Читать книгу «Шаймарр. Том 1. Дрэммар» (Карина Седова) онлайн бесплатно на Bookz (12-ая страница книги)
«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»
«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»
Оценить:

3

Полная версия:

«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»

— Тихо. Там стало тихо. Шорох кончился. Весь.

И тогда это услышала вся Тэмха.

Тишина поднялась из шахты, как поднимается из погреба холод, когда открывают крышку. Она вышла через бортик, прошла по площади, разлилась по нижним улицам, по водостокам, по лестницам, и везде, куда она приходила, крэнна замолкала. Под мостовой, у тёплых стен прачечных, в канавах за красильнями, на подоконниках, в мешках у крэннеров, всюду, где сто сорок лет без перерыва, ночью и днём, шуршали, скребли, постукивали пальцы, отпавшие от хозяев, стало тихо. Все разом. Не по одной, не постепенно, а так, как замолкает зал, когда на сцену выходит тот, кого ждали.

В Ирмауне не знают тишины. Так говорят. Той ночью Ирмаун узнал её на сорок ударов сердца, и потом многие, кто это слышал, рассказывали, что ничего страшнее в жизни не помнят, хотя ничего не случилось, просто стало тихо. Старухи в Тэмхе хватали себя за горло, проверяя, всё ли ещё дышат.

У бортика, чуть левее мэйруков, стояла низкая тележка на железных колёсах. Шимма видела её весь вечер краем глаза и не обращала внимания, потому что тележка стояла тихо, а тележка Вурхи Тенн тихо не стояла никогда. Сейчас Вурха подняла голову. Это было почти невозможно: шея у неё сто лет как вросла в плечи, в корку, которая шла от рёбер до подбородка, и чтобы посмотреть вверх, ей приходилось откидываться всей бочкой. Она откинулась. Её маленькая третья рука, та, что выросла сама из-под лопатки, медленно, неуверенно вытянулась и показала пальцем вниз, в шахту, как показывала дорогу ученикам.

— Ушёл, — сказал мэйрук. — Один. Под хэсс. Палки больше нет.

Внуки Модда стояли не двигаясь. Шимма не смотрела на них. Она смотрела в свою книгу, на строчку, где мелким почерком, огрызком карандаша, было записано: «Модд, Сэйр, Кожевенная, три внука, по три, один к двумстам, бабка ступенька». Она взяла карандаш. Облизала. Подержала над строчкой. И не стала вычёркивать.

— Ставка сгорела, — сказала она, не поднимая головы. — Деньги верну.

Табурет за её спиной шевельнулся. Шимма Фро не возвращала денег. Это знала вся Тэмха, это было записано у неё над стойкой, на доске, мелом, в той же раме, где раньше висела цена на кислое тёмное: «Шимма Фро денег не возвращает». Она не возвращала их вдове красильщика, которого в прошлом году шахта взяла на третьем ярусе. Она не вернула их собственному брату. Она сунула руку под плед, достала кошель, отсчитала девять монет и положила их на доску, в ряд.

— Бабке скажите, — сказала она, — пусть больше не прислушивается.

Старший внук взял монеты. Он смотрел на неё, и губы у него дрожали, и он хотел сказать что-то, и не сказал, и только кивнул, глубоко, по-дедовски, как кивают, когда извиняются. И три лысые головы ушли в толпу, наклонённые вперёд, ставя ноги чуть в сторону.

— Поёт, — сказал мэйрук.

Площадь качнулась.

— Девушка. Поёт. — Он помолчал, слушая. — Лестничную. Ту, что в Иммарре поют, когда шорров носят.

— Веш! — крикнул кто-то. — Девочка Веш!

— Тихо! — крикнули ему со всех сторон, и это было смешно, что на площади, где слушают, как молчит шахта, кричат «тихо», и кто-то фыркнул, и на него тоже зашикали.

Девочка Веш пела, и мэйрук передавал наверх не слова, а только то, что она поёт и что хэсс не шуршит. Хэсс молчит иначе, сказал он. Не как над стариком. Слушает. Шимма не знала, как он отличает одну тишину от другой, и не стала спрашивать, потому что за сто семьдесят лет поняла, что ответы мэйруков всегда хуже вопросов.

Песня там, внизу, кончилась. Мэйрук долго молчал. Потом его плоские уши дрогнули, и он сказал так, будто сам не верил:

— Хлопают.

Никто не понял.

— Хлопают, — сказал мэйрук громче. — Руки. Внизу. Весь хэсс. Хлопают ей.

И площадь у края Дрэммара, полная эрнов и найров, торговцев урнами, крэннеров, красильщиков, лаххеров, пьяных, трезвых, тех, кто пришёл ставить, и тех, кто пришёл смотреть, как ставят, сначала замерла, а потом кто-то, Шимма так и не узнала кто, неуверенно свёл ладони. Хлопок. Один. Потом ещё. Потом рядом. И через десять ударов сердца вся площадь хлопала, неумело, вразнобой, кто чем мог: эрны со сросшимися пальцами хлопали ладонью о колено, шорры, которых внуки привезли на тележках, хлопали веками, кто-то бил ложкой о котёл. Хлопали девушке, которую никто из них не видел, которая пела им утром, а они услышали только ночью, и хлопали рукам, которые ей хлопали, и, может быть, сами не знали, кому.

И где-то под ногами, в водостоке у бортика, в темноте, что-то маленькое и мокрое хлопнуло в ответ. Два раза. И затихло.

А потом крэнна в Тэмхе снова зашуршала, вся сразу, как вода, когда снимают запруду, и Ирмаун снова стал Ирмауном.

Шимма не хлопала. Она писала. Девочка Веш, один к сорока. Девочка Веш, один к двадцати пяти. Носильщик, без изменений. Тощий, один к двадцати. Потом она подняла голову, чтобы позвать следующего, и увидела, что тележка Вурхи у бортика разворачивается.

Вурха разворачивалась медленно, со скрипом, упираясь двумя своими руками в кожаных накладках в камень, и железные колёса скребли по площади, и люди расступались, не глядя, потому что хлопали. Вурха не хлопала. За весь вечер она не сказала ни слова, а Вурха Тенн, которая ругалась на мостовую, на ветер, на собственные колёса, на крэнну, на лаххеров и на мэйруков, которая ругала собственную левую руку за то, что та ругается, не молчала за всю жизнь ни одного вечера. Шимма знала её сто сорок лет, и сто сорок лет они друг друга терпеть не могли, и ни одна из них не пропустила ни одного Гуррэна, чтобы не встать у бортика рядом с другой и не сказать что-нибудь мерзкое про участников.

— Вурха, — сказала Шимма.

Вурха не обернулась. Тележка выкатилась с площади на нижнюю улицу, громыхая, и только чужая левая рука, рука возчика, пришитая у плеча грубыми ваймерскими стежками, поднялась над корой и показала Шимме Фро то, что показывала всем. Как привет. Как всегда.

Шимма посмотрела ей вслед. Потом опустила глаза в книгу. Потом на плед, на колени, где ничего не лежало. Рука её снова пошла вниз, гладить, и на этот раз она не стала её останавливать.

— Следующий, — сказала она.

Пэлла Дронн поднималась по сорока двум ступеням так, как поднималась всегда, наклонившись вперёд, против ветра, которого не было, со своим сложенным крылом на спине, и на седьмой ступени та скрипнула под ней, как скрипела под всеми. Она торопилась. Она несла новость, а новость у кэйны портится быстрее, чем рыбная похлёбка: через час её будет знать весь склон, и тогда какой от неё толк.

Окно Мэввы было открыто, как договаривались. Свет в нём не горел.

— Мэвва, — сказала Пэлла с лестницы. — Мэвва, ты не спишь, я знаю, ты никогда не спишь, слушай, что было, ты не поверишь, девочка Веш…

Она открыла дверь и замолчала.

Мэвва стояла.

Пэлла Дронн знала Мэвву Ним двадцать шесть лет и за последние двадцать ни разу не видела её на ногах. Мэвва сидела. Мэвва сидела на высоком табурете у окна днём и ночью, спала сидя, ела сидя, вязала сидя, и когда Пэлла приходила обтирать её, то обтирала на табурете, а ещё она так и не узнала, какого Мэвва роста, потому что ни разу не видела её выпрямившейся. Оказалось, высокая. Выше Пэллы на голову. Мэвва стояла посреди кухни, держась обеими руками за спинку стула, и вокруг неё на полу, кольцами, лежал шарф. Он не был на ней. Она из него вышла, как выходят из воды, и он лежал у её ног, тёмно-красный, болотный, песочный, синий с белыми крапинами, и спицы торчали из него, брошенные посреди петли.

— Ты что, — сказала Пэлла шёпотом. — Ты что делаешь.

— Сто девятнадцать, — сказала Мэвва. — Я стучала.

— Я была на площади.

— Я знаю. Сто двадцать. Я стучала ложкой, долго, потом поняла, что ты на площади. — Она дышала коротко, с присвистом, и на каждом пятом вдохе внутри у неё что-то влажно щёлкало. — Посмотри туда.

Пэлла посмотрела, куда та кивнула. За занавеской, в комнате Тавьера, было темно, и сначала она ничего не поняла. Потом поняла, что не так. Там было тихо.

Она отодвинула занавеску. Сорок три банки стояли на полках вдоль стены, и в каждой была рука, и ни одна рука не стучала. Пекарь не мял тесто. Ключница не пыталась открыть крышку. Тётка Хадда на верхней полке ничего не щипала. Все сорок три лежали на дне своих банок в мутной воде с лаххом и солью, и все сорок три лежали ладонями вверх. Раскрытые. Пальцы чуть согнуты. Так держат руки под дождём. Так держат, когда слушают.

Пэлла кормила шорров пятьдесят шесть лет и не боялась ничего, что живёт в Ирмауне. Она взяла с полки ближайшую банку, ту, где лежал Малой, детская ладошка из канавы за красильнями, и встряхнула её, и Малой качнулся в воде, перевернулся и снова лёг ладонью вверх. Как стрелка, которая находит одну сторону.

— Давно? — спросила она.

— Когда на площади стало тихо, — сказала Мэвва. — Сто двадцать шесть. Они все разом. Я четырнадцать лет слышу, как они стучат. Я засыпаю под это. — Она помолчала, поморщилась, сбилась, нашла место. — Сто двадцать семь. Потом на площади хлопали, я слышала. А они не хлопали. Они так и лежат. Пэлла. Выведи меня на крыльцо.

— Ты двадцать лет…

— Я тебе говорила. Выведи меня на крыльцо.

Пэлла поставила банку. Пэлла подошла. Она нагнулась к шарфу, чтобы поднять его, накинуть Мэвве на плечи, потому что ночь была холодная, поздняя осень, и с шахты тянуло, и Мэвва без шарфа не была никогда, Пэлла даже не знала, какие у неё плечи.

— Не надо, — сказала Мэвва. — Он тяжёлый. Сегодня он мне тяжёлый.

Они шли до двери сто сорок вдохов. Пэлла считала вместе с ней, вслух, потому что иначе Мэвва сбивалась, а сбиваться ей было нельзя. Мэвва держалась за неё, за крыло, за плечо, и Пэлла чувствовала, какая она лёгкая, лёгкая, как бельё, когда его снимают с верёвки, пустая внутри, будто там, где у людей лёгкие, у неё было сложенное полотенце. Порог. Крыльцо. Пэлла усадила её на ступеньку, на верхнюю, и села рядом.

Тэмха лежала внизу, террасами, огоньками, до самой площади, до костров мэйруков, до тёмного круга, где земля кончалась. На всех крыльцах сидели люди. Пэлла раньше не замечала, как много в Тэмхе крылец и как на них много сидит. Кто вынес табурет, кто сидел на корточках, кто был крыльцом. Через улицу, на её собственном крыльце, старый Обб, который давно стал ступенями, медленно разлепил глаза, посмотрел на них, узнал Мэвву, которую не видел на улице двадцать лет, и сказал своим глубоким, деревянным голосом:

— А вот когда я торговал верёвками…

— Знаем, Обб, — сказала Пэлла. — Спи.

— …верёвки были хорошие, — сказал Обб и закрыл глаза.

