её о камень, пока не стёр с неё блеск, и всё равно она была гладкая.

Кэрра храпела. Ульма спала. Трэнь не спал, лежал на спине и смотрел вверх, в темноту, и тихо, без голоса, шевелил губами: сочинял, наверное, второй куплет, а может, то, что споёт Дорну Кейлу под окном.

Лэйн Бэлл подсел к их костру поздно, когда угли уже почти погасли. Он подсел молча, обхватив руками колени, и Тавьер подумал, что ему просто холодно, у него одна нога в тряпке, и подвинулся. Бэлл долго смотрел назад, в коридор, откуда они пришли, туда, где тысяча голосов спускалась по бесконечной лестнице, ма-ам, ма-ам.

— Слушай, — сказал Бэлл. — Ты крэннер. Ты знаешь. За нами идёт старуха.

Тавьер не ответил.

— С самого входа идёт, по нашим следам, — сказал Бэлл. — Я утром видел, на хэссе, когда обернулся сверху. Ехала по рукам на тележке, и руки её несли. Как старика того несли, только к нам. А сейчас, вон, слышишь? — Он поднял палец.

Тавьер слушал. Ма-ам. Ма-ам. Лестница, по которой никто не может дойти. И под ней, далеко, наверху, в начале коридора, едва слышно, так тихо, что это мог быть стук собственного сердца, что-то железное раз за разом стукало о камень. Как колесо. Как колесо, которое скатывают по ступеням.

— У неё пять рук, — сказал Бэлл. — Я считал.

1

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner