Читать книгу «Шаймарр. Том 1. Дрэммар» (Карина Седова) онлайн бесплатно на Bookz (10-ая страница книги)
«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»
«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»
Оценить:

3

Полная версия:

«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»

Они шли ещё долго после того, как стена взяла Фэнна Гальма. Никто не сказал «идём». Просто кто-то из людей Салварра поднял лампу и пошёл вдоль стены, дальше, туда, где по слухам начинались ступени на второй ярус, и за ним пошли остальные, и шли они так, как ходят по комнате, где спит больной: на носках, вдоль стены, не задевая её, не глядя на неё, глядя только в спину идущему впереди. Колыбели тянулись над ними. Иногда в свете ламп мелькала резная птица, или вырезанное на изголовье имя, или маленький оловянный колокольчик, который качался ровно над головой, и все пригибались, хотя он висел высоко. Шли часа три. Тавьер не знал точно. В шахте время тянулось, как тянется смола из пробитого бочонка, медленно и сразу во все стороны.

Ступени вниз нашлись в дальней стене, за выступом, тёмной щелью, и из щели тянуло сухим тёплым воздухом и чем-то ещё, чем-то вроде шороха, который был на пределе слышимости, так что Тавьер не был уверен, слышит ли он его или вспоминает. У щели остановились. Кто-то сел. Потом сели все.

Фэрр Гальм не пошёл с ними. Он остался там, у новой колыбели, и Тавьер, обернувшись, видел далеко-далеко, в темноте, одну-единственную лампу, неподвижную, как звезда, которую никто не просил загораться.

Теперь они сидели вдоль стены, тридцать девять человек, по двое, по трое, кучками, и молчали. Не так, как молчали на площади, торжественно и с ожиданием. По-другому. Так молчат, когда боятся, что если открыть рот, оттуда выйдет не то. Тавьер видел, как старик-лэйн, тот, что с номерком, сидит, зажав рот обеими ладонями, хотя ничего не говорит, и просто держит, на всякий случай. Женщина с седой косой медленно жевала, как жевала утром, и Тавьер подумал, что, может быть, она жуёт одно и то же с самой площади, чтобы рот был занят. Люди Тэнгорра поставили свою ширму, и за ширмой горела одна свеча, и на ткани виднелась тень: человек сидел очень прямо и не двигался.

Справа от Тавьера кто-то тяжело опустился на пол, так, что хрустнуло под коленями, и прошептал:

— Я больше не чувствую ног. Я их где-то на трёхсотой ступени оставил. Если найдёшь, они рыжие, в носках разного цвета, верни, пожалуйста.

Трэнь. Он лежал на спине, раскинув руки, и смотрел вверх, в темноту, где кончались колыбели, и лицо у него было серое от усталости и от чего-то ещё.

— Тихо, — прошептал Тавьер.

— Я тихо.

— Ты шутишь.

— Шучу тихо. — Трэнь повернул голову. В свете лампы глаза у него были красные. — А что, нельзя? Ты слышал, чтобы кто-то сказал «нельзя шутить»? Мэйрук сказал «ниже шёпота». Я ниже шёпота. Я так низко, что меня скоро понесут вперёд ногами. Которых нет.

Тавьер не ответил. Он смотрел туда, где горела одинокая лампа Фэрра Гальма. Трэнь проследил его взгляд и помолчал.

— Он засмеялся, — прошептал Трэнь, уже совсем без шутки. — Он засмеялся, потому что брат ему рожу скорчил. Я видел. Ты видел. Они так, наверное, всю жизнь. Сто пятьдесят лет. Один скорчит, другой засмеётся. — Он сглотнул. — И если мы теперь все будем сидеть с зажатыми ртами, то это, получается, правильно, что его взяли. Получается, так и надо. А я не хочу, чтобы так было надо.

— Его взяли не за то, что он смеялся. За то, что громко.

— Вот я и говорю. Тихо — можно. — Трэнь снова уставился в темноту. — Я, знаешь, никогда в жизни ничего тихо не делал. Мне бабушка говорила, что я и родился вслух. Придётся учиться.

Слева от Тавьера на пол легло что-то тяжёлое, тёмно-синее, расшитое серебром, и следом опустилась Ульма. Она расстелила плащ так, что он лёг на троих, на неё, на Тавьера и на половину Трэня, и сама села на край, подтянув колени к подбородку. Щёки у неё были в пыли, и на одной пыль размазалась полосой, как будто она вытирала лицо, а потом передумала.

— Плащ тяжёлый, — сообщила она шёпотом. — Я спорила с ратхином, что он меньше, чем унесу сама за девять дней. Ратхин был прав. Я его ненавижу.

— Ратхина?

— Плащ. Ратхина тоже, но меньше. — Она подумала. — Нет, одинаково. Нет. Ратхина меньше, он хотя бы был прав, а плащ просто тяжёлый без всякой причины. Хотя причина есть. Тридцать причин. Ладно. Плащ я не ненавижу. Я на него сержусь. Это разное.

— Ты всегда так? — прошептал Трэнь, не поворачивая головы.

— Как?

— Сама с собой торгуешься.

— Я просто не люблю, когда кто-нибудь другой решает, сколько чего стоит, — сказала Ульма. — Даже я сама, пока не подумаю.

Трэнь издал звук. Тавьер напрягся, но звук был не смех, а что-то вроде выдоха через нос, долгого, восхищённого, беззвучного. Ульма посмотрела на Тавьера.

— Пять пальцев, — прошептала она. — Ты ел?

— Нет.

— Я так и думала. — И сразу, без паузы: — У нас в доме говорят «мы так и думали». Я теперь одна, так что говорю «я так и думала». Звучит хуже. Как будто сама себя хвалю.

Она полезла под плащ, в один из кармашков подкладки, и вытащила оттуда плоский хлеб, завёрнутый в белую салфетку с вышитой буквой, и разломила его на три части, посмотрела на них, и одну часть, ту, что больше, сунула Тавьеру в руку, прежде чем он успел сказать, что у него есть свой.

— Я не просил, — прошептал он.

— Я знаю, — сказала Ульма. — Ты никогда не просишь. Это у тебя на лбу написано. Ешь.

Он ел. Хлеб был белый, мягкий, иммаррский, такого он не ел никогда, и пах чем-то сладким, чем пахнут, наверное, их белые дома, и он ел его и думал о горелом хлебе с кислым сыром, который вчера вечером откусывала с горелого края мать, и ему стало так больно, что он перестал жевать. Ульма не смотрела на него. Она смотрела на свои колени. Но он видел, что она видит.

Пол рядом с ними содрогнулся.

Кэрра Виссэн села. Она именно села, не опустилась и не присела, а села, вся, сразу, как садится на берег лодка, которую вытащили на песок, и вокруг неё на полу подпрыгнула мелкая каменная крошка, и ближайший колокольчик на стене качнулся сильнее, чем прочие. Все замерли. Колокольчик подумал и успокоился.

— Подвиньтесь, — сказала Кэрра.

Она сказала это шёпотом. Это был самый громкий шёпот, который Тавьер слышал в жизни. В нём было столько воздуха, сколько в иной песне, и он прокатился вдоль стены, и люди обернулись, и где-то дальше старик-лэйн с номерком ещё крепче прижал ладони к губам, как будто это он сказал. Кэрра посмотрела на колыбели, на ближний колокольчик, на людей, и лицо у неё сделалось виноватым, как у большой собаки, которая повернулась в тесной кухне и сбила хвостом кувшин.

— Подвиньтесь, — повторила она, уже тише, почти беззвучно, одними губами, и Тавьер с Трэнем подвинулись, и она устроилась рядом с ними, плечом к Тавьеру, и плечо у неё было тёплое, как печь, и пахло рыбой так, что на миг перехватило дыхание. — Кэрра Виссэн. Рыба. Третий причал. Где вода рыжая от ваших красилен, крэннер, спасибо вам за это.

— Тавьер, — сказал Тавьер.

— Знаю. Тощий. На тебя у Шиммы один к тридцати. На меня один к сорока. Я тебя обгоню, вот увидишь. Мне есть куда толкаться. — Она полезла в карман фартука и вытащила оттуда связку сушёной рыбы, серебристой, твёрдой, как щепки, на бечёвке. Отломила по рыбине каждому. Ульме дала две. — Ешь, птичка. Ты как жердочка. На тебя дунешь, ты в стену улетишь.

— Почему птичка? — шёпотом спросила Ульма, держа рыбу двумя пальцами, как держат незнакомый предмет, про который не знают, укусит ли.

— Ты на лестнице пела, — сказала Кэрра. — Тихонько. Я слышала. У меня мать так пела, когда рыбу чистила. Так что птичка. Не спорь, я старше тебя на сто с лишним лет, и я больше.

Ульма понюхала рыбу. Лицо у неё стало сложным. Потом она откусила, и пожевала, и лицо стало ещё сложнее, и Кэрра смотрела на неё с огромным, тёплым, неприличным удовольствием, и Трэнь, лежавший на спине, вдруг затрясся, и зажал рот кулаком, и затрясся сильнее.

Тавьер положил руку ему на грудь. Трэнь тяжело выдохнул через нос и затих.

— Простите, — прошептал он. — Простите. Это не я. Это рыба.

Кэрра подождала, пока все успокоятся, и обвела их взглядом, всех троих, серьёзно и даже торжественно, как оглядывают людей перед тем, как сообщить им о наследстве.

— Мне надо вам кое-что сказать, — прошептала она. — Чтобы потом не было обид.

— Что? — спросил Тавьер.

— Я храплю.

Наступила тишина. Колокольчики звенели в ней, тонко, тише шёпота, со всех сторон.

— Как храпишь? — очень осторожно спросила Ульма.

— Как шарв, — сказала Кэрра. — Мне муж говорил. Второй. Он был мэйрук, двадцать лет слушал шахту, он знает, как шарвы поют на седьмом. Он лежал ночью рядом со мной и говорил: Кэрра, это оно. Это седьмой ярус. Я по тебе могу ставки принимать. — Она вздохнула, и от вздоха у Ульмы шевельнулись волосы. — Первый муж ничего не говорил. Он просто ушёл спать в лодку. Сорок лет спал в лодке. Я думала, он меня не любит. А он, оказывается, просто высыпался.

Тавьер почувствовал, как что-то поднимается у него внутри, снизу, из живота, и он не сразу понял что. Он давно этого не чувствовал. Оно было тёплое и опасное, и оно шло к горлу, и он стиснул зубы.

— И что делать? — прошептала Ульма. Она прижимала салфетку к губам.

— Не знаю, птичка. Я подумала, вы молодые, придумаете. Можете будить. Можете переворачивать. Первый муж меня переворачивал первые пять лет, потом надорвался. Можете держать за нос. — Кэрра задумалась. — Только осторожно. Когда меня держат за нос, я дерусь во сне. Второй муж три недели ходил с синим ухом. Все на причале думали, что я его бью. А я его, честно говоря, и так била, но не так.

Трэнь сел. Медленно, держась за живот, как держатся за рану. Посмотрел на Кэрру. На её огромные руки. На её нос, крупный, обветренный, с красными прожилками.

— Я буду держать, — прошептал он. — Всю ночь. Мне всё равно не спать. Я не умираю. Я репетирую. А тут хоть дело.

И тут Тавьер засмеялся.

Он не издал ни звука. Он понял это потом, когда уже всё кончилось: он сидел, согнувшись, уткнувшись лицом в колени, в тёмно-синий плащ, расшитый серебром, и весь трясся, и рёбра у него болели, и из глаз текло, и ни один звук не вышел из него наружу, ни один, он держал его внутри, как держат в ладонях воду, и вода всё равно лилась сквозь пальцы, только не звуком, а дрожью. Рядом тряслась Ульма, и он чувствовал её плечо, и она тоже не издавала ни звука, только дышала часто и рвано в свою салфетку. Трэнь лежал на спине и бил ладонью по полу, беззвучно, плашмя, раз, другой, третий. Кэрра смотрела на них сверху и улыбалась, и улыбка у неё была растерянная и нежная, и она сама не смеялась, потому что, кажется, не очень понимала, что смешного.

Он не смеялся так с тех пор, как ушёл отец. Он вдруг понял это посреди смеха, и смех от этого не прекратился, а стал другим, тяжелее, и под конец было уже трудно сказать, смеётся он или нет. Беззвучный смех очень похож на беззвучный плач. Со стороны их не отличить. Изнутри, оказывается, тоже.

Колокольчики над ними звенели так же, как раньше. Стена не шелохнулась. Тавьер поднял голову и посмотрел на неё, долго, и она смотрела на него сверху тысячей колыбелей и ничего не делала.

— Можно, — прошептал Трэнь, глядя туда же. Голос у него был сиплый. — Видишь? Тихо можно.

К ним подошёл Сэйр Модд. Он постоял над ними, опираясь на палку, и Тавьер успел подумать, что старик сейчас сделает им замечание, как делают старики, но Модд снял шапку и сказал:

— Простите, уважаемые. Можно я посижу? Там, — он кивнул в сторону, — все молчат. А я, знаете, когда молчат, начинаю думать. А мне думать вредно, я от этого корой обрастаю.

Он сел. Сел долго, в три приёма, с остановками, и палку положил рядом с собой бережно, как кладут спать собаку. И стал рассказывать. Про жену, которая сорок лет назад села отдохнуть на лестнице у них в доме, на пятой ступеньке снизу, и не встала, и теперь она и есть пятая ступенька, и он все сорок лет обходит её по стене, держась за перила, чтобы не наступить, а внуки бегают по ней вверх-вниз, и она смеётся, когда щекотно. Рассказывал он медленно, с подробностями, какого цвета перила и сколько раз их перекрашивали и что сказала жена, когда в последний раз перекрашивали, и Тавьер слушал и смотрел на его руки, тяжёлые, в наплывах коры, лежащие на коленях, и понимал, что старик рассказывает это не им. Он рассказывает это, чтобы не слушать колокольчики.

— Я иду, чтобы ей больше не было щекотно, — сказал Модд в конце, просто, и надел шапку. — Сорок лет, уважаемые. Сорок лет щекотно. Ей уже давно не смешно, а она всё смеётся. Простите.

Он поднялся, в три приёма, и пошёл дальше вдоль стены, к следующей кучке людей, и Тавьер слышал, как он там, шёпотом, начинает снова: «Простите, уважаемые. У меня жена, знаете ли…».

Лампы начали гаснуть. Люди убавляли фитили, берегли смолу, и вдоль стены огоньки делались меньше, один за другим, и темнота подходила ближе, и колыбели над головой уходили в неё, и только звон оставался тем же. Кэрра легла на бок, подложив под голову свой огромный локоть. Трэнь сидел рядом с ней, скрестив ноги, и держал руку наготове возле её носа, и вид у него был сосредоточенный, как у часового.

Ульма сидела, обхватив колени, и держала что-то в кулаке у груди. Тавьер знал что. Он слышал, как оно звенело там, у стены, когда они только пришли.

— Покажи, — прошептал он.

И сам удивился. Это было её слово. Она сказала его ему в «Ваммэ», про плечо, и он промолчал. Ульма тоже, кажется, это услышала. Она посмотрела на него, коротко, с чем-то вроде улыбки, и разжала кулак.

На ладони лежал колокольчик. Маленький, медный, потемневший, со стёртым краем, на обрывке синей ленты, пришитой к подкладке плаща так, чтобы его нельзя было потерять.

— С моей люльки, — прошептала Ульма. — Мама пришила. Тридцатый узор. Его не видно, если не знаешь. Я сама его не видела, пока не надела. — Она смотрела на колокольчик. — Он там звенел вместе со всеми. Сам. Как будто узнал своих. Мне показалось, что если я его не зажму, он уйдёт к ним. Насовсем. И я его держу.

— Держи, — сказал Тавьер. Он не сразу понял, чьим голосом это сказал.

Ульма посмотрела на его левую руку. Он и не заметил, что весь вечер то и дело трогает запястье, сжимает его под рукавом, как будто проверяет, на месте ли пульс. Она ничего не спросила. Она просто ждала, с той же улыбкой, и Тавьер вдруг понял, что она не спросит, ни про плечо, ни про руку, ни про что, будет сидеть и ждать, сколько понадобится, и от этого ему стало легче, а потом труднее, потому что теперь всё зависело только от него.

Он отогнул рукав.

Серая шерсть лежала на запястье двумя оборотами. В полутьме она казалась совсем светлой, почти белой, цвета воды в полоскальном чане. Одна петля в ней ушла не туда.

— Начало, — прошептал он. — Шарфа. Мама двадцать три года вяжет. Вчера отрезала начало.

Ульма протянула палец и, не спрашивая, но так медленно, что можно было десять раз отдёрнуть руку, коснулась шерсти.

— Тёплая, — сказала она удивлённо.

— Она всегда тёплая.

Ульма убрала палец. Посмотрела на свой колокольчик. На его шерсть. Сжала кулак снова.

— Ох, птичка, — пробормотала Кэрра с пола, не открывая глаз. Голос у неё был уже сонный, тягучий. — Ох, крэннер. Ох, мне бы тридцать лет обратно и талию.

Трэнь беззвучно затрясся, держа руку у её носа.

Лампы погасли почти все. У щели, ведущей вниз, оставили одну, общую, на самом маленьком огне. Далеко в темноте горела лампа Фэрра Гальма, неподвижная, одна. Тавьер лёг на спину на край плаща. Над ним в темноте висели колыбели, которых он не видел, и звенели колокольчики, которых он не видел, и ему казалось, что он лежит на дне огромной тёмной люльки и кто-то очень большой качает её, медленно, терпеливо, давно. Он поймал себя на том, что считает. Вдохи. Свои. Раз, два. Он перестал. Через минуту понял, что опять считает.

— Тавьер, — прошептал Трэнь. — Не спишь?

— Нет.

— Я песню сочиняю.

— Сейчас?

— А когда? Наверху мне не давали. Наверху меня все просили замолчать. — Трэнь помолчал. — Про ступеньки. Сколько вниз и ни одной вверх. Число потом вставлю, утром сосчитаю, когда пойдём. Припев четыре раза.

— Почему четыре?

— Потом скажу. Это лучшая шутка в песне, её нельзя тратить заранее. — Трэнь вздохнул. — Хочешь, спою?

Тавьер хотел сказать «нет». Он слышал, как Трэнь поёт. Вся Тэмха слышала. Собаки на верхних террасах слышали и отвечали. Он открыл рот, чтобы сказать «нет», и закрыл. Справа, на краю плаща, приподнялась Ульма.

— Спой, — прошептала она.

Трэнь запел.

Шёпотом. Он никогда в жизни не пел шёпотом, Тавьер это понял по первой же строке: он начал неуверенно, как идут по незнакомой лестнице в темноте, нащупывая ступень. Слов было мало, и они были глупые: про ступеньки, и про то, что вниз их много, а вверх ни одной, и про носильщика, который несёт сам себя и жалуется, что тяжело. Но звук был другой. Совсем другой. В шёпоте нет нот. В шёпоте нельзя взять мимо, потому что там нечего брать, есть только дыхание и слова и то, как они ложатся одно за другим, и голос Трэня, который наверху был громким, уверенным и мимо всех нот сразу, здесь, внизу, без нот, оказался вдруг тёплым, ровным и очень молодым. Ему было девятнадцать. Тавьер впервые это услышал.

Ульма слушала с открытым ртом. Кэрра на полу перестала сопеть. Кто-то дальше у стены поднял голову.

— Ты не фальшивишь, — прошептала Ульма, когда он остановился перед припевом.

— В шёпоте не бывает фальши, — ответил Трэнь. Голос у него стал странный. — Я всю жизнь не знал. Надо было просто тише.

Он начал припев. «Ни одной вверх». Первый раз.

И колокольчики ответили.