Мэвва смеялась. Тихо, со свистом, держась за грудь, и смех у неё сбивал дыхание, и Пэлла испугалась, и стала считать за неё, сто семьдесят, сто семьдесят один, а Мэвва махнула на неё рукой.

— Рассказывай, — сказала она. — Что там было. Всё.

Пэлла рассказала всё. Про палку и «простите». Про тишину. Про девочку Веш и лестничную песню. Про хлопки. Про то, что мэйрук слышал, как говорил кто-то молодой, тихо, и все молчали, и про то, что Шимма подняла тощего до одного к двадцати, и Пэлла теперь, если что, перекроет себе крышу над Оббом и, может, ещё останется.

— Шимма говорит, это он их учил, — сказала Пэлла. — Как ходить по рукам. Мэйрук слышал «по-разному» и «не в такт». Кто ж ещё про руки знает.

Мэвва долго молчала. Потом сказала:

— Он с детства ходит как попало. Через ступеньку, потом две подряд, потом боком. Я ему говорила, что ноги переломает. — Она улыбнулась в темноту. — А он говорил: мама, я так нарочно, чтобы лестница не привыкла.

— Лестница?

— Он маленький думал, что лестница живая и может выучить, как он ходит, и подставить ногу. — Мэвва закрыла глаза. — Я ему говорила, что это глупость. Я ему говорила.

Пэлла посмотрела на неё и вдруг поняла то, от чего у неё похолодела спина под крылом. Мэвва не считала. Уже давно, уже несколько вдохов, может, десять, может, больше. Она сидела на крыльце с закрытыми глазами, без шарфа, в холодном ветре с шахты, и дышала, и не считала, и дыхание у неё было не ровное, не хорошее, со свистом, со щелчком на каждом пятом, но оно было.

— Мэвва, — сказала Пэлла. — Ты сбилась.

— Я не сбилась, — сказала Мэвва, не открывая глаз. — Я слушаю.

Внизу, по нижней улице, громыхая железными колёсами по мостовой, катилась тележка. Пэлла узнала её по звуку раньше, чем увидела: весь склон знал этот звук, с ним просыпались и под него засыпали сто лет все, у кого в доме был крэннер или кто когда-нибудь терял палец. Тележка катилась быстро, быстрее, чем Пэлла когда-нибудь видела, и не останавливалась у водостоков и не подбирала ничего, и та, что на ней сидела, не ругалась.

Мэвва открыла глаза.

— Вурха, — позвала она.

Голос у неё был слабый, и ветер его отнёс, а может, нет. Вурха Тенн не подняла головы. Тележка прогрохотала под их крыльцом, мимо крыльца Обба, свернула за угол, к каморке крэннеров под прачечной, и звук её стал глуше, а потом затих.

— Она за ним пойдёт, — сказала Мэвва.

— Куда ей, — сказала Пэлла. — Она ж бочка на колёсах. Она по лестнице с террасы на террасу пятьдесят лет не спускается, её Тавьер возит по пандусу.

— Она пойдёт, — сказала Мэвва. — Двести. Двести один. Отведи меня обратно. Я хочу вязать.

Вурха Тенн жила под прачечной на Мокром спуске, в каморке, которую когда-то, сто сорок лет назад, в первую осень после Шаймарра, когда руки впервые поползли по улицам и никто ещё не знал, что с ними делать, она заняла сама, без спроса, потому что там была тёплая стена. Вдоль стены стояли ящики. Над дверью висел нож.

Она вкатилась внутрь и не зажгла света. Свет ей был не нужен. Она знала здесь каждый ящик на ощупь, каждый гвоздь, каждую трещину в полу, по которой колёса вздрагивали, и каждую руку в каждом ящике по тому, как та шуршит. Руки в ящиках не шуршали. Они лежали ладонями вверх, все до одной, как лежали с той минуты, когда на площади стало тихо, и не перевернулись, когда шорох вернулся.

— Ну, — сказала им Вурха. Это было первое слово за вечер, и голос у неё был сиплый, как у человека, который долго кричал, хотя она не кричала. — Ну и чего. Чего уставились. Сама знаю.

Чужая правая рука, рука игрока, перестала катать по колену камешек и легла ей на колено ладонью вверх, как все. Вурха посмотрела на неё.

— И ты туда же, — сказала она.

Она подкатилась к двери и откинулась всей бочкой, всей корой назад, чтобы посмотреть наверх. Нож висел над притолокой на двух гвоздях, так высоко, что никто из учеников не мог его достать, и так давно, что гвозди вросли в дерево, а дерево наползло на них, как кожа наползает на кольцо. Нож был простой, кухонный, с узким, сточенным почти до шила лезвием и рукоятью, обмотанной бечёвкой. Бечёвку меняли. Нож нет. Никто из крэннеров Тэмхи не знал, откуда он, а кто спрашивал, получал в ответ от Вурхи слово, которое при детях не говорят, и больше не спрашивал. Говорили, что это первый нож, которым в Тэмхе срезали крэнну. Говорили разное. Вурха не поправляла.

Свой нож, хороший, с костяной рукоятью, она отдала тощему. Этот был не хороший. Этот был её.

Её маленькая третья рука, та, что выросла сама, вытянулась вверх, за голову, дальше, чем могла, дальше, чем ей было удобно, и пальцы, детские, слабые, нашарили рукоять. Потянули. Гвозди не отдали. Рука потянула ещё раз, и дерево над притолокой треснуло, и нож вышел вместе с гвоздями, вместе с куском наросшей вокруг них древесины, и упал Вурхе на колени.

Она сидела в темноте и держала его своими двумя руками, коричневыми, как корни. Долго. Потом отломила от рукояти дерево, вытащила гвозди, бросила их в ящик, потому что ничего не выбрасывают. Потом вложила нож в маленькую третью руку, и рука сжала его, неловко, по-детски, лезвием вперёд.

Она выкатилась из каморки, не закрыв дверь.

Ночь стояла над Тэмхой холодная, ясная, и по всем водостокам, у всех тёплых стен снова шуршала крэнна, как шуршала всегда. Только в ящиках у Вурхи на тележке руки лежали раскрытые и молчали. Железные колёса загрохотали по Мокрому спуску вниз, мимо прачечной, мимо крыльца, на котором сидела Мэвва Ним, уже уходившая в дом, опираясь на кэйну. Мимо «Хэнниш», где не горел свет, потому что хозяйка была на площади. Мимо площади, где Шимма Фро облизала карандаш и не подняла головы, потому что слышала этот звук сто сорок лет и знала, куда он едет.

У бортика мэйрук с плоскими ушами лежал на камне, свесив голову в Дрэммар. Он услышал колёса. Он слышал всё. Он не обернулся.

Маленькая третья рука Вурхи Тенн, та, которой она всю жизнь показывала ученикам дорогу, вытянулась вперёд, над корой, над бочкой, над ящиками, и показала ножом вниз, туда, где за низким каменным бортиком начиналась первая ступень, сделанная не для людей.

И Вурха поехала, куда показывали.

15. Серьга в прозрачной стене

Утром третьего дня Трэнь объявил, что нашёл рифму к слову «хлопали».

— Слушайте, — прошептал он, хотя шептать здесь было уже необязательно, просто за два дня все привыкли. — «Мы шли по рукам, и руки нам хлопали. А дома нас ждали и, видимо, лопали». В смысле ели. Ели и ждали. Это про то, что дома жизнь продолжается, понимаете? Это глубоко.

— Это ужасно, — сказала Кэрра.

— Это глубоко и ужасно. Как шахта. — Трэнь подумал. — Я назову песню «Как шахта». Нет. «Ни одной вверх» лучше. Тогда это будет второй куплет.

— Сколько у неё будет куплетов?

— Девять. По ярусу на куплет. Если дойду до дна, допишу последний. Если не дойду, допишете вы. — Он показал на Тавьера. — Ты допишешь. У тебя лицо человека, который дописывает за другими.

— У меня лицо человека, который не спал, — сказал Тавьер.

— Вот. Такие и дописывают.

Ульма засмеялась, тихо, в рукав, и Тавьер посмотрел на неё и тоже чуть не засмеялся, и не засмеялся только потому, что не умел так быстро. Она проспала ночь сидя, привалившись к Кэрре, и на щеке у неё отпечатался шов Кэрриной куртки, красной полосой наискосок, как след от верёвки, и она об этом не знала, и никто ей не говорил. Это было лучшее, что Тавьер видел за три дня. Он не сказал ей и об этом.

Рубашку на плече он завязал узлом, чтобы прикрыть кору. Узел вышел плохой, кора всё равно виднелась в прорехе, тёмная, шершавая. Ночью он долго лежал без сна и трогал её. Она была такая же, как всегда. Он надеялся, что почувствует там чужие пальцы, след, тепло, что-нибудь, и не почувствовал ничего, и не знал, хорошо это или плохо. Рука, которая сжала его плечо, ушла обратно в хэсс так же медленно, как пришла. Он не видел, в какую сторону.

Проход на третий ярус начинался не ступенями, а коридором. Широким, в шесть человек, высоким, без потолка: стены уходили вверх, в темноту, и где-то там, наверное, сходились, а может, и нет. Пол шёл под уклон, мягко, как идёт под уклон улица к реке. Свет давали всё те же мутные пятна на стенах, и пятен здесь было больше, и они были ближе друг к другу, и Тавьер не сразу понял, что это не пятна.

Это были лица.

Стена была гладкая, тёплая на вид, цвета внутренней стороны щеки, и под её поверхностью, как под тонким весенним льдом, лежали люди. Близко. На палец под кожей стены, на два. Лица, плечи, ладони, прижатые изнутри к поверхности. Кто-то лежал боком, кто-то стоял, кто-то свернулся, кто-то раскинул руки, и все они светились, тускло, ровно, тем светом, которым светятся пятна на стенах на всех ярусах, и Тавьер вдруг понял, откуда этот свет был там, наверху, и решил, что не будет об этом думать, и думал до самого вечера.

А потом он услышал звук.

Звук шёл из стены, из всех стен, со всех сторон, и это был не шёпот и не пение, хотя и то и другое в нём было. Это было «мам». Два слога, второй ниже первого. Ма-ам. Так ребёнок зовёт мать из соседней комнаты ночью, когда не хочет будить весь дом, но и молчать больше не может: тихо, с надеждой, с маленькой обидой на втором слоге, потому что она должна была прийти сама. Ма-ам. Его повторяли сотни голосов, тысячи, не вместе, не в лад, кто тише, кто громче, кто басом, кто совсем тонко, кто старчески, с трещиной, и все они падали на второй слог вниз, и от этого весь ярус звучал как одна огромная, бесконечная, никогда не кончающаяся лестница, по которой кто-то спускается, ступенька за ступенькой, и никак не может дойти.

Ма-ам.

Тавьер почувствовал, как у него сводит челюсть.

— Не трогайте стену, — сказал кто-то впереди. Это был старик-лэйн в одеяле с бахромой, тот, что держал за щекой номерок у Дома Ратха. Он сказал это негромко, без нажима, как говорят «не наступи в лужу». — И не останавливайтесь. И не отвечайте им. Мне в лагере говорили. Кто остановится, того уложат. Кто ответит, того позовут.

— Кто говорил? — спросил кто-то.

— Тот, кто вернулся, — сказал старик и пошёл дальше, и больше ничего не объяснил.

Они пошли.

Коридор был длинный. Тавьер потом не мог сказать, сколько: час, три, полдня. Здесь время шло по-другому, его отмеряли не шаги, а голоса, и голоса не кончались. Они шли посередине, подальше от стен, тесно, плечом к плечу, тридцать восемь человек, и всё равно стены были близко, всё равно с обеих сторон, на расстоянии вытянутой руки, плыли лица.

Старые лица были самыми спокойными. Те, что лежали в стене давно, сто лет, больше, уже почти не были лицами: стена сгладила их, как вода сглаживает камень, и от них остались только впадины глаз и рот. Рот был всегда. Он открывался и закрывался медленно, на каждом «мам», и стена над ним натягивалась и опадала, как натягивается и опадает плёнка на молоке, когда под ней что-то дышит. Новые лица были хуже. У новых были волосы. Брови. Морщины. Одна женщина лежала в стене совсем у поверхности, щекой к ним, и у неё в ухе была серьга, и серьга торчала наружу, сквозь стену, маленькая, медная, и покачивалась на каждом её «ма-ам», и стена вокруг серьги была чуть розовее, как кожа вокруг свежего прокола.

