Читать книгу «Шаймарр. Том 1. Дрэммар» (Карина Седова) онлайн бесплатно на Bookz (7-ая страница книги)
«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»
«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»
Оценить:

3

Полная версия:

«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»

— Работа есть, — сказала Вурха, дожевав. — Последняя. Пойдёшь?

— Пойду.

— Не спрашиваешь какая.

— Ты же скажешь.

— Скажу, — Вурха смахнула рыбьи кости в ящик у колеса, потому что ничего не выбрасывают, даже рыбьи кости. — Под красильнями, на Синем дворе, старый отстойник. Знаешь?

Тавьер знал. Все крэннеры Тэмхи знали Синий двор и все его обходили. Красильни стояли там с тех времён, когда не было ещё ни Иммарра, ни ратха, и под ними, в земле, был выложен камнем большой круглый отстойник, куда сто лет сливали отработанную краску, мочу, на которой её закрепляли, щёлок, золу и всё, что смывалось с чанов. Потом красильни перестроили, сток повели другим путём, к шахте, а отстойник заколотили досками и забыли. Забыли не все. Крэнна помнит тепло, а отстойник был тёплый, потому что над ним сто лет кипели чаны, и камень впитал этот жар и отдавал его медленно, как отдаёт печь. И крэнна шла туда. Со всего Мокрого спуска, со всех нижних улиц, десятилетиями, через щели, через трубы, через водостоки, рука за рукой. Шла и не возвращалась.

— Там хэсс, — сказал Тавьер.

— Там ещё не хэсс, — сказала Вурха. — Там щенок хэсса. Хэсс внизу, в Дрэммаре. Там такой, что площадь целиком. А этот с комнату. Но учится. — Она посмотрела на него из-под бровей. — Арвэ Тулл, красильщик, знаешь его? Сорок лет назад потерял руку. Левую. Обварил в чане, она и отвалилась, а он спьяну не нашёл. Говорит, уползла к Синему двору, все туда уползают. Говорит, у неё ноготь на большом пальце надвое расщеплён, с детства, дверью прищемил. Его место во вэрре подошло. Хаммэ через двенадцать дней. Хочет уйти целым. Просит найти.

— В отстойнике.

— В отстойнике.

— Там их тысяча.

— Там их больше, — сказала Вурха спокойно. — Я туда двадцать лет не спускалась. С тех пор, как перестала ходить. Ну?

Тавьер посмотрел на неё. Вурха смотрела на него. Чужая левая рука, рука возчика, лежала у неё на колене смирно, что с ней бывало редко, и даже не показывала свой знак.

— Пойду, — сказал он.

— Ну и иди, — сказала Вурха. — Я с тобой. Сверху посижу. Мне оттуда виднее, как ты дурак.

По дороге к Синему двору они проехали через рынок.

Рынок у нижнего моста в этот час был полон, шумел, пах рыбой, луком, мокрой мешковиной и подгоревшим маслом, на котором жарили лепёшки. Вурха ехала через него, как едет телега через стадо: громыхая железными колёсами, не сворачивая, и люди отскакивали, ругались, узнавали её и ругались уже с уважением. Тавьер шёл следом с её ящиком на плече.

Посреди рынка, у мучного ряда, на горе мешков сидел Трэнь. Он был голый по пояс, весь белый от муки, и пел. Под мешками стояла высокая девушка в тяжёлом синем плаще до земли, тоже белом от муки снизу до колен, и пыталась поднять мешок. Мешок не поднимался. Девушка говорила с ним вслух, деловито: «Хорошо. Если я возьму тебя за углы, ты поедешь. Если возьму за середину, ты сломаешь мне спину. Если я сниму плащ, я тебя подниму, но тогда плащ украдут. Значит, за углы». Она взяла за углы. Мешок поехал. Трэнь на мешках зааплодировал и сбился с песни.

— Это ещё кто? — спросила Вурха, притормозив колесом.

— Веш, — сказал Тавьер. — Ульма.

Вурха смотрела, как девушка в плаще из Иммарра тащит мешок с мукой по рыночной грязи к телеге лаххера, пятясь, скользя, и смеётся, и поёт вместе с Трэнем, чище его вдвое и ровно вдвое тише.

— Сбежала, — определила Вурха.

— Откуда ты знаешь?

— По плащу. Такие тяжёлые плащи бывают только у тех, кого держат. — Вурха тронула тележку дальше. — Хорошая девка. Таскает. Дура, правда. Вся в муке. В Иммарре её за это неделю отмывать будут, а потом ещё неделю плакать.

Ульма их не заметила. Она была занята мешком. Тавьер посмотрел на неё ещё раз через плечо, уже уходя, и увидел, что на шее у неё, из-под ворота, на синей ленте выбился маленький блестящий ключ и болтается, ударяя её по груди, когда она тянет.

Синий двор был синий. Синим было всё: камни мостовой, стены красилен, двери, ставни, кошки, которые спали на подоконниках, и лица красильщиков, которые выходили на крыльцо подышать. Краска въелась здесь в мир, как кора въедается в кожу, и стала его частью. Вода в канавах текла густо-синяя, почти чёрная, и пахла резко, кисло, мочой и железом, так что у Тавьера с непривычки заслезились глаза. Арвэ Тулл ждал их у заколоченного люка. Он был старый эрн, высокий, сутулый, и правая рука у него была синяя до плеча, а левой не было: пустой рукав был аккуратно заколот булавкой.

— Вурха, — сказал он и поклонился. — Тощий. Спасибо, что пришли.

— Не благодари, — сказала Вурха. — Ещё не нашли. Найдём, тогда благодари. Не найдём, тогда тоже благодари, потому что лезть туда никто, кроме этого дурака, не согласится. Открывай.

Тулл отодвинул доски. Под ними был круглый лаз, а из лаза поднялся тёплый воздух, влажный и густой, как дыхание из открытого рта, и с ним звук. Тавьер знал все звуки крэнны: шорох у стен, постукивание по стеклу, царапанье ногтей по камню. Этот звук был другой. Это был плеск. Мягкий, ленивый, бесконечный, как плещет вода о борт лодки, привязанной у причала, только вода не была водой, и лодки никакой не было.

Тавьер опустил фонарь в лаз на верёвке и лёг на живот у края, чтобы посмотреть.

Отстойник был большой, шагов двадцать в поперечнике, круглый, с покатыми каменными стенами, и до самого края, до трёх ступеней кладки под люком, он был заполнен руками.

Они лежали слоями, переплетясь, срастаясь, синие. Все синие. Синие, как вечернее небо над шахтой, как глубокая вода, как цветы, которые растут на склонах за городом весной и которые никто не рвёт, потому что они вянут в руках. Краска, которую сливали сюда сто лет, пропитала их насквозь, и кожа у них стала гладкой и тёмной, с отливом, и в свете фонаря они блестели, как мокрые лепестки. И они двигались. Медленно, все вместе, волнами, от края к центру и обратно, и пальцы раскрывались и закрывались, тысячи пальцев, и вся поверхность отстойника дышала, как дышит поле, когда по нему идёт ветер. Это было красиво. Это было так красиво, что Тавьер на мгновение забыл, на что смотрит, и смотрел, как смотрят на воду с моста.

Потом он увидел, что в середине, там, где слои были толще всего, из синевы поднимается что-то вроде холма, и на вершине холма руки срослись так плотно, что уже не было видно, где одна, где другая, и холм этот медленно пульсировал, и от него по всей поверхности расходились кругами слабые волны. И от этого холма шёл запах, сладкий, тяжёлый, как от мяса, которое неделю пролежало в рассоле.

И ещё он увидел, что, когда его фонарь качнулся на верёвке, все руки под ним одновременно повернулись ладонями к свету.

— Ну? — сказала сверху Вурха.

— Красиво, — сказал Тавьер.

— Вот, — сказала Вурха. — Вот с этого и начинается. Сначала красиво. Потом ты уже по пояс. Слезай.

Он спустился по трём ступеням кладки и остановился на последней, над самой синевой. Руки под ним перестали плескаться. Не все сразу: сначала ближние, потом дальше, и тишина пошла от его ног кругом, к стенам, до самого холма в середине, как идёт круг по воде от брошенного камня. Тысяча маленьких ладоней одновременно замерла и прислушалась. Тавьер слышал своё дыхание. Слышал, как наверху Арвэ Тулл переступил с ноги на ногу. Слышал, как капает с потолка люка синяя капля.

— Слушай меня, — сказала Вурха сверху, и голос у неё был не громкий, а ровный, тот, которым она учила его, когда ему было шесть. — Слушаешь?

— Слушаю.

— Правило ты знаешь. Не наступай дважды одинаково. Это ты знаешь. Это все знают, это для дураков правило. Сейчас будет другое. Последнее. Потом не будет, так что слушай ушами, а не тем местом, которым ты обычно слушаешь.

— Слушаю, — повторил он.

— Есть то, что трогать не страшно, — сказала Вурха. — Рука в канаве. Пальцы на подоконнике. Ухо под лавкой. Это ты берёшь, как я учила: медленно, ладонь к ладони, как к чужой собаке. А есть то, что трогать страшно. Не противно, противно это ерунда, к противному привыкаешь за неделю. Страшно. Когда ты знаешь, что, если оно тебя возьмёт, ты не вырвешься. Вот это. — Он не видел, но знал, что она показывает вниз своей маленькой третьей рукой. — Это как брать?

Тавьер молчал.

— Не знаешь, — сказала Вурха с удовлетворением. — А я скажу. Страшное не берут. Страшному отдаются первым. Ты не протягиваешь к нему руку, чтобы взять. Ты протягиваешь ему руку, чтобы оно взяло тебя. Ладонью вверх. Пустую. Пусть возьмёт. Пусть держит. Пусть поймёт, что ты тёплый, что ты не дёргаешься и никуда не денешься. Тогда оно перестанет бояться. Оно ведь тоже боится, дурак. Оно тоже не знает, что ты такое. А когда перестанет бояться, само отдаст, что тебе нужно. Не раньше. Если дёрнешься, всё. Если вырвешься, оно запомнит, что ты вырываешься, и в следующий раз схватит раньше и крепче. Понял?

— Понял.

— Не понял. Но поймёшь. Давай. Ноготь расщеплённый на большом пальце. Левая. Ищи не глазами. Глазами ты тут ничего не найдёшь, они все синие. Ищи по тому, что она делает. Арвэ, что она делала?

— Отжимала, — сказал сверху Тулл хрипло. — Сорок лет отжимала. Ткань из чана. Вот так. — Тавьер не видел как, но знал. Он видел красильщиков. Они берут мокрый кусок обеими руками и крутят, левую от себя, правую к себе, и из ткани течёт синяя вода. — Только у меня одна теперь. Отжимать нечем. Сорок лет хожу и не могу отжать тряпку.

Тавьер сел на нижнюю ступень. Потом, медленно, опустил в синеву ноги, сначала одну, потом другую. Руки разошлись под его ступнями, мягко, как расходится тёплый ил, и тут же сомкнулись снова, вокруг лодыжек, вокруг икр, и было это не больно, а тепло, тепло и тесно, как в слишком маленьком сапоге, который тебе одолжили. Он встал. Синева дошла ему до колен. Он сделал шаг. Руки под ним перехватили ногу, ощупали, отпустили. Он сделал другой шаг, длиннее, вбок, не так, как первый. Руки ощупали и отпустили.

На третьем шаге он провалился по пояс.

Это случилось сразу, без предупреждения: под ногой просто не оказалось дна, и синева поднялась ему до живота, до пояса, и тысяча пальцев одновременно схватилась за него, за штаны, за ремень, за рубашку, за кожу под рубашкой. Хватка была мягкая. Мягкая и со всех сторон. Его не тянули вниз. Его просто держали, все, разом, как держат ребёнка, который чуть не упал, и в этой хватке не было ни злобы, ни голода, только огромное, слепое, бессловесное желание не отпускать.

И он испугался.

Он испугался так, как не пугался ни разу с тех пор, как ему было девять и отец ушёл, и он стоял на лестнице и смотрел ему вслед, и знал, что если побежит за ним, то отец обернётся и скажет, чтобы он шёл домой, и поэтому не побежал. Тело его само рванулось вверх, к ступеням, к свету, к люку. Руки под ним сжались. Все. Разом. Не больно, но так крепко, что он почувствовал, как у него хрустнули рёбра, и понял, что Вурха права: если он рванётся ещё раз, его возьмут совсем. Не со зла. Просто потому, что он вырывается.

— Стой, — сказала Вурха сверху. Тихо. — Стой, тощий. Стой. Не дёргайся. Дыши.

Он стоял. Он дышал. Он слышал своё дыхание, и оно было похоже на материно, короткое, с присвистом, и он вдруг поймал себя на том, что считает. Один. Два. Три.

— Руку, — сказала Вурха. — Дай им руку. Ладонью вверх.

Он не мог. Он смотрел на синие пальцы, которые держали его за ремень, за рубашку, за бока, и его левая рука сама собой поднялась к плечу, к вороту, проверить, на месте ли ткань, и замерла там.

— Руку, тощий, — сказала Вурха. — Они ж тоже боятся. Ты у них в доме. Ты к ним пришёл. Не они к тебе.

Четыре. Пять. Шесть.

Он опустил руку. Медленно, так медленно, как подносят ладонь к чужой собаке. Опустил в синеву, раскрытую, ладонью вверх, пустую. Синева была тёплая, гуще воды. Он почувствовал, как в его ладонь ложится чья-то ладонь. Потом ещё одна. Потом пальцы, много пальцев, переплелись с его пальцами, обхватили запястье, прошлись по костяшкам, по линиям ладони, по мозолям от мешка, по ногтям. Ощупывали. Узнавали. Тавьер стоял и давал себя ощупывать и не дёргался, и это было самое трудное, что он делал в жизни, труднее, чем копать могилу для Шарш, труднее, чем стоять у двери Ойсы Квелл, труднее, чем ничего не отвечать на «покажи».


Одиннадцать. Двенадцать.

Хватка на поясе ослабла. Не сразу, по одной руке, по одному пальцу. Как отпускают, когда засыпают.

Девятнадцать. Двадцать.

И тогда он почувствовал её. Совсем рядом, у правого бедра, под поверхностью. Не держала его, как другие. Она двигалась. Крутила. Что-то, чего не было, невидимое, мокрое и тяжёлое, она брала вместе с другой рукой, которой не было, и выкручивала, от себя, к себе, от себя, и снова, и снова, сорок лет без остановки, и с невидимой ткани текла невидимая синяя вода.

Он не стал её хватать. Он подвёл правую руку, раскрытую, ладонью вверх, под её ладонь, и стал ждать. Рука покрутила ещё. Потом остановилась. Потом, будто нашарив наконец то, чего ей не хватало сорок лет, легла на его ладонь, как на кусок ткани, и сжала. И стала выкручивать. Его руку. От себя. Тавьер повернул свою к себе. Она от себя. Он к себе. Они отжимали вместе, вдвоём, левая рука Арвэ Тулла и правая рука Тавьера Нима, невидимую ткань над отстойником под Синим двором, и Тавьер услышал сверху сдавленный звук и не сразу понял, что это плачет старый красильщик.

Большой палец её был у него под пальцами. Ноготь на нём был расщеплён надвое.

— Есть, — сказал Тавьер.

— Не тяни, — сказала Вурха. — Не тяни. Иди с ней. Пусть идёт сама. Пусть думает, что отжимает.

Он пошёл. Шаг вбок. Шаг вперёд, длиннее. Шаг вбок, короче. Синие руки расступались перед ним и смыкались позади, и он шёл по пояс в них, а рука Тулла держала его ладонь и выкручивала её, выкручивала, и он поворачивал свою в ответ, и так они дошли до ступеней. На ступенях рука отпустила его, сама, когда почувствовала камень. Он взял её под ладонь, как берут птенца, и поднял.

Наверху Арвэ Тулл стоял на коленях на синих камнях мостовой. Тавьер выбрался из люка, мокрый, синий до пояса, и протянул ему руку. Тулл не взял. Он смотрел на неё, как смотрят на что-то, чего не ждут уже очень давно и поэтому не верят, когда видят. Потом подставил свою единственную, правую, ладонью вверх, пустую. Его левая рука легла в неё, ощупала, узнала и сжала.

И стала отжимать.

Обратно они ехали медленно. Вурха не ругалась. Тавьер шёл рядом с тележкой, синий до пояса, и с него капало, и прохожие оглядывались, и мальчишки с Мокрого спуска бежали за ним и кричали «синий, синий», пока Вурха не показала им чужую левую руку. Мальчишки отстали.

В каморке под прачечной было так же темно и так же капало сверху. Вурха вкатилась внутрь, развернулась у ящиков, упёрлась руками в пол и долго сидела молча, глядя на него. Тавьер стоял у двери и не знал, уходить ему или нет.

— Сапоги сними, — сказала Вурха. — Краска разъест. Синие ноги будут до конца. Хотя, может, и к лучшему. Красиво.

Он снял. Ноги были синие до колен. Он посмотрел на них и вдруг засмеялся, тихо, коротко, и Вурха хмыкнула.

— Иди сюда.

Он подошёл. Вурха сунула руку за пазуху, туда, где под кожаной курткой, под корой, у неё начиналась бочка рёбер, и достала оттуда что-то в кожаном чехле. Чехол был старый, тёмный, потёртый до блеска, и на нём были вытиснены буквы, которые давно стёрлись. Она развязала ремешок и вытащила нож.

Нож был небольшой, в ладонь длиной, с узким лезвием, сточенным с одного края, и с костяной рукоятью, жёлтой, гладкой, отполированной руками так, что в ней, если поднести к свету, можно было увидеть своё лицо, только маленькое и чужое. Тавьер знал этот нож. Он видел его у Вурхи всю жизнь, на поясе, в руках, когда она разнимала сросшиеся пальцы или вскрывала ящики. Она никому не давала его в руки. Однажды, когда ему было двенадцать, он взял его без спроса со стола, просто посмотреть, и Вурха не разговаривала с ним неделю.

— Держи, — сказала Вурха.

Он не взял.

— Держи, говорю. Руки отвалятся?

Он взял. Рукоять была тёплая, тёплая от неё, от её тела под корой, и лежала в ладони так, будто всегда в ней лежала.

— Это твой, — сказал он.

— Был мой. Теперь твой. Слушай, что скажу, и потом не спрашивай. Ножом не режут. Ножом разнимают. Понял? Внизу тебя будут держать. Там всё держит. Всё, что ты встретишь, захочет тебя взять и не отпускать, как этот синий щенок. Не всё, что держит, надо резать. Почти ничего не надо. Сначала делай, как сегодня: руку ладонью вверх, дыши, считай. Но если уж совсем, если уже по горло, тогда режь. Только не руку. Не того, кто держит. Режь то, за что держат. Рукав. Ремень. Лямку. Пусть оно останется с рукавом. Ему хватит. Понял?

— Понял.

— Не понял. — Вурха отвернулась к ящикам. — Ну и ладно. Иди.

Он стоял. Нож в чехле лежал у него в руке.

— Вурха.

— Иди, говорю. Мать ждёт. Ты ей сегодня нужнее, чем мне. Иди, пока я тебя не выгнала.

— Ты придёшь завтра? К краю?

Вурха не обернулась. Её маленькая третья рука почесала ей спину, под лопаткой, где из неё росла, и замерла. Чужая правая рука, рука игрока, взяла с колена сушёную горошину и покатала её, взад-вперёд.

— Не приду, — сказала она. — Не люблю толпу. Там меня все толкают, а я всех давлю. Нет.

— Ладно, — сказал Тавьер.

Он пошёл к двери. Пригнулся. Шагнул в низкий проём, на свет водостока, на мокрые камни, синими босыми ногами, с сапогами в одной руке и ножом в другой. И тогда, уже ему в спину, Вурха сказала, ворчливо, буднично, как говорят «закрой дверь, дует»:

— Иди, иди. А я, может, догоню.