Сначала Тавьер решил, что ему кажется. Звон на стене всегда был неровным, без ритма, как дождь. А сейчас что-то в нём сдвинулось. Где-то справа, высоко, в темноте, один колокольчик ударил на долю мгновения позже, чем должен был, и попал туда, куда Трэнь поставил слово. Потом второй. Потом десяток. Звон стягивался, как стягивается нитка, когда за неё тянут, и колокольчики, которые качались каждый сам по себе сто сорок лет, начали качаться вместе. Медленнее. Туда и обратно. И из звона, тише шёпота, тоньше, чем звенит в ушах, сложилась мелодия.

Это была не песня Трэня. Трэнь замолчал на втором «ни одной вверх» и лежал, не дыша. Это была другая песня, очень старая и очень простая, на три ноты вниз и одну вверх, и Тавьер её не знал и знал, как знают запах, который не могут назвать. Её пели над люльками. Её пели над люльками в Год Хэйша, когда звон вешали, чтобы будить, и пели, чтобы усыплять, и сами не знали, чего хотят больше. Колокольчики пели её Трэню. Тихо. Ниже шёпота. Отвечали.

В кулаке у Ульмы звякнуло. Тонко, медно, в лад. Она не разжала руку. Она прижала кулак к губам, и Тавьер видел, как по её пальцам, по костяшкам, течёт.

Вдоль всей стены, в темноте, люди поднимали головы. Кто-то сел. Кто-то закрыл лицо. Далеко-далеко, в той стороне, откуда они пришли, неподвижная лампа Фэрра Гальма поднялась и замерла выше, чем была, как будто тот, кто её держал, встал на ноги, чтобы лучше слышать.

Колокольчики пели, и стена над ними, тёплая, тысячеколыбельная, едва заметно, на долю пальца, качалась в такт.

13. Овация из невидимой синевы

Кэрра Виссэн не соврала: она храпела как шарв. Всю ночь на первом ярусе, где громче шёпота нельзя, она лежала на боку, огромная, тёплая, в двух куртках, и выдавала из себя такой низкий, такой основательный звук, что колокольчики на стенах отзывались ей тонким дребезгом. Трэнь до рассвета зажимал ей нос, она отмахивалась, не просыпаясь, и попадала ему по уху. Под утро он сдался, лёг рядом и шёпотом сообщил потолку, что если стена заберёт Кэрру за храп, он пойдёт свидетелем и скажет, что это было пение.

Рассвета в шахте не бывает. Есть минута, когда мэйруки наверху, у края, ударяют в колокол, и звук падает в Дрэммар так долго, что успеваешь проснуться, сесть, нашарить ботинок и подумать о чём-то постороннем, прежде чем он дойдёт до тебя. Тавьер думал о каше с чёрной коркой. Колокол дошёл, тусклый, сплющенный глубиной, и колыбели на стенах чуть качнулись, все разом, от одного края яруса до другого, как трава.

Ульма разломила плоский хлеб на четыре части, посмотрела на них, разломила свою ещё пополам и половину отдала Кэрре.

— Тебе нужнее, — прошептала она. — Ты больше.

— Я больше, потому что мне всю жизнь отдавали половину, — прошептала Кэрра. — Не приучай, птичка.

Но взяла.

Сэйр Модд подошёл к ним, когда они уже завязывали мешки. Старик сто сорок лет, эрн, весь в коре до самых глаз, с палкой, на которую он опирался не потому, что не мог идти, а потому, что палка была ему другом и иначе обиделась бы. Он вчера весь вечер рассказывал всем, кто не успел отодвинуться, про свою жену, которая сорок лет назад срослась с лестницей у них дома и стала пятой ступенькой снизу. Он сорок лет обходил её по стене, держась за перила, а внуки бегали по ней, и она смеялась, когда щекотно.

— Простите, — прошептал он, обращаясь не к ним, а к колыбели, которую задел плечом. Потом им: — Молодые люди. Говорят, ниже будет хэсс.

— Будет, — сказал Тавьер.

— Вы крэннер. Я видел ваши руки. — Модд протянул свою, тяжёлую, в наплывах, и Тавьер не сразу понял, что это не просьба, а рукопожатие. — Скажите старику, как с ними говорить.

