Огонь и лед

— Смотри, Касатик, чтобызавтра утром мне не пришлось давать показания полиции, которая найдет тебяутопленным за такие слова, — с наигранной суровостью произнесла я и невыдержала — сама прыснула со смеху. Ратмир тут же подхватил мое веселье. — Такчто бойся меня.

До пляжа мы добралисьвсего за несколько минут. Небольшой песчаный пятачок, окаймленный темнымисилуэтами ив, купался в лунном свете. Мы расстелили коврик у самой кромки воды,которая тихо плескалась о берег.

— Я чур, на глубину! —предупредила я, как только сбросила сарафан на полотенце.

— Так, погоди! — Ратмирсхватил меня за руку. — Ты уверена, что там безопасно? — В его голосе зазвучалиотчетливые, почти родительские нотки.

— Абсолютно! Я тамплавала сто раз!

— Днем или ночью? — неотпускал он.

— И днем, и ночью… кот ученыйвсе ходит по цепи кругом, — закончила я строчкой из Пушкина, вырывая руку. —Ратмир, выдыхай. Ты в компании профессионала!

Едва мои ступни коснулисьтеплой, почти парной воды, как я обернулась и увидела, как он поспешносбрасывает с себя футболку и шорты.

Пока он мешкался, ясорвалась с места. Что есть мочи побежала вперед, навстречу ночной глади,поднимая фонтаны брызг, которые сверкали, как жидкое серебро. Короткий,счастливый визг сорвался с моих губ и разнесся эхом по спящему берегу.

Воинов не отставал. Онуже мчался за мной в одних плавках, длинными прыжками рассекая воду, явнонамереваясь меня догнать.

— Стой, Лиза!

— А ты догони! — заливаясьсмехом, крикнула я в ответ и поплыла, изо всех сил работая руками, рассекая теплую,обволакивающую воду.

Но Ратмир, кажется, ивплавь был серьезным соперником. Он настигал меня, и уже казалось, ячувствовала его дыхание у самого плеча.

Мой хохот проносится повсей водной глади.

— Стой!

Парень все же настиг меняуже на глубине. Его сильные руки крепко обхватили мою талию и спину, прижимая ксебе так, что я почувствовала, как его сердце колотится о мою лопатку.

— Ай, щекотно! —взвизгнула я и, изогнувшись, попыталась выскользнуть из его захвата, как уж, ноего хватка была стальной.

— Поймал, непослушноголягушонка! — провозгласил он, и в его голосе звучало торжество. — Теперь быстрона берег, нарушительница спокойствия!

— Нет! Ни за что! — протестовалая, брыкаясь в воде.

— Кому сказал — на берег!

Наша возня походилабольше на детское дурачество, чем на серьезную борьбу. Я отчаянно молотиларуками по воде, пытаясь забрызгать его и выиграть секунду для побега, но он былнастойчивее и сильнее.

Я хохотала и вырывалась,пока вдруг не почувствовала странную слабину на спине, а затем — как одна, а заней и вторая веревочки моего купальника соскользнули, угрожая открыть то, чтопарню видеть точно не стоит.

— Рат, стоп! — ахнула я,замирая. — Закрой глаза! Быстро!

— Чего? — он пересталбороться, но не отпустил меня, все еще удерживая нас обоих на плаву.

— Глаза закрывай! У меня купальникразвязался!

Слова сработалимгновенно. Ратмир тут же зажмурился, но руки его, вопреки ожиданиям, неразжались. Он просто продолжал держать меня, лицо его стало серьезным исосредоточенным.

— Помощь нужна? — спросилон не открывая глаз.

— Нет! — выпалила я,чувствуя, как от стыда и неловкости горят щеки (благо он этого не видит). Язавела руки за спину, пальцы, дрожащие от волнения, нащупали мокрые ленты. — Все,можно открывать.

Он послушно разомкнулвеки. Нас все еще окружала теплая ночная вода, но между нами повисла внезапная,оглушительная тишина, нарушаемая лишь плеском волн. Смущение, густое иосязаемое, накрыло нас с головой, смешавшись с остатками азарта.

— Ладно… папочка, —сдавленно выдохнула я, первой нарушая этот неловкий ступор. — Идет на твойберег.

Я аккуратно высвободиласьиз его рук, и мы, уже не гонясь друг за другом, поплыли к берегу. Вышли из водыпочти одновременно и, накинув на плечи полотенца, устроились на нашем общемковрике. Ночь была на удивление теплой, как и вода, и дрожь, пробежавшая потелу, была скорее от пережитого волнения, чем от холода.

— А вода и правдаотличная, — проговорил Ратмир, устраиваясь справа от меня и вытирая лицополотенцем.

— Ну, профи свое делознает, — деловито, но уже без прежней бравады ответила я.

Мы сидели молча,наблюдая, как лунная дорожка колышется на черной глади воды, вслушиваясь в хор сверчков.Тишина между нами была уже не неловкой, а скорее задумчивой.

— Знаешь, я, кажется,понял, — тихо, будто боясь спугнуть собственную мысль, первым нарушил молчаниеВоинов.

— Что понял? — так жетихо спросила я, поворачивая к нему голову.

— Почему она менябросила.

Опа... Вот это поворот!Кажется, вечер, а точнее ночь, перестала быть томной.

— Ты поэтому сам не свойвсе эти дни?

— По большей части, да, —признался он, глядя куда-то вдаль, на тускло мерцающие огоньки на другомберегу. — Я встретил ее на экзамене, в четверг. И она там была… уже с другим.

— С другим? Рат, — неудержалась я, — что за даму ты себе выбрал?

— Самую лучшую. Ну, такмне казалось до двадцать пятого мая.

— А что было в этот день?— спросила я, лихорадочно пытаясь вспомнить, что это был за день. Черт, тогдабыла та самая вечеринка…

— Она предложиларасстаться, — ровным, но натянутым, как струна, голосом сказал парень. — Мывстречались четыре года. И я хотел сделать ей предложение. Прямо на ее деньрождения, первого июня. Но… вышло, что вышло. И да, кстати, — он горькоусмехнулся, — это и есть тот самый «друг», из-за которого я променял английскийна французский. Она его просто обожает. Ее бабушка — коренная француженка, и онамечтала стать переводчиком, уехать в Париж и жить там.

— А ты-то чего в эту кашувлез? — не понимая, спросила я. — Хотела — пусть поступала. Ты-то здесь при чем,если это изначально было не твое?

— Потому что онапопросила. Потому что я ее любил, — просто ответил он, и в этих словах была всяего боль. Ратмир опустил голову, взял лежащую рядом веточку и стал водить ею потемному песку, вычерчивая бессмысленные узоры.

— И как зовут-то ее?

— София. Но всех онапросит называть ее Софи.

— Чий не принцесса, — неудержалась я от саркастического фырканья.

— Лиз, ты в курсе, чтотам Республика, а не монархия? — в его голосе прозвучала слабая, усталаяулыбка.

— Конечно. Но когда-тотам были принцессы, ведь так?

— Да. Но Софи в тевремена не выжила бы.

— Почему?

— До жути мыться любит, атогда с гигиеной было туго.

Мы оба прыснули со смеху,и этот смех на миг разрядил тяжелую атмосферу.

— Ты ее до сих пор,наверное, любишь? — осторожно спросила я после паузы.

— Не знаю. Это сложныйвопрос. Хотя она наверняка уже нет, если нашла себе нового.

— А кто он? Ты егознаешь?

— Лучше бы не знал.Местный альфач, который ни одной юбки не пропустит, хотя в сети постит с нейфото и называет своей судьбой. Возможно, так оно и есть, я не знаю. Вникать вих отношения я не намерен.

— А родители знали, чтоты хотел сделать предложение?

— Мама была в курсе. Онаполностью одобряла Софи как невестку. И когда я сказал, что мы расстались,всеми способами пыталась нас помирить. Собственно, как и мама Софи — ЕленаГригорьевна.

— Но ты не прогнулся подих «систему»?

— Как видишь.

— Наверное, сложно воттак, в один момент, отказаться от девушки, которую уже видел своей женой.

— Очень, — он выдохнул, ив этом выдохе была целая история крушения надежд.

— Как ты вообще на эторешился? Вам ведь, может, и рано было?

— Если честно, — онподнял на меня чистый, прямой взгляд, — я уже в семнадцать видел ее своей женойи матерью наших детей.

— Ого, — искреннеудивилась я. — Неожиданно слышать такие слова от парня твоего возраста.

— Почему?

— Потому что многие ввосемнадцать мечтают о легких отношениях. Ни к чему не обязывающих.

— Вот по слухам, Софи какраз и сошлась с таким придурком. И что самое интересное — ее отец это одобряет.Иначе бы совместных фото они не постили.

— Он у нее строгий?

— Принципиальный. Длянего существуют только его устои. Встретил девушку — ухаживай, оберегай, дариподарки, выполняй желания, оплачивай за нее, потом делай предложение, женись, итолько потом заводи детей. Я прошел почти все этапы. Хорошо прошел. Пока неспоткнулся на одном из последних. Я даже не уверен, что этот новый тип хотьнесколько пунктов из этого списка сможет выполнить.

— А тебя разве это до сихпор волнует? — мягко спросила я.

Ратмир поднял на менявзгляд. В лунном свете его глаза казались темными и бездонными.

— Как-никак она должнабыла стать моей невестой. Тем более мы были близки все эти четыре года, несчитая года дружбы до этого.

— Ты ревнуешь ее.

— Возможно.

— Не «возможно», а точно.Только вот прикол, Ратмир, — я придвинулась к нему ближе, чтобы он видел моелицо, — если бы она тебя любила по-настоящему, то не ушла бы к другому.

— Ты считаешь, она быласо мной из-за чего-то? Из-за денег? Так у них их и так достаточно.

— Нет, я не об этом, —покачала я головой. — Я к тому, что она, возможно, и испытывала к тебесимпатию, влюбленность, но не любовь. Не ту, из-за которой ломают жизнь. Она,скорее всего, просто хотела быть хорошей дочерью для родителей, которыедиктовали ей, как все должно быть. А потом решила выбрать свободу. Навернякаона догадывалась о твоих планах насчет предложения. Вот и рубанула с плеча,потому что поняла — не хочет той размеренной, предсказуемой жизни, которую ейуже расписали. Она не про стабильность. Она про ветер в паруса. Про Париж.

— Париж, — задумчивоповторил он мою мысль.

— Да. Вы просто оказалисьразными, вот и все. Ты хотел прочного дома, а она — глотка свежего воздуха.Поэтому не вини себя. Ты ни в чем не виноват. Если кто и виноват, так это она,что позволила этой игре затянуться на столько лет, из-за чего ты сейчас сидишьи страдаешь.

— Никто мне голову недурил, — тихо, но твердо сказал он. — Я сам ее выбрал.

— Как и она тебя, — мягкодобавила я. — Это был осознанный выбор вас обоих. Поэтому она просто сделаладругой выбор сейчас. И корить себя тебе не за что. Совсем.

Ратмир замолк после моихвысказываний и как-то поутих. Я же, не выдержав напряжения, что повисло междунами, решила дать время парню для обдумывания моих слов и скинув с себяполотенце, и уже не стесняясь Воинова уверенно пошла в воду, чтобы поплавать.

Ратмир в этот раз простооставался на берегу, сидя на краю коврика. Он то смотрел на воду, то опускалголову, погруженный в свои мысли. Я не стала его тревожить, просто плаваланедалеко от берега, рассекая прохладную воду легкими, успокаивающими гребками.

Когда я наконец вышла напесок, то не поспешила к нашему «лагерю». Развернулась лицом к реке. Луннаядорожка лежала передо мной, колышась и разбиваясь на тысячи серебряныхосколков. Капли воды медленно стекали по спине и ногам, отчего телопериодически вздрагивало от подкрадывающийся ночной прохлады. Я обняла себя заплечи, и мысли сами собой завертелись вокруг услышанного. Как бы я поступила наее месте? Если бы мне в восемнадцать сказали, что собираются сделатьпредложение? Возможно, растерялась бы. Возможно, согласилась бы, унесеннаяромантикой момента. А возможно, сказала бы, что нам пока рано. В моих фантазияхя всегда собиралась под венец примерно в том возрасте, что и сестра — после учебы,с твердой почвой под ногами. Школу окончить, университет, найти себя… а ужпотом думать о семье. Встречаться во время учебы — пожалуйста! Но свадьба… Мнеказалось, то золотое время, которое молодожены должны уделять друг другу, онипопросту потратят на конспекты, сессии и бессонные ночи перед экзаменами. Акогда любить-то? А вдруг еще и ребенок появится раньше времени? Б-р-р-р… Нет,уж лучше все в свое время. Как у моих родителей. Как у сестры. Все должно бытьпрочно, надежно, осознанно.

Так глубоко я ушла в своиразмышления, что не заметила, как сзади, почти бесшумно, подошел Ратмир. Онбережно накинул на мои плечи мое же пушистое полотенце.

— Не мерзни, — его шепотпрозвучал прямо над ухом, теплый и густой.

От неожиданности и этогоблизкого звука по спине пробежали знакомые мурашки. А его крепкие, уверенныеруки, легшие мне на плечи поверх полотенца, на миг создали странное, почтимагическое ощущение защищенности и покоя.

Я замерла, как статуя,лишь глазами провожая его, когда он, кивнув, развернулся и шагнул в воду. Онплыл мощно, красиво, как Аполлон, рассекавший водную гладь, и удалялся вседальше, прямо в сердце лунной дорожки. Благодаря яркому свету луны я отчетливоразглядела огромный, давно заживший шрам на его спине — след той самой травмы,о которой он упоминал. Наверняка эта Софи стала для него тогда главной опорой.В такое непростое время… Возможно, поэтому он и полюбил ее так сильно ибезоглядно.

Я куталась в полотенце всеплотнее и ежилась — то ли от легкого ночного ветерка, то ли от навязчивыхмыслей, которые медленно сползали куда-то вглубь, в низ живота, рождая смутное,тревожное волнение. Волнение, которое только усиливалось, пока я смотрела, какего сильные плечи ритмично работают при каждом гребке.

Эй-эй-эй, стоп,Елизавета! Это еще что такое? Немедленно прекрати глазеть на этого Аполлона! Онже тебе ясно дал понять, что все еще переживает из-за своей Софи. Ты для него —всего лишь соседка, которая помогает с французским. Хорошо, если до конца летаобщаться будете, а там… а там начнется своя учеба, появится Еся со Стасом,подготовка к ЕГЭ, выпускной, со Златкой помогать надо будет… В общем, делполно. Нечего тут…

— Ты чего, Лягушонок? Нехолодно? — раздался его голос совсем рядом.

Я вздрогнула. Он ужестоял передо мной, вытирая лицо уголком моего полотенца, и проводил ладонью помокрым волосам, зачесывая их назад.

О Боже…

— Ты же дрожишь, — констатировалон, и его руки снова легли на мои плечи.

Я видела, как его грудь,еще влажная, вздымается в такт дыханию, как капли воды скатываются по теплойкоже, играя бликами в лунном свете.

Нет, Лиза, нет! Возьмисебя в руки!

— Да нет, мне не холодно,— отрицательно замотала я головой, сама замечая, как нервно переминаюсь с ногина ногу.

— Я вижу, — мягко сказалон, но в голосе его читалась легкая забота. — Пойдем домой. Мы и так тутзадержались. Наверное, уже второй час близится.

Не убирая одной руки смоего плеча, он аккуратно развернул меня и повел к нашему коврику. Там оннаклонился, поднял мой сарафан и протянул его мне. Я надела его, поспешностягивая полотенце, и была бесконечно благодарна тусклому свету, которыйскрывал мое пылающее лицо.

Ратмир укутался в своебольшое полотенце, собрал наши нехитрые пожитки, и мы молча зашагали познакомой тропинке домой.

Тишина, повисшая междунами, была непривычной и, видимо, насторожила его. Он заговорил уже у самыхнаших ворот.

— Ты всю дорогу молчала.Что-то на тебя не похоже, Лягушонок. Я что, так сильно тебя своими проблемамизагрузил?

— Нет, что ты! — поспешноответила я. — Мне, наоборот… хотелось как-то помочь.

— Точно? — в его голосепрозвучало легкое сомнение.

— Точно-точно.

— Прости, если где-то былслишком резок или угрюм. Я не со зла. А вообще… — он сделал паузу и посмотрелна меня серьезно. — Я хочу сказать тебе спасибо. За то, что выслушала. И за тупочву для размышлений, которую дала. Хорошую почву. В нужном направлении.

— Я рада, что хоть чем-тосмогла помочь, — на моих губах дрогнула слабая, но искренняя улыбка.

— Ты прекрасный друг,Лягушонок.

— Как и ты, Касатик.

На прощание он обнял меня— крепко, по-дружески, но коротко. И что-то внутри снова екнуло — то ли отнеожиданности, то ли от тепла этого краткого прикосновения.

— Ну что, встретимся днем,после того как я вернусь? — спросил он, отступая на шаг.

— Ага. Буду ждать твоеготрадиционного «вариант был легчайшим».

— Ну, это уж как повезет,— усмехнулся он.

— А я наколдую. Мы жерыжие — все ведьмы. Вот и пойду сейчас колдовать тебе удачу.

— Так это ты все дниперед экзаменом колдовала? — у него блеснули глаза.

