
Полная версия:
«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»
— Это всё выброшено?
— Это всё, что не вернули, — сказал он. — Сто сорок лет.
У края хэсса стояли люди. Почти все, кто был в Гуррэне: тридцать девять человек, тридцать девять, потому что сорокового первый ярус взял вчера и теперь там, где он стоял, на стене было новое, ещё мягкое, ещё тёплое место. Они стояли и смотрели, и никто не шёл первым. Сэнхар Тэнгорр стоял чуть в стороне, у колонны, в сером дорожном плаще, который на ком-нибудь другом выглядел бы бедно, а на нём выглядел как решение не тратиться на очевидное. Двое его людей, широкие, молчаливые, с одинаковыми лицами, ждали за ним. Сэнхар не смотрел на хэсс. Он смотрел на тех, кто смотрел на хэсс.
— Ну, — сказала Кэрра громко, и тридцать восемь человек вздрогнули, — кто первый, тот и дурак. Я согласна быть дураком, но я самая тяжёлая, и если я провалюсь, вы все пойдёте по мне, как по мосту. Это будет справедливо, потому что я всю жизнь кормила вас рыбой.
Никто не засмеялся. Трэнь засмеялся, но тихо, в рукав, потому что на первом ярусе привык.
Один из участников, молодой, тощий лэйн из лагерей, в чужих сапогах, которые были ему велики, не стал ждать. Тавьер не знал его имени, его вообще мало кто знал, лэйны шли на Гуррэн не за победой, а за тем, чтобы кто-нибудь в лагере потом сказал: этот ходил. Лэйн сделал шаг с последней ступени на хэсс, и хэсс принял его ногу, мягко, как принимает тесто, и чуть сомкнулся вокруг подошвы. Лэйн сделал второй шаг. Третий. Он шёл быстро, ровно, широко, как идут по мокрому полу, и с каждым шагом хэсс под ним шуршал чуть иначе, чуть внимательнее.

Тавьер смотрел не на лэйна. Он смотрел на его следы.
Там, где лэйн ставил ногу, руки расступались, принимали тяжесть, а потом, когда нога уходила, одна или две из них поднимались и медленно, очень точно повторяли то, что только что почувствовали: прижимались к воздуху ладонью так, как на них давила пятка, сгибали пальцы так, как их сгибал носок сапога. Они пробовали шаг на вкус. Они запоминали.
На седьмом шаге хэсс перед лэйном приподнялся ему навстречу, ровно на той высоте и ровно в ту секунду, где нога должна была опуститься. Руки поймали сапог, как ловят мяч, бережно, всеми пальцами. Лэйн дёрнулся, сапог остался в руках, лэйн упал вперёд на ладони, и ладони под ним подхватили его ладони, переплелись с его пальцами, как пальцы влюблённых, и не отпустили.
Он закричал. Двое из тех, кто стоял ближе, прыгнули на хэсс, схватили его за плечи, рванули. Хэсс подумал и отпустил: не человека, а только руки. Лэйна выдернули на ступени, мокрого, белого, с исцарапанными запястьями, без сапога. Сапог хэсс оставил себе. Он подержал его ещё немного, перекладывая из ладони в ладонь, повертел, ощупал изнутри. Потом сапог ушёл вниз, под поверхность, и там, где он исчез, руки сложились лодочкой и некоторое время держали пустоту.
— Он запоминает шаг, — сказал Тавьер.
Он сказал это тихо, своим, Ульме и Трэню, но оказалось, что слушали все. Он почувствовал на себе взгляды и сразу захотел оказаться где-нибудь за колонной, позади, в тени, там, где он прожил двадцать три года. Он терпеть не мог, когда на него смотрят. Тридцать восемь человек смотрели. Сэнхар Тэнгорр смотрел тоже, и это было как сквозняк.
— Говори, — сказала Ульма. — Ну. Ты знаешь. Говори.
— Если ставить ногу одинаково, — сказал Тавьер, глядя в пол, то есть в руки, — он учится. Два одинаковых шага, и он знает, куда будет третий. Надо всё время по-разному. Длинный, короткий. С пятки, с носка. На ребро. Не в такт. Как будто не умеешь ходить.
Тишина. Только шорох.
А потом Трэнь, Ляр Бик, носильщик девятнадцати лет, которого в «Ваммэ» просили замолчать четыре раза за один ужин, медленно расплылся в улыбке.
— Подождите, — сказал он. — Подождите-подождите. То есть здесь нужно не попадать в ритм?
— Да.
— То есть вообще никогда? Ни разу?
— Да.
Трэнь повернулся к остальным участникам и раскинул руки, как на сцене.
— Люди, — сказал он торжественно. — Всю жизнь мне говорили, что у меня нет ни слуха, ни чувства ритма. Мать говорила. Учитель говорил. Соседи говорили через стену, и стену потом пришлось чинить. Мне говорили: Ляр, ты поёшь, как телега падает с моста. Я всю жизнь ждал. Я знал, что где-нибудь в мире есть место, для которого я создан. — Он снял шапку и прижал её к груди. — Я его нашёл.
И он шагнул на хэсс.
Он пошёл так, как ходил по Тэмхе, когда был пьян, счастлив или нёс на спине чужой сундук: враскачку, вразнобой, то семеня, то загребая, то вдруг на цыпочках, то боком, то подпрыгнув, и никакая сила в мире, никакая рука, запомнившая сто сорок лет чужих шагов, не могла бы угадать, куда он поставит ногу в следующий раз, потому что этого не знал он сам. Руки под ним приподнимались, тянулись, хватали воздух на том месте, где его ноги уже не было, и опадали с таким разочарованным шорохом, что Кэрра вдруг захохотала, громко, всем телом, до слёз, и вслед за ней засмеялся ещё кто-то, и ещё.
— Пою! — крикнул Трэнь с середины чаши. — Я не пою, я иду! Это одно и то же!
Он дошёл до первого холма, встал на нём, кривой, тощий, в съехавшей шапке, и помахал им обеими руками, и хэсс вокруг него поднялся десятком ладоней и помахал в ответ. Медленно. Неуверенно. Как машет ребёнок, который ещё не понял, что это значит, но видит, что так делают.

Смех оборвался.
— Ладно, — сказала Кэрра, вытирая глаза. — Ладно. Хорошо. Видели? Как дурак. Все идём как дураки.
Они пошли как дураки.
Тавьер шёл первым из троих, Ульма за ним, след в след нельзя, поэтому рядом, на расстоянии вытянутой руки, Кэрра замыкала и ругалась шёпотом на каждый шаг, отдельно, разными словами, чтобы и ругань не попадала в ритм. Под ногами было мягко и тепло. Подошва уходила в хэсс на палец, на два, и тогда снизу, сквозь кожу ботинка, Тавьер чувствовал, как его ощупывают. Не хватают. Изучают. Так слепой ощупывает лицо гостя, медленно, кончиками, запоминая скулы. Он видел, как под его ногой раскрывается чья-то ладонь, маленькая, детская, с чернильным пятном на среднем пальце, и как она осторожно трогает его каблук, и как она отпускает. Рядом лежала рука в кольцах. Кольца вросли, кожа наползла на золото и затянула его, и только по буграм под кожей было видно, что когда-то эта рука была богатой и любила, чтобы на неё смотрели. Ещё дальше две ладони, мужская и женская, переплелись пальцами так давно, что срослись в одну, с десятью пальцами и без запястий. Они не шевелились. Хэсс обтекал их бережно, как обтекает вода камень.
— Не смотри вниз, — сказал Тавьер.
— Я не смотрю, — ответила Ульма и смотрела. — Ещё двадцать шагов, и я разрешу себе зажмуриться.
— Не жмурься.
— Я не тебе, я себе. Двадцать шагов. Нет. Тридцать. Ладно, двадцать пять, и это моё последнее предложение, и не торгуйся со мной, я дочь Дома Веш, мы торгуемся с рождения, у нас в доме ругаются ценами. — Она сделала длинный шаг, потом короткий, потом поставила ногу на носок и качнулась. — Двадцать четыре. Тавьер. А что они чувствуют?
— Не знаю.
— Ты же с ними всю жизнь.
— Поэтому и не знаю, — сказал он, и это была правда, и она, кажется, поняла.
Шорох вокруг был ровный, как дождь, когда дождь давно идёт и никуда не торопится. Под ногами вздыхало. Где-то справа, у стены, хэсс выпустил вверх целый пучок пальцев, длинных, белых, и пальцы медленно сложили в воздухе фигуру, которую Тавьер знал: так в Тэмхе показывают тень зайца на стене детям, когда нет свечи для сказки. Заяц пошевелил ушами. Потом пальцы опали.
Посреди чаши хэсс сужался. Два огромных выступа, тёмных, гладких, похожих на колени чего-то, что лежало под полом и не собиралось вставать, сходились там почти вплотную, и между ними оставалось горло шириной в два шага. В горле хэсс был толще. Он не лежал, а стоял там горбом, плотный, как тесто, перебродившее в квашне, и шуршал громче. Обойти было нельзя. Через выступы было нельзя: они были скользкие и теплее, чем хотелось бы, и на них не было ни одной руки, и почему-то это пугало больше, чем руки. Все шли через горло, по одному, и с каждым, кто проходил, хэсс в горле учился ещё чуть-чуть.
Тавьер провёл Ульму, потом обернулся помочь Кэрре, и Кэрра сказала, что если он подаст ей руку, она его поцелует при всех, и он не подал. Она прошла сама, страшная и смешная, задирая колени, как цапля, шагая то вперёд, то вбок, ругаясь на каждом шаге новым словом. На той стороне горла она перевела дух, оглянулась и замолчала.
В горле был Сэйр Модд.
Старик не мог идти как дурак. Он пытался. Тавьер видел, что пытался: он ставил палку то ближе, то дальше, он пробовал шагнуть шире, но колени у него сто лет как были в коре, они сгибались ровно на ту меру, на какую сгибались, и ни на волос больше. Палка, шаг, шаг. Палка, шаг, шаг. Сто сорок лет он ходил так по своему дому, обходя пятую ступеньку, и никакая шахта не могла его переучить. Он шёл медленно, ровно, правильно, как часы.
И хэсс начал подниматься ему навстречу. Сначала под палкой: руки стали подставлять ладони точно туда, куда опускался её конец, и палка уже не стучала, а мягко ложилась в пальцы, и пальцы держали её на секунду дольше, прежде чем отпустить. Потом под ногами. Палка, шаг, шаг, и на втором шаге хэсс уже поднимался заранее, на палец выше, чем надо, и Модд спотыкался и извинялся.
— Простите, — говорил он рукам. — Простите, уважаемые. Я сейчас. Простите.
За ним в горле стоял Сэнхар Тэнгорр, а за Сэнхаром его люди, а за ними ещё человек двенадцать, и все они стояли на хэссе, который уже знал, как ходит Модд, и потому стал лучше знать, как ходят люди вообще. Тавьер видел, как под сапогами Сэнхара тоже начинают шевелиться пальцы.
Сэнхар сделал шаг вперёд и положил Модду руку на плечо. Вежливо. Так кладут руку на плечо старику, чтобы помочь ему пройти в дверь.
— Простите, — сказал Сэнхар.
И толкнул его вбок.
Не сильно. Ему не нужно было сильно. Модд стоял на одной ноге, палка была в руках у хэсса, и он просто перестал стоять. Он упал с горба в сторону, туда, где хэсс между выступами был глубже, где под ладонями темнело, и хэсс принял его.
Он не утонул и не провалился. Его подняли. Сотни рук подхватили его снизу, под спину, под колени, под затылок, бережно, всеми пальцами сразу, так, как в Тэмхе на День Мэйтарра поднимают над толпой ребёнка, чтобы ему было видно. И понесли. Медленно, из ладоней в ладони, от горла к середине чаши, всё дальше от людей. Он лежал на этих руках, большой, тяжёлый, в своей коре, с открытым ртом, и всё ещё держал палку, и Тавьер слышал, как он говорит. Не кричит. Говорит, как говорят в гостях, когда хозяева слишком стараются.
— Ох. Ну что вы. Простите. Ну что вы, не надо.
Руки передавали его дальше. Хэсс под ним прогнулся. Модд опустился в него по плечи, потом по подбородок, и руки погладили его по лицу, все сразу, как гладят того, кто долго болел. Потом опустились и закрыли его, и над тем местом, где он был, поднялась одна рука с палкой и подержала палку в воздухе, как держат на прощание шапку.
И тогда хэсс замолчал.
Весь. Сразу. Тысяча маленьких ладоней, сто тысяч, сколько их было, одновременно перестали шуршать, и в чаше второго яруса стало так тихо, что Тавьер услышал, как бьётся сердце у Ульмы, хотя она стояла в шаге от него. Он услышал, как у Кэрры в кармане звякнула пряжка. Как кто-то далеко позади всхлипнул и зажал себе рот. Это была не та тишина, что наверху, на первом ярусе, где колыбели. Там тишина была старая, привычная, в ней жили. Эта была новая. Так замолкает комната, когда в неё вносят что-то и все оборачиваются посмотреть.
Хэсс смотрел на то, что ему внесли.
Сэнхар Тэнгорр прошёл горло в этой тишине. Он прошёл своими ровными, правильными шагами, и хэсс не тронул его, потому что был занят. На той стороне Сэнхар остановился, вынул из-за пояса перчатку и надел её на правую руку, очень аккуратно, палец за пальцем.
А потом шорох вернулся, и это было хуже тишины.
Он вернулся волной: хэсс начал вздыматься от середины чаши к краям, медленно, огромно, как грудь, набирающая воздух для крика. Те, кто остался в горле и за горлом, человек десять, закричали и побежали, и бежать было нельзя, потому что бегущий шагает одинаково, и хэсс за десять ударов сердца выучил их всех. Тавьер видел, как руки поднимаются до колен, до пояса. Как лэйн без сапога, тот самый, падает на четвереньки и ладони снова сплетаются с его ладонями. Как женщина с седой косой, участница, имени которой он так и не узнал, стоит неподвижно, а хэсс уже держит её за подол и трогает её пальцы, по одному, считая.
Он не двинулся. Он стоял по эту сторону горла, на твёрдом, и не двинулся, и потом, много лет потом, будет помнить, что не двинулся уже здесь, на втором ярусе, за два дня до двери.
Двинулась Ульма.
Она не пошла туда. Она осталась на месте, рядом с ним, и вцепилась ему в локоть так, что он почувствовал её ногти через рукав. И запела.
Он потом не мог вспомнить мелодию. Её невозможно было запомнить, как невозможно запомнить, с какой стороны подул ветер. Это была песня, которую поют в Иммарре на лестницах, когда несут вниз по ступеням старого шорра на тележке, чтобы тележка не стучала, а он не боялся. Она пела тихо, срывающимся голосом, и страх был слышен в каждом слове.
— Спи, пока дом держит. Спи, пока крыша шапкой. Спи, пока руки помнят, как тебя качали. Ступенька за ступенькой, вниз, вниз, вниз, никто не уронит, никто не отпустит, вниз…
На второй строке хэсс остановился.
Не замолчал, как над Моддом. Остановился. Все руки, сколько их было в чаше, повернулись ладонями вверх. Медленно, одна за другой, от горла к краям, сотни тысяч пальцев раскрылись и легли тыльной стороной вниз, и чаша второго яруса стала похожа на поле, где все стоят под небом и ждут дождя. Так держат руки, когда слушают. Так держат руки, когда просят. Тавьер видел детскую ладонь с чернильным пятном: она тоже лежала раскрытой. Видел две сросшиеся, мужскую и женскую: они разомкнулись. Впервые, может быть, за сто лет. Чтобы слушать.
— Иди, — прошептал он, и не ей, а тем, кто остался в горле. — Идите. Идите сейчас.
Они пошли. По раскрытым ладоням, как по камням в ручье. Лэйн без сапога вытащил руки из рук, и хэсс отпустил его, не заметив. Женщина с седой косой шла, плача, и подол её волочился по ладоням, а ладони не шевелились. Ульма пела. Голос у неё сорвался на третьем куплете, она сглотнула и продолжила ниже, хрипло, совсем не красиво, и не остановилась. Тавьер держал её за локоть и не понимал, кто из них кого держит. Она пела, пока последний человек не ступил с хэсса на камень. Она пела ещё куплет после этого, потому что песня была не кончена, а в Доме Веш не бросают песни посередине, как не бросают шорра на середине лестницы.
Потом замолчала.
Тишина висела над чашей, раскрытой, ждущей. Потом где-то далеко, у противоположной стены, одна пара рук сошлась вместе. Хлопок. Тихий, влажный, неуверенный. Потом ещё один, ближе. Потом три. Потом десять. Потом вся чаша, от края до края, все руки, которые сто сорок лет назад кто-то не смог вернуть, поднялись, нашли себе пару, чужую, какую придётся, и захлопали. Мягко, вразнобой, долго, звуком тёплого ливня по крыше, сделанной из кожи. Детская ладонь с пятном хлопала о мозолистую ладонь грузчика. Рука в кольцах хлопала о ступню. Им было всё равно, с кем. Им хлопали когда-то, и они помнили, как это делается.
Ульма стояла, белая, с мокрым лицом, и не знала, что делать. Потом, медленно, как её учили в Доме Веш перед гостями, она поклонилась.
Овация стала громче.
— Мне так никто никогда не хлопал, — сказал Трэнь хрипло. Он стоял рядом, неизвестно как и когда оказавшийся тут, и шапка у него была мокрая, потому что он мял её всё это время.
— Тебе вообще никто никогда не хлопал, — сказала Кэрра. Голос у неё дрожал. — Тебя просили замолчать.
— Это одно и то же. Просто с другой стороны.
Ночевали на краю, на голом камне у прохода на третий ярус, и камень был тёплый, как печь, которую протопили вчера. Тридцать восемь. Кто-то считал вслух и дошёл до тридцати восьми, а потом ещё раз, и опять до тридцати восьми, и его попросили замолчать. Кэрра оторвала от своей нижней рубахи кусок, в которую дома заворачивала рыбу, судя по запаху, и замотала лэйну босую ногу, и он сказал, что его зовут Бэлл, и что это первый подарок за шесть лет. Сэнхар Тэнгорр ужинал за ширмой: его люди несли её на себе все эти ступени, лёгкую, из натянутой ткани на трёх палках, и поставили её на краю, и за ней горела одна свеча. Никто не видел, как за ширмой Сэнхар снял перчатку и долго, очень долго смотрел на свою правую ладонь, поворачивая её к свече то одной стороной, то другой, как смотрят на вещь, которую купили и не понимают зачем. Никто этого не видел. Это просто было.
Ульма уснула сразу, сидя, привалившись к Кэрре, и Кэрра не храпела, чтобы её не будить, и от этого не спала сама. Трэнь шёпотом сочинял припев. У него ничего не рифмовалось с «хлопали».
Тавьер сидел спиной к хэссу. Он не хотел на него смотреть. Рубашка на левом плече была разорвана: какая-то рука в горле, ещё до Модда, поймала его за рукав и дёрнула, и он вырвался, не заметив, и теперь кора на плече была открыта, тёмная, шершавая, с ладонь величиной. Он не стал прикрывать. Не было сил. Ульма видела, наверное. Она видела всё. Она ничего не сказала, и он был ей за это благодарен так, как не был благодарен никому.
Хэсс за его спиной шуршал. Ровно, спокойно, как раньше, как дождь, который давно идёт. Тавьер слушал его и думал про Модда, про его жену, пятую ступеньку снизу, которая будет ждать, что он вернётся и обойдёт её по стене, и про то, кто скажет ей, и про то, что никто не скажет. Он думал о том, что Модд извинялся. О том, что сам не двинулся.
Он не услышал, как она подошла.