Он остановился. Обернулся. Вурха Тенн сидела посреди своей каморки на низкой тележке с железными колёсами, огромная, круглая, как бочка, обтянутая корой, с рёбрами, сросшимися в один сплошной панцирь, с пятью руками, из которых две были чужие, а одна детская, и с ногами, которые не ходили уже сто лет. Сверху на неё капала мыльная пена с чужого белья. Догоню. По лестницам, сделанным не для людей. Через хэсс, по пояс, по шею. На тележке.

Он засмеялся.

Он не хотел, оно само. Это было так нелепо, так по-вурхиному, так похоже на всё, что она говорила ему семнадцать лет, на «выбрасывали до нас», на «ревел и не отдавал», на «мне скучно ставить на тех, кто может дойти», что смех поднялся из него, как поднимается вода в люке, и он стоял в дверях, держась за косяк, и смеялся, громко, впервые за много дней, может быть, за много лет, так, как смеялся когда-то маленьким, когда отец говорил «корка тому, кто встал раньше». Он смеялся над тележкой, над рёбрами, над «догоню», над собой, синим до колен, с сапогами в руке. Смеялся, и у него текли слёзы, и он не вытирал их, потому что руки были заняты.

— Ржёт, — сказала Вурха. — Ну ржи, ржи. Смешно ему.

Чужая левая рука, рука возчика, поднялась над корой и показала ему свой знак. От этого он засмеялся ещё сильнее и пошёл прочь, вверх по Мокрому спуску, к дому, к лестнице в сорок две ступени, и смеялся всю дорогу, один, на пустой улице, и люди выглядывали из окон и не понимали, что смешного, а он не мог остановиться.

Вурха не смеялась. Она сидела в темноте и слушала, как его смех уходит вверх по улице, всё тише, всё дальше, пока его не стало совсем, и только капало сверху. Потом её третья рука, маленькая, та, что показывает дорогу, опустилась на колесо тележки и погладила его, как гладят лошадь перед дальней дорогой.

А смех ещё долго жил на Мокром спуске. Крэнна в водостоках помнит жест дольше, чем хозяин помнит своё имя, и звук она тоже помнит, по-своему, пальцами: несколько ночей подряд после того дня в канавах у прачечной что-то мелко, неровно постукивало по камню, коротко, длинно, коротко, будто кто-то смеялся и никак не мог остановиться. Потом перестало. Потом, через несколько дней, Тавьер вспомнит этот смех на четвёртом ярусе, у двери, и не сможет понять, как он вообще мог когда-то так смеяться.

9. Последнее слово в тёмной кухне

На лестнице к нижней террасе было сорок две ступени, и Тавьер знал каждую. Седьмая качалась. На девятнадцатой кто-то давно, ещё до него, выцарапал рыбу. С тридцатой начинался запах щёлока из материнского окна, и на тридцатой он всегда замедлял шаг, сам не зная зачем. В этот вечер он остановился на тридцатой совсем и постоял, прижимая к груди плоский хлеб, кусок кислого сыра в тряпице и флакон лахха, за который отдал всё, что оставалось от последних двух ночей работы.

Внизу Тэмха шумела так, как шумит только накануне Гуррэна. Из «Хэнниш» доносился голос Шиммы Фро, принимавшей ставки: она не кричала, она выговаривала цифры, и цифры почему-то было слышно через три улицы. Кто-то бил ложкой по котлу. Красильщики с Красильного спуска пели старую песню про лодочника, сбиваясь на каждом втором слове. А над всем этим, ниже, у самого края шахты, плыл один голос, громкий, уверенный и настолько мимо всех нот сразу, что казался нарочным. Трэнь пел. Тавьер узнал бы этот голос и со дна Дрэммара. Он постоял ещё, послушал, как на голос Трэня отвечает собачий вой с соседней террасы, и неожиданно для себя улыбнулся.

Потом поднялся на оставшиеся двенадцать ступеней и открыл дверь.