— Конечно, а как тыдумал? Сидела в комнате с воображаемым магическим шаром и приговаривала:«Удача, приди, удача, приди, да помоги Ратмиру все экзамены сдать», —загадочным шепотом проговорила я, сопроводив слова жестикуляцией рук.

Воинов не сдержался ирассмеялся — тихим, грудным смехом, который прозвучал в ночной тишине особеннотепло.

— Ладно, Лягушонок, а посовместительству ведьмочка, иди ложись спать.

— Сперва поколдую, апотом — спать.

— Хорошо. Главное —нужное состояние мне наколдуй. А то бывает всякое от стресса перед важнымисобытиями.

— Постараюсь, — кивнулая.

Он снова улыбнулся.

— Спокойной ночи, Лиза.

— Спокойной ночи, Ратмир.

Мы разошлись, каждый ксвоему дому. Я тихо-тихо проскользнула в свою комнату. Бабушка мирно посапывалаза стенкой — значит, не слышала моего ухода, иначе бы не уснула, дожидаясь.

Нектарин сладко спал намоей кровати, заняв ровно половину подушки. Я сбросила с себя платье и влажныйкупальник, сунула их в дальний угол шкафа и натянула сухую, мягкую пижаму. Потелу пробежали мурашки — контраст между ночной прохладой и теплом ткани. Янырнула под одеяло, устроившись поудобнее.

Глаза сами закрывались,но я вдруг вспомнила свое обещание. Хоть это и была шутка, но сейчас почему-тозахотелось произнести эти слова по-настоящему. Вдруг и правда сработает?

— Удача, приди, удача,приди, да помоги Ратмиру Игоревичу Воинову сдать завтрашний экзамен на отлично,— прошептала я в темноту, сделав в воздухе последний замысловатый жест. — Дабудет так.

И только после этого, с легким,почти детским чувством выполненного долга, я позволила себе расслабиться. Водаи правда сделала свое дело — усталость приятной волной накатила на меня, уносяв долгожданный сон.

Глава 10

Солнцеприпекало своими теплыми, почти осязаемыми лучами мое лицо, плечи, оголенныйживот и ноги. В компании Нектарина, мурлыкающего на соседнем стуле, я решилапозагорать на заднем дворе, уютно устроившись в плетеном кресле. Бабушка сноваушла к тете Тамаре, но на этот раз просто «на чаек», а я наслаждалась гордым,ничем не омраченным одиночеством. Ну, почти.

Закрыла глаза, положивруку на лоб, согнув ее в локте. Солнцезащитные очки здорово выручали, смягчаяослепительную летнюю яркость до приятного оранжевого полумрака.

Ратмир не писал с самогоутра, как только зашел в аудиторию. Я отправила ему традиционное «ни пуха, нипера!», а он мне «к четру!» и с тех пор томительно ждала весточки, но она так ине приходила. А на часах было уже, между прочим, два часа дня. Я начинала тиховолноваться: все ли прошло хорошо? Но Ратмир, казалось, получал удовольствие,испытывая мои нервы на прочность.

За этими беспокойнымиразмышлениями я невольно стала проваливаться в дремоту, как вдруг услышалавдалеке приближающийся рокот машины.

Открываю глаза иповорачиваю голову в сторону шума. Звуки становились все отчетливее и наконецпритихли — остановились прямо у соседнего участка. Точно, Воинов приехал.

Подрываюсь с места, будтоужаленная осой, и стремительно направляюсь к калитке, на ходу натягивая поверхкупальника джинсовые шорты. Сердце почему-то заколотилось чаще. Выхожу наулицу, и яркий свет на секунду слепит меня. Поворачиваю голову влево и вижузнакомую «ауди». Парень, прогнувшись, что-то копошился на водительском сиденье,не замечая меня.

— Боже, Воинов, ну имастер ты создавать интриги! — облегченно выдыхаю я, узнав его. — Ну что? Каквсе прошло?

Ратмир замирает, неповорачиваясь ко мне. От этого ледяного, неожиданного молчания у меня внутри всесжимается. Может, это не он, а его брат-близнец, которого он скрывал?

— Рат… — голос звучитнеуверенно. — Все хорошо?

— Скажи честно, ты все-такиколдовала сегодня ночью? — раздается его голос, какой-то отстраненный, глухой.Он все еще не оборачивается.

— Ну… да, совсем немного,— шутливо отвечаю я, хотя по тону парня понимаю, что что-то не так.