Она подошла так, как он всю жизнь учил себя подходить к ним: медленно, снизу, не спеша, давая время себя заметить. Как к чужой собаке. Одна рука отделилась от края хэсса, проползла по тёплому камню на кончиках пальцев, поднялась по его спине, легко, не тяжелее кошки, и остановилась на плече. На коре. Тавьер замер.
Рука потрогала кору. Кончиками, как трогали его каблук в чаше. Провела по краю пятна. Подумала.
И сжала. Не больно. Бережно, всеми пальцами, чуть дольше, чем нужно, так, как сжимают плечо человеку, которого давно не видели и вдруг узнали в толпе.
14. Недостача вэрницы Фро
Шимма Фро облизала карандаш. Она всегда облизывала его перед тем, как записать ставку, и за сто лет у неё на нижней губе образовалась серая полоска, которая не отмывалась, и Шимма говорила, что это единственная её татуировка и что она стоила дороже, чем у всех моряков с нижнего берега, вместе взятых. Карандаш был короткий, огрызок в полпальца. Она писала им так мелко, что прочесть её книгу ставок мог только тот, кто сам её вёл, а таких было двое: Шимма и кошка. Кошки больше не было.
Левая рука Шиммы сама опустилась на колени, туда, где под пледом всегда лежало тёплое, костлявое, урчащее, и нашла там плед. Шимма посмотрела на свою руку, как смотрят на собаку, которая опять принесла палку покойному хозяину, и вернула её на стол.
— Следующий, — сказала она.
Столом служила доска, положенная поперёк подлокотников её кресла, а креслом служило кресло: большое, кожаное, на трёх колёсах, из которых одно скрипело так, что в Тэмхе по этому скрипу узнавали, что Шимма едет. Сегодня кресло стояло на площади у самого края Дрэммара, в трёх шагах от низкого каменного бортика, за которым начиналась темнота. Привёз его сюда вышибала из «Хэнниш», огромный молчаливый эрн, которого все звали Табуретом с тех пор, как он однажды так долго сидел у двери таверны, что Шимме пришлось отковыривать его от порога стамеской. С тех пор он стоял. Всегда. Даже спал стоя, прислонившись к стене.
— Следующий, — повторила Шимма.
Площадь шумела так, как шумит ярмарка, которой не до торговли. Торговцы урнами разложили свой товар на рогожах у костров, и урны шуршали, тихо, вразнобой, как шуршат в кармане сухие листья, и когда кто-нибудь проходил мимо, шуршание менялось, поворачивалось за ним, и торговцы говорили, что это ирши выбирают себе нового хозяина, и брали за это отдельно. Пахло лаххом, жареной рыбой, мокрым камнем и тем сладким, тёплым, чуть гнилым запахом, который всегда поднимается из шахты к ночи, как поднимается пар над кастрюлей. Мэйруки сидели у бортика в ряд, шестеро, закутанные по уши, и не разговаривали ни друг с другом, ни с людьми. Старший из них, тонкий, седой, с ушами, которые давно приросли к голове плоскими раковинами, лежал животом на бортике, свесив голову в темноту, и не шевелился уже второй час. Он слушал второй ярус.
Звук шёл из Дрэммара долго. Колокол падал вниз полдня, и голос поднимался наверх не быстрее, и всё, что мэйрук говорил сейчас, случилось внизу давно, утром, когда наверху ещё торговали пирогами. Тэмха это знала и всё равно ставила. Ставить на то, что уже случилось, но ещё не дошло, было в Тэмхе отдельным удовольствием, вроде того, чтобы читать письмо от человека, который, может быть, уже передумал.
Следующим оказался долговязый красильщик с Мокрого спуска, у которого руки были синие до локтя, а лицо было красное до ушей, потому что он выпил.
— На тощего, — сказал он. — Две монеты.
— Тощий один к тридцати, — сказала Шимма. — Пэлла Дронн поставила три, ты будешь вторым дураком.
— Мэйрук говорил, что тощий там что-то сказал. Всех слушать заставил.