Было и красивое. Тавьер потом всю жизнь злился на себя за то, что это помнит, а помнил. В одном месте стена была прозрачнее, и в ней, в глубине, лежали двое, мужчина и женщина, очень старые, совсем гладкие, лицом друг к другу, и их руки, вросшие в стену, касались друг друга кончиками пальцев. Они не звали мать. Они звали друг друга, и это тоже было похоже на «ма-ам», два слога, второй ниже, только не «ма-ам», а чьё-то имя, которое стена сгладила так же, как сгладила лица. Тавьер не разобрал, какое.

— Вот бы так, — сказала Ульма тихо, и он понял, что она тоже смотрит. — Нет. Не так. Не здесь. Но вот так.

— Не останавливайся.

— Я не останавливаюсь. Я торгуюсь. — Она шла, глядя на двоих в стене, пока они не уплыли назад. — Сто лет в стене за то, чтобы так касаться. Нет. Десять. Ладно. Ни одного. Ни одного года, ни за что. — Она отвернулась. — Видишь, я отказалась. Я молодец.

Стена услышала её голос. Тавьер увидел это: лица по правую руку от Ульмы, все сразу, медленно повернулись к ней, как поворачиваются подсолнухи, и «ма-ам» с той стороны стало громче, ближе, теплее. Ма-ам. Ма-ам. Они звали её. Её, Ульму Веш, двадцать два года, найру, у которой не было детей и которая шла за ханэ. Сотни голосов звали её мамой, тихо, с надеждой, с обидой на втором слоге, потому что она должна была прийти сама.

Ульма остановилась.

Тавьер взял её за локоть, как вчера, и она пошла, и шла дальше, глядя прямо перед собой, белая, и губы у неё шевелились, и он не слышал, что она говорит, и не хотел слышать.

С Кэррой было иначе. Стена позвала и её, как звала каждую женщину, которая проходила мимо: волна «ма-ам» шла за Кэррой, как за кораблём идёт волна. Кэрра Виссэн шла, огромная, в двух куртках и кожаном фартуке, и терпела это до тех пор, пока ей в спину не позвали особенно жалобно, особенно тонко, детским голосом, и тогда она обернулась к стене, уперев руки в бока.

— Я не ваша мама, — сказала она громко, на весь коридор. — У меня рыба.

Пауза. Стена, кажется, растерялась. Голоса на миг сбились.

— У меня рыба на третьем причале, — сказала Кэрра, — и муж был мэйрук, и второй был мэйрук, и оба меня бросили, потому что я храплю, а детей у меня нет, потому что их ни у кого нет, и не смейте на меня так смотреть, вот. Ищите свою.

И пошла дальше. Лэйн Бэлл, хромавший рядом с ней в своей обмотке из её рубахи, хихикнул и сразу испугался и зажал рот, но стена не тронула его. Тавьер видел, что у Кэрры дрожат руки. Она сунула их в карманы фартука.

— Не отвечать, — сказал ей старик в одеяле, проходя мимо.

— Я не отвечала, — сказала Кэрра. — Я торговалась. Это другое. Птичка, скажи ему.

— Это другое, — сказала Ульма.

Хэлса остановилась на середине коридора.

Тавьер почти не замечал её до этого. Тихая эрна лет ста двадцати, прачка, как его мать, только с верхних прачечных, с Мыльной, с такими же красными, растрескавшимися от щёлока пальцами, с ногтями, вросшими в мякоть. Она шла всю дорогу в середине, ни с кем не говорила, ела свой хлеб отдельно, и на хэссе, когда все шли как дураки, шла как дура аккуратнее всех, спокойно, сосредоточенно, будто полоскала бельё. Тавьер думал, что она идёт за тархом для кого-нибудь. Все шли за тархом для кого-нибудь.

bannerbanner