После моих слов спинаРатмира медленно, будто в кадре замедленной съемки, выпрямляется. Плечинапряжены. Затем — резкое, громкое хлоп! — он захлопывает дверь машины.

— Я так и понял.

Наконец он поворачиваетсяко мне. Деловито засовывает руки в карманы темных, явно парадных брюк. Сегодняон был «на официальном» — светлая рубашка, строгий вид. Его лицо — каменнаямаска. Ни улыбки, ни намека на эмоцию.

— Воинов, тыприкалываешься? — голос дрогнул. — Что с тобой?

Ничего не понимаю. Так онсдал или провалился?

Рат окидывает меняизучающим взглядом с ног до головы, и я вдруг дико смущаюсь. На мне тот самыйтемно-синий купальник, джинсовые шорты, белая бандана на собранных волосах впучок и солнцезащитные очки. Я даже не подумала, когда выбегала, как выгляжу.Хотя… ночью при луне он и так все уже видел.

Уголок его губ дрогнул,коснувшись легкой, непонятной ухмылки. Молча, не проронив ни слова, оннаправляется к пассажирской двери с другой стороны машины.

Я стою в полнейшемнедоумении, снимаю очки и глупо хлопая ресницами. Солнце жжет кожу, но внутристановится холодно.

— Рат, — говорю я уже безтени шутки, и голос звучит тверже. — Если ты сейчас же не произнесешь хоть однослово — «сдал» или «нет» — я тебя… я тебя покусаю, ей-богу. Имей в виду.

Но парень продолжает своетеатральное молчание. Открывает дверь и на мгновение скрывается в салоне.

Мое терпение лопается стихим мысленным щелчком. Я срываюсь с места и иду к нему, уже сжав кулаки —готова как минимум отвесить подзатыльник за испорченные нервы. Но в этот моментон выходит обратно. И в его руках — огромный, пышный букет ромашек. Прямо как впрошлый раз, только втрое больше.

— Сдал, — только ипроизносит Ратмир, и его лицо наконец озаряет та самая, широкая, победная инемного виноватая улыбка.

Я замираю на полпути.Затем шумно, с силой выдыхаю, выпуская вместе с воздухом клубок накопившегосянапряжения и непечатное словечко. От этого непроизвольного выдоха Ратмирзаливается счастливым, звонким смехом.

— Ты дурак! — хватаюсь засердце, делая несколько глубоких вдохов, чтобы прийти в себя. — Так нельзя пугать!

— Ну прости, — не можетперестать улыбаться он. — Хотел интригу до конца выдержать.

— Интриган чертов, —бормочу я, но злость уже тает, уступая место дикому облегчению и нарастающейрадости за него.

Ратмир делает несколькошагов ко мне и протягивает цветы. Прохладная зелень стеблей касается моей кожи.

— Спасибо, — говорю я ужесовсем другим, мягким тоном, прижимая букет к себе. Аромат лета, травы ичего-то неуловимо свежего наполняет легкие.

— Предлагаю это достойноотметить. Пикником. Ты как на это смотришь? — спрашивает он, и в его глазахсветятся азарт и ожидание.

— П-положительно, —немного запинаясь от неожиданности, отвечаю я, пряча лицо в цветы.

— Отлично. Тогда даю тебеполчаса, чтобы собраться. А я пока машину в гараж загоню, родителей обрадую ивсе необходимое соберу. С тебя — хорошее место, где можно расположиться. С меня— еда и все остальное. Идет?

— Идет! — киваю я, ужепредставляя куда я его поведу.

— Тогда ровно через полчасажду тебя тут.

Мы обмениваемся еще однимпонимающим взглядом, полным предвкушения, и расходимся — он к своему дому, я ксвоему, — чтобы подготовиться к маленькому, но настоящему празднику.

Как же он меня, все-таки,напугал! Я уже мысленно рисовала картины, как он провалился, и мне теперь доконца жизни придется винить себя — ведь на мне тоже лежала частичкаответственности, я же помогала.

Сильно наряжаться я нестала. Просто сменила купальник на легкий желтый сарафан, заплела небрежную, номилую косу, перевязав кончик тонкой белой лентой, и слегка подчеркнула глазатушью, а губы — прозрачным блеском. В последний раз окинула взглядом свой образв зеркале, и в его отражении увидела свежий букет ромашек, который теперь гордокрасовался на моем столе в высокой хрустальной вазе. От этого зрелища на душестало как-то особенно тепло и светло, и я не смогла сдержать легкую, радостнуюулыбку.