— С ними не говорят, — ответил Тавьер. — К ним подходят.

Модд кивнул так, будто это объясняло всё, и пошёл к ступеням первым из стариков, постукивая палкой и извиняясь перед каждым выступом.

Ступени вниз были сделаны не для людей. Тавьер это понял ещё вчера, на первых пролётах, но здесь стало ясно совсем: каждая была высотой по пояс и шириной в ладонь, и спускаться по ним приходилось боком, цепляясь за стену, а стена была тёплая, чуть влажная, и на ощупь отвечала. Кто сделал эти ступени, для каких ног, зачем такие узкие и такие высокие, никто в Ирмауне не знал, а если знал, то молчал так давно, что разучился говорить. Ступеней было больше, чем Тавьер успевал запомнить. После трёхсотой он перестал считать, а потом заметил, что Трэнь шевелит губами.

— Четыреста восемь, — прошептал Трэнь. — Четыреста девять. Это чтобы назад знать.

— Назад не ходят.

— Я не для себя. Я для песни. Песня будет называться «Четыреста девять ступенек вниз и ни одной вверх». Припев: «ни одной вверх». Четыре раза.

— Почему четыре?

— Потому что пятый раз меня уже бьют.

Кэрра за его спиной фыркнула, и колыбели над ними качнулись, и все замерли, и стояли так, пока качание не утихло. Потом пошли дальше.

Звук начался раньше, чем они дошли. Сначала Тавьер подумал, что это кровь шумит в ушах от спуска. Потом, что внизу река. Потом он узнал его и остановился так резко, что Ульма ткнулась ему носом в лопатку.

Это был шорох. Сухой, мелкий, бесконечный, похожий на звук, с которым в Тэмхе осенью гонят по мостовой листья, только листьев не было ни в Тэмхе, ни здесь. Он шёл снизу ровно, без перерывов, и в нём не было ни ритма, ни усилия, словно кто-то очень большой, очень спокойный потирал ладони над огнём и не собирался заканчивать. Тавьер слышал этот звук каждую ночь своей жизни, под нижними террасами, у тёплых стен прачечных, в собственной комнате, где на полках стояли банки. Только там он был тихим. Шёпотом. А здесь он был голосом.

— Что это? — спросила Ульма, и уже не шёпотом, потому что внизу было можно, внизу никто бы не услышал шёпота под этим шорохом.

— Руки, — сказал Тавьер.

— Сколько?

Он не ответил, потому что они вышли на последнюю ступень, и ответа не было.

Второй ярус лежал под ними широкой чашей, и в чаше двигалось. Свет здесь давала сама плоть шахты: бледные пятна на стенах, мутные, как глаза у старой рыбы, светились ровно и тускло, и в этом свете было видно далеко, гораздо дальше, чем хотелось. Пол яруса был живой. От ступеней до противоположной стены, где темнел проход на третий, через всю чашу, через холмы и ложбины, лежал настил из рук. Ладони, пальцы, запястья, кисти целиком и обрубки по локоть, ступни, сколько-то ног по колено, и между ними что-то мельче, что Тавьер не стал разглядывать. Они сплелись, срослись краями, вросли друг в друга так плотно, что сверху это было похоже на вязку. На шарф, подумал он, и тут же запретил себе об этом думать. Настил шевелился весь сразу и каждый палец отдельно. Он поднимался и опадал медленными волнами, как грудь спящего, и шорох шёл от этого движения: кожа о кожу, ноготь о ноготь, тысячи, десятки тысяч, сотни, он не знал.

Пахло тёплым. Пахло изнанкой рукавицы, которую долго носили, банным полом, детской шеей, лаххом, старой мазью из жира, которой прачки мажут потрескавшиеся пальцы. Пахло мамой, понял он, и это было хуже всего: здесь пахло руками его матери, как пахнет любая рука, которая много работала.

— Вот куда, — сказал Тавьер вслух, сам того не желая.

— Что?

— Вурха говорит: ничего не выбрасывай, выбрасывали до нас. Я всегда думал, это просто так говорится.

Ульма посмотрела на хэсс, потом на него.

bannerbanner