Шарф начинался прямо у порога. Вернее, он там не начинался, а продолжался: серой петлёй он лежал под ногами, уходил под сундук, поднимался на спинку стула и оттуда, тяжёлыми кольцами, тянулся через всю кухню к окну, где на высоком табурете сидела Мэвва. Два десятка лет она спала так, сидя, потому что лёжа лёгкие складывались внутри неё, как мокрое бельё. Спицы ходили в её руках мелко и быстро. Губы шевелились.

— Тридцать четыре, — сказала она в окно. — Тридцать пять. Хлеб чёрствый?

— Свежий.

— Тридцать шесть. Значит, вчерашний. Сыр кислый?

— Кислый, — сказал Тавьер.

— Тридцать семь. Хорошо, что хоть что-то в этом доме такое, как обещали.

Он поставил покупки на стол и подошёл к ней. Она не повернула головы. От неё пахло тем же, чем пахла вся его жизнь: щёлоком, мокрой шерстью и сладковатым дымом лахха, въевшимся в волосы. Лицо у неё было молодое, гладкое, ей не было и пятидесяти, и только у основания шеи, над воротом, кожа начинала грубеть и темнеть, как темнеет кромка у хлеба, который слишком долго держали у огня. Тавьер знал, что под платьем это идёт ниже, к груди, туда, где за рёбрами срослись её лёгкие. Он ни разу этого не видел. Она ни разу не показывала.

— Ты пришёл раньше, — сказала Мэвва.

— Вурха отпустила.

— Вурха никого не отпускает. Вурха выгоняет. Тридцать девять. — Спица остановилась на полпетли. — Она тебе что-то дала.

Тавьер тронул пояс, где под рубашкой висел в кожаном чехле нож с костяной рукоятью, тёплый, как будто его только что держала чужая ладонь.

— Нож.

— Свой?

— Свой.

Мэвва помолчала. Спица довела петлю.

— Сорок, — сказала она. — Тогда она тебя любит. Иди готовь.

Он готовил. Это было то немногое, что он умел делать в этом доме так, чтобы она не поправляла, и он гордился этим тихо и глупо. Разжёг огонь в печурке, поставил на неё сковороду, порезал хлеб тонко, как она любила, чтобы края хрустели, и положил сверху сыр. Сыр зашипел. Запах кислого молока и горячего теста поднялся к потолку, туда, где на крюках сохли чужие простыни: Мэвва до сих пор брала тонкое бельё с верхних террас, складывала его, разглаживала ладонями, и Тавьер разносил стопки по домам, а потом приносил назад медные монеты, тёплые от его кармана.

— Левый край, — сказала она, не оборачиваясь.

— Что?

— Сорок шесть. Левый край у сковороды горячее. Сдвинь.

Он не сдвинул, потому что как раз в этот миг пытался перевернуть хлеб ножом, и через десять ударов сердца по кухне пошёл чёрный горький дымок. Тавьер выругался тихо, по-вурхиному, снял сковороду и посмотрел на два куска хлеба, у которых с левого края сыр превратился в уголь.

— Я тебе говорила, — сказала Мэвва.

И вот тогда она повернулась. Улыбалась одними глазами, как улыбалась всегда, когда оказывалась права, а права она оказывалась так часто, что Тавьер в детстве всерьёз думал, будто она умеет видеть немного вперёд. Он показал ей горелый хлеб. Она покачала головой с таким глубоким, таким довольным осуждением, что он засмеялся, а она закашлялась от смеха, и пришлось ждать, пока кашель уляжется, пока она снова найдёт, откуда считать.

— Пятьдесят, — сказала она наконец, сипло. — Сгоревшее мне. Я всё равно не чувствую вкуса.

— Врёшь.

— Чувствую, — согласилась она. — Но сгоревшее всё равно мне. Ты завтра идёшь далеко. Пятьдесят один.

Это было первое, что она сказала про завтра. За все дни, что прошли с тех пор, как Шимма Фро произнесла в таверне слово «пятница», а Ойса Квелл поставила подпись под его допуском, Мэвва не сказала про Гуррэн ни слова. Ни «не ходи», ни «иди», ни своего вечного «я тебе говорила». Она просто вязала быстрее. И вот сказала, мимоходом, между двумя вдохами.

1...56789...13
bannerbanner