— Мэйрук сказал «говорит кто-то молодой, тихо, все молчат». Это может быть кто угодно. Это может быть девочка Веш, она тоже молодая. Это может быть носильщик, он, правда, тихо не умеет. — Шимма облизала карандаш. — Тощий один к двадцати. Только для тебя, потому что ты синий и мне тебя жалко.
— Почему к двадцати? Час назад было к тридцати!
— Час назад он не говорил, а все не молчали. Две монеты?
Красильщик заплатил. Шимма записала. Она помнила, как его зовут, как звали его деда, какой масти у него была лошадь в те годы, когда в Тэмхе ещё держали лошадей не в каррэме, и то, что в прошлом Гуррэне он ставил на лэйна и проиграл, и то, что его жена тайком ставила на того же лэйна и тоже проиграла, и что они друг другу так и не сказали. Она помнила всех. Это было её проклятие и её ремесло, и одно от другого она давно не отличала.
Потом пришли трое внуков Сэйра Модда.
Шимма увидела их раньше, чем они дошли: три головы над толпой, одинаково лысые, одинаково наклонённые вперёд, как у деда. Младшему было лет девяносто, старшему сто десять, и они шли так, как ходят люди, которые всю жизнь бегали по лестнице, обходя пятую ступеньку, и потому до сих пор ставят ногу чуть в сторону.
— Тётка Шимма, — сказал старший. — Мы спросить.
— Ваша ставка стоит, — сказала Шимма. — Один к двумстам, что дед дойдёт до дна. Три монеты от каждого. Я записала, я помню, вы мне ещё бабкину брошку предлагали вместо денег, я не взяла.
— Мы не про ставку. Бабка спрашивает, — сказал средний. — Ей надо знать, когда ей уже можно переставать прислушиваться. Она каждую ночь прислушивается, не стучит ли палка внизу, на лестнице. Она по палке его узнаёт.
Шимма открыла рот, чтобы ответить, и не ответила, потому что мэйрук у бортика поднял руку.
Площадь замолчала не сразу. Сначала замолчали те, кто стоял ближе, потом молчание пошло назад, через костры, через рогожи с урнами, через толпу, как идёт по воде круг от брошенного камня, и на дальнем краю площади ещё кто-то договаривал анекдот про ваймера и козу, а потом и он замолчал, на самом смешном месте, и никто так и не узнал, что там было с козой.
— Шуршит, — сказал мэйрук.
Голос у него был сиплый, ровный, без выражения, как у человека, который читает вслух чужое письмо и не хочет, чтобы его заподозрили в чувствах.
— Шуршит. Много. Ровно. Идут. Много ног, все вразнобой. Кто-то смеётся.
По толпе прошёл шепоток. Кто-то сказал: «Носильщик». Кто-то сказал: «Да не, это Виссэн, рыбница, она когда смеётся, у нас на нижнем берегу чайки взлетают». Кто-то шикнул.
— Палка, — сказал мэйрук. — Стучит палка.
Трое внуков Модда стояли рядом с креслом Шиммы, и она, не глядя, почувствовала, как они перестали дышать, все трое разом.
— Палка, шаг, шаг. Палка, шаг, шаг. Медленно. — Мэйрук помолчал. — Кто-то говорит «простите».
Старший внук издал звук, похожий на смех, и прижал ладонь ко рту.
— Это он, — сказал он сквозь ладонь. — Это он, тётка Шимма. Он у всех прощения просит. У двери, когда задевает. У каши, когда пересолит. У бабки, когда обходит.
— Палка. Шаг. — Пауза. — Палка. Ещё кто-то говорит «простите». Другой голос. Молодой. Вежливый.
И потом мэйрук сказал:
— Тихо.
Сначала никто не понял. Думали, он просит тишины, и площадь, которая и так молчала, замолчала ещё сильнее, до звона, до того, что слышно стало, как трещат угли в кострах. Но мэйрук не просил. Он лежал на бортике, свесив голову, и его плоские приросшие уши были повёрнуты вниз, к Дрэммару, и он сказал ещё раз, тем же ровным голосом, только чуть тише:

