ИСКРА. ЧУЖАЯ ЗЕМЛЯ.

— Не воскресит, Спиридон. Они не вернутся.

Молот дрогнул. Опустился. Кузнец медленно, очень медленно повернулся к ней. В глазах его теперь не было пустоты — там полыхала такая боль, что Алиса на мгновение захотела отступить, сбежать, спрятаться. Но ноги не слушались, да и бежать было некуда.

— Ты кто такая, чтобы — начал он, и голос его набирал силу, наливался гневом, готовым обрушиться на нее, раздавить.

И тогда Алиса сказала то, что вырвалось само.

Без спроса. Без разрешения. Без права.

— У меня тоже ребенок умер. Недавно. И я его не спасла.

Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец.

Михай рядом охнул — коротко, испуганно. Спиридон замер, опустил молот, и тот с глухим стуком упал на земляной пол. Огромные плечи его дрогнули, будто он получил удар под дых.

— Что? — переспросил он хрипло, и в голосе его не осталось ни гнева, ни угрозы — только растерянность. — Что ты сказала?

— То. — Алиса смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда, хотя внутри все дрожало мелкой, противной дрожью. — Я не шучу. Я не знаю, как это случилось, и не помню всего, но я знаю, что моего ребенка убили. И я теперь живу. Не знаю зачем, но живу.

Она перевела дыхание. Слова давались тяжело, каждое приходилось вытаскивать из себя, как гвоздь из старой доски.

— И ты будешь жить.

Спиридон смотрел на нее. Долго. Тяжело. Исподлобья. Алиса видела, как в его глазах борются тьма и свет, как боль пытается снова затопить сознание, но что-то мешает — может быть, ее слова, может быть, то, как она их сказала, может быть, просто усталость от двухлетнего безумия.

А потом вдруг его глаза налились слезами.

Он отвернулся резко и сел прямо там, на грязный пол кузни, не разбирая места. Огромные ручищи закрыли лицо, и плечи его затряслись.

Он плакал.

Беззвучно, страшно, по-мужски — не умея, не привыкнув, не позволяя себе два года, а теперь прорвало, и слезы текли сквозь пальцы, падали на бороду, на грязную рубаху, на пол, куда до этого падали только угольная пыль и ржавая окалина.

Михай шагнул было вперед, на лице его застыло выражение тревоги и неловкости — он явно не знал, что делать с плачущим мужиком, как его успокаивать, как к нему подступиться. Но Алиса остановила его легким прикосновением.

— Не надо, — шепнула она. — Пусть.

Они стояли и смотрели, как огромный кузнец плачет, размазывая по лицу грязь, сажу и слезы, как сотрясаются его плечи, как вздрагивает спина. Алиса не знала, правильно ли она поступила. Может быть, не надо было бередить старую рану. Может быть, лучше было оставить его в покое, дать догорать в собственном аду. Но что-то подсказывало ей: иногда надо прорвать нарыв, чтобы рана зажила.

Лева, который все это время сидел у порога с видом постороннего наблюдателя, вдруг поднялся. Подошел к Спиридону неторопливо, вальяжно, будто знал, что делает, и ткнулся мокрым носом ему в руку.

Спиридон вздрогнул. Поднял голову, мокрую от слез, красную, опухшую — и уставился на кота. Тот сидел рядом, смотрел на него желтыми глазами и, кажется, даже не думал уходить.

И вдруг, сквозь слезы, на лице кузнеца проступило что-то похожее на усмешку.

— Кот, — сказал он хрипло. — У меня тоже кот был. Серый. — Он сглотнул, провел рукой по лицу, размазывая влагу. — Помер, когда она... когда ее не стало.

— Этот не помрет, — сказала Алиса, присаживаясь на корточки рядом. Лева покосился на нее, но с места не сдвинулся. — Он наглый. Его Левой зовут.

— Лева, — повторил Спиридон, и в голосе его прорезалось что-то почти человеческое. — Здоровый какой.

Он протянул огромную, перепачканную сажей руку и погладил кота. Осторожно, будто боялся сделать больно. Лева зажмурился, довольно заурчал и даже чуть привстал на задних лапах, подставляя шею под грубые пальцы.

Алиса смотрела на это и думала о том, что коты — удивительные существа. Они чувствуют боль. Они идут к тем, кто нуждается, не спрашивая разрешения. Они лечат одним своим присутствием, одной вибрацией урчания, одним прикосновением мокрого носа.

— Слушай, Спиридон, — сказала она тихо, пользуясь моментом. — Мне нужна печь. Хлеб печь. Людей кормить. Без железа я ничего не сделаю. Дверцы нужны, заслонки, тяги для поддувала. Сделаешь?

Он посмотрел на нее. В глазах уже не было безумия — только усталость, бесконечная, как этот серый день за окном. И пустота, но пустота уже не мертвая, а та, в которой можно что-то посеять.

— Зачем тебе? — спросил он просто. Без вызова, без презрения. Просто спросил, потому что хотел понять.

Алиса задумалась на мгновение. Как объяснить этому человеку, который два года жил в аду, зачем ей все это? Зачем ей печь, зачем ей кормить людей, зачем ей эта разбитая усадьба и эти чужие, незнакомые люди?

— Чтобы жить, — сказала она наконец. — Чтобы люди не сдохли с голоду. Чтобы тот, кто убил моего ребенка, не порадовался.

Последние слова вырвались сами. Она не планировала их говорить, но они прозвучали — и повисли в воздухе, тяжелые, как тот молот, который валялся на полу.

Спиридон смотрел на нее долго. Очень долго. Потом перевел взгляд на Леву, который уже устроился у него на колене и урчал, как маленький трактор.

— А кто убил? — спросил он глухо.

— Не знаю пока. — Алиса покачала головой. — Но узнаю.

Спиридон кивнул. Просто кивнул, будто это был самый естественный ответ в мире. Потом пошевелился, кряхтя, опираясь на здоровую руку, поднялся с пола. Поясница, видно, затекла — он потер ее, поморщился.

— Когда начинаем? — спросил он.

И вдруг, впервые за два года, улыбнулся. Криво, страшно, опухшим ртом, с запекшимися губами и красными глазами, но улыбнулся. Живой улыбкой. Человеческой.

Алиса выдохнула. Только сейчас поняла, что все это время почти не дышала.

— Завтра. С утра. Жди.

Спиридон кивнул, нагнулся, поднял с пола молот, покрутил в руках, будто взвешивая. Потом аккуратно повесил на место, на крюк у горна. Маленький шаг к порядку. Маленький шаг обратно к жизни.

Лева, поняв, что теплые колени освободились, недовольно мяукнул, но, получив от Спиридона легкий щелчок по носу, обиженно задрал хвост и потрусил к выходу. У порога обернулся, посмотрел на хозяина кузни с выражением «я тебя еще проучу» и исчез в серой мути за дверью.

Спиридон посмотрел ему вслед, покачал головой и, прихватив с собой какую-то железку с верстака — может быть, просто так, для дела, может быть, чтобы занять руки, — побрел к выходу.

Михай задержался на пороге. Когда Алиса поравнялась с ним, он взял ее за локоть — осторожно, но настойчиво.

— Вы чего это ему про ребенка сказали? — спросил он тихо, чтобы Спиридон не услышал. — Про своего? Это правда?

Алиса помолчала. Что она могла ему ответить? Что правда? Что это был сон? Что она сама не знает, что из этого — ее жизнь, а что — чужая, приснившаяся?

— Не знаю, Михай, — сказала она честно. — Я многого не знаю. Но то, что я сказала ему — про боль, про потерю, про то, что надо жить дальше, — это правда. Это я знаю точно.

Михай смотрел на нее долго. В глазах его было что-то новое — не недоверие, не настороженность, а что-то похожее на уважение. Или на удивление перед человеком, который умеет превращать собственную боль в лекарство для других.

Он кивнул — коротко, по-мужски, — и отпустил ее локоть.

— Пойдемте, баронесса. Людей кормить.

Они вышли из кузни, и серый свет ударил в глаза. Моросило — мелко, противно, по-осеннему. Крапива хлестала по ногам, грязь чавкала под башмаками, где-то впереди маячила широкая спина Спиридона, который нес свою железку, свой двухлетний кошмар и свою едва родившуюся надежду обратно в мир.

Лева бежал рядом, то и дело оглядываясь на кузницу, будто проверял, не забыли ли там кого.

Алиса шагала и думала о том, что сегодня случилось что-то важное. Что-то, что невозможно измерить, невозможно объяснить словами. Она не знала, выживет ли этот кузнец, не сорвется ли снова в запой, не забьет ли снова по пустой наковальне. Но знала другое: сегодня он улыбнулся. Впервые за два года.

И это было только начало.

Глава 5: Велена

Утро после разговора со Спиридоном встретило Алису хмурым, но сухим небом. Дождь наконец выдохся, уполз куда-то за лес, оставив после себя мокрую землю, тяжелый влажный воздух и ощущение, что мир отмыли до серой, выцветшей основы. Небо висело низко, как старая холстина, которой накрывают стога на зиму, — такое же поношенное, без единой просвета, но хотя бы не сочащееся водой.

Алиса сидела на знакомом бревне у потухшего костра, грела ладони о кружку с горячей водой, в которой плавали сухие травинки, и смотрела на Леву. Кофе здесь не ночевал — это она поняла уже давно, но каждое утро ловила себя на том, что подсознательно ждет знакомого аромата. Вместо него был запах прелой листвы, мокрой золы и чего-то неуловимо лесного, что она пока не научилась различать.

Кот умывался.

Он делал это с таким сосредоточенным достоинством, будто готовился к аудиенции у короля или ко встрече с особой королевской крови. Лапа взлетала, тщательно вылизывалась, потом медленно, со вкусом, проводилась по морде, задевая усы, которые топорщились в разные стороны. Потом — за ухом, потом — снова лапа, и так по кругу, пока каждая шерстинка не ложилась на свое место, пока весь кошачий облик не обретал законченную, совершенную форму.

— Красавец, — сказала Алиса вслух. — Хоть кто-то здесь следит за собой.

Лева прервал свое занятие, покосился на нее желтым глазом и согласно муркнул. Потом, видимо решив, что похвала заслужена, перевернулся на спину, раскинул лапы в стороны и уставился на нее с выражением полного и безоговорочного права на внимание.

Пришлось чесать пузо.

Алиса запустила пальцы в теплую, мягкую шерсть, и Лева заурчал так, что, казалось, вибрация передавалась через бревно, через землю, до самого леса. В этом урчании было что-то успокаивающее, почти медитативное. Маленький островок нормальности посреди всего, что случилось.

Подошел Михай.

Он остановился в двух шагах, не решаясь приблизиться, глянул на эту идиллическую картину: барыня с котом на коленях, кружка с паром, серое утро — и хмыкнул. В хмыке этом не было насмешки, скорее удивление: надо же, и так бывает.

— Спиридон уже в кузне, — сказал он негромко. — Трезвый. Велел передать: заслонку начнет ковать сегодня.

Алиса кивнула, продолжая чесать кота. Хорошая новость. Более чем хорошая. Значит, вчерашнее не прошло даром, значит, слова ее зацепили что-то в этом огромном, сломанном человеке, значит, он решил попробовать жить дальше.

Она помолчала, собираясь с мыслями, потом подняла глаза на Михая.

— Ты вчера про травницу говорил. Велену. Где ее найти?

Михай переменился в лице. Не то чтобы испугался — скорее насторожился, подобрался, будто услышал шаги за спиной в темном лесу.

— Зачем она вам? — спросил он осторожно.

— Ты сам сказал: она знает, где белую глину брать. И про раствор для печи. — Алиса пожала плечами. — Я в этом не разбираюсь. Совсем. У меня ресторанный опыт, а не строительный. А спрашивать больше некого.

Михай молчал, глядя куда-то в сторону леса, будто прикидывал, стоит ли говорить. Потом все же решился:

— Велена она странная. Ее тут все боятся. Думают, ведьма.

Алиса ждала продолжения, не перебивая. Ведьмы, знахарки, травницы — в этом мире все это было не пустым звуком. Здесь магия если и не работала, то вера в нее работала точно.

— А ты? — спросила она, когда пауза затянулась.

— А я думаю, — Михай почесал затылок, подбирая слова, — что она просто старая и умная. И травы знает. И людей лечит, когда те к ней идут. А если не идут — не навязывается. — Он помолчал. — Но глаза у нее видит она больше, чем говорит.

Алиса кивнула, принимая информацию. Старая, умная, молчаливая — такой портрет ее не пугал. Скорее наоборот: с такими людьми можно разговаривать.

Она поднялась, отряхнула подол, поставила пустую кружку на бревно. Лева, почуяв движение, открыл один глаз, вопросительно глянул.

— Где искать? — спросила она коротко.

— В лесу. — Михай махнул рукой в сторону чернеющей стены деревьев. — За оврагом. Там избушка у нее, на поляне. Тропа есть, звериная, но пройдете, потом напрямую через овраг.

Он замолчал, глядя на нее с тревогой, которую даже не пытался скрыть.

— Только, баронесса осторожнее. Она хоть и не ведьма, а

— Я осторожная, — усмехнулась Алиса. Усмешка вышла чуть нервной, но Михай, кажется, не заметил.

Она повернулась к коту:

— Лева, пойдешь со мной?

Кот, услышав свое имя, поднялся, потянулся с таким чувством собственного достоинства, будто весь день только и ждал этого приглашения. Зевнул, показав розовый язык и острые клыки, и выразительно посмотрел в сторону леса. Мол, а то как же. Без меня ты пропадешь в первой же канаве.

— С котом она вас не тронет, — неожиданно сказал Михай, и в голосе его проскользнула странная уверенность. — Звери к ней хорошо идут. И она их уважает. Может, пропустит.

— Пропустит? — Алиса обернулась. — Я в гости иду, а не на прием к королеве.

— Для нее всякий приход — событие, — Михай пожал плечами, будто извиняясь за чудачества местной знахарки. — Ладно, идите. Я тут пока с мужиками разберусь.

Алиса кивнула, поправила платок, намотанный кое-как, и направилась к лесу. Лева потрусил рядом, то и дело забегая вперед и оглядываясь: не отстала ли хозяйка, все ли с ней в порядке.

***

Лес встретил тишиной.

Не той тишиной, которая бывает в городе ночью, когда все замирает, а живой, напряженной, полной скрытых звуков: где-то треснула ветка, прошуршало в листве, пискнула невидимая птица. Алиса шла по едва заметной тропе, Лева бежал впереди, останавливался, принюхивался, оглядывался — мол, не отставай, тут без меня сложно.

Мысли в голове крутились разные.

Вчерашний разговор со Спиридоном все еще отдавался где-то под ложечкой. Она сказала ему про ребенка. Чужую правду сделала своей. И это сработало. Но теперь эта правда жила в ней уже не как чужая память, а как ее собственная боль. Она вспомнила лицо младенца в окровавленной тряпице. Синее, сморщенное, с закрытыми глазками. И внутри что-то переворачивалось.

— Зачем ты мне это показала? — шепотом спросила она у той, чье тело носила. — Чтобы я отомстила? Чтобы поняла? Что мне делать с этим?

Лес молчал. Только ветер шелестел в кронах, и где-то далеко стучал дятел.

Тропа пошла под уклон, потом снова вверх, и вдруг Алиса поняла, что зашла в тупик. Овраг, о котором говорил Михай, был перед ней — глубокий, заросший папоротником, с ручьем на дне. Но тропа обрывалась.

— Лева, — позвала она. — Ты где?

Кот сидел на корнях старой ели и смотрел на нее с выражением «ну и тормоз». Он явно знал, куда идти.

— Веди, умник.

Кот спрыгнул и пошел не вниз, в овраг, а вдоль края, петляя между деревьями. Минут через десять Алиса увидела то, что иначе не заметила бы: едва заметный лаз в кустах, почти скрытый ветвями.

— Хитро, — признала она.

За кустами оказалась тропа. Настоящая, утоптанная, явно используемая. И через сотню шагов лес расступился, открывая поляну.

Избушка стояла не посередине, как в сказках, а у самого леса, притулившись к огромному валуну, поросшему мхом. Маленькая, старая, но не гнилая — сложенная из крепких бревен, с резными наличниками, на которых угадывались какие-то древние символы. Из трубы вился дымок. Пахло травами — густо, пряно, до сладкой тяжести в голове.

Лева сел у крыльца и замер. Не шевелился, не мяукал. Просто ждал. Алиса перевела дыхание, погладила кота по голове и шагнула вперед.

— Ну, с Богом, — шепнула она неизвестно кому. — Или с кем тут принято.

Алиса сделала шаг к двери, и та открылась сама.

Без скрипа, без усилия, без видимой причины — просто подалась вперед, будто ждала именно этого мгновения, именно этой руки. Алиса замерла на пороге, чувствуя, как по спине пробегает холодок. В ее мире двери сами не открывались. В ее мире вообще много чего не случалось.

— Заходи, — донесся из глубины голос. Старческий, скрипучий, но не злой — скорее усталый, как старая половица, которая знает все шаги в этом доме. — Нечего на пороге маячить. Кот твой пусть заходит, я его знаю.

Лева, не дожидаясь приглашения, шмыгнул внутрь с таким видом, будто всю жизнь здесь прожил и только отлучался по своим кошачьим делам. Алиса шагнула следом, и дверь за ней закрылась так же бесшумно, как открылась.

Внутри оказалось темно, но темнота эта была не пугающей, а уютной — той особенной, пещерной темнотой, в которой глазу есть за что зацепиться. В углу уютно гудела печь — настоящая, сложенная, рабочая, с пузатыми боками и жаром, от которого по комнате разливалось ровное, ласковое тепло. Алиса с завистью задержала на ней взгляд: у нее самой пока была только груда камней и надежда.

Пахло здесь так, что голова шла кругом. Сушеные грибы — узнаваемо, по-домашнему. Мята — свежо, зелено. И еще что-то неуловимое, древнее, как сама земля: запах сухой травы, старого дерева, воска и еще чего-то, чему Алиса не знала названия, но что узнала бы из тысячи. Запах силы.

Старуха сидела у окна на лавке и пряла.

Руки ее двигались сами собой — отдельно от тела, отдельно от мыслей, повинуясь ритму, который был старше нее самой. Веретено жужжало, нить ложилась ровно, и в этом монотонном движении было что-то завораживающее, почти магическое. Так прядут, когда пряли всегда. Так прядут, когда время течет мимо, не задевая.

Сама она оказалась маленькой, сухой, сгорбленной — таких старух Алиса видела в деревнях, они похожи на грибы-сморчки, сморщенные и древние. Длинные седые волосы заплетены в тонкую, как мышиный хвостик, косу. Лицо в морщинах — глубоких, как трещины на старой коре.

Но глаза...

Глаза были молодые.

Черные, острые, живые — они смотрели на Алису из этого морщинистого лица, и в них читалось все: знание, сила, терпение и что-то еще, чему Алиса не могла подобрать названия. Может быть, мудрость. Может быть, память веков.

— Здравствуй, — сказала старуха, не отрываясь от прялки. Веретено продолжало жужжать, нить продолжала ложиться. — Садись. Говори, зачем пришла.

Алиса присела на лавку у двери — осторожно, на самый краешек, готовая в любой момент вскочить и бежать. Лева уже освоился: запрыгнул на теплую лежанку у печи, свернулся клубком и уставился на происходящее с видом почетного гостя, которому все можно.

— Меня зовут Искра. Я...

— Знаю, кто ты, — перебила старуха, и в голосе ее не было грубости — только спокойная констатация факта. — Вдова Кречетова. Из Каменного Лога. Думаешь, я тут в лесу глухая? Сороки носят вести. Печь тебе нужна, глина белая, раствор крепкий. Правильно?

— Правильно, — Алиса почувствовала себя школьницей, которую вызвали к доске, а она не выучила урок.

— Правильно, — эхом отозвалась старуха.

И вдруг отложила прялку.

Веретено замерло, нить оборвалась — и в наступившей тишине стало слышно, как потрескивает печь и как Лева переворачивается с боку на бок, устраиваясь поудобнее. Старуха впервые посмотрела на Алису в упор.

Взгляд у нее был тяжелый. Такой тяжелый, что Алиса физически ощутила его вес — будто на плечи положили груз, будто воздух вокруг сгустился. Казалось, Велена видит не лицо, не одежду, не тело — а что-то внутри, глубоко, туда, куда сама Алиса боялась заглядывать.

— Ты не она, — сказала старуха просто.

Алиса замерла.

Сердце пропустило удар, потом еще один, потом забилось где-то в горле, часто-часто, как птица в клетке.

— Что?

— Не та Искра, что была. — Велена говорила спокойно, будто обсуждала, какой нынче уродился лук. — Другая ты. Чужая.

Она помолчала, глядя на Алису все тем же пронзительным взглядом.

— Та, прежняя, умерла. Я знаю. Роды тяжелые, кровь потеряла, долго восстанавливалась, но не смогла, душа ушла, не задерживаясь. А ты — ты пришла откуда-то издалека. — Она склонила голову набок, прищурилась. — Очень издалека.

У Алисы пересохло во рту. Язык прилип к небу, слова застряли где-то в горле, не желая выходить наружу. Хотелось закричать, замахать руками, отрицать, убежать — но она сидела, пригвожденная этим взглядом к месту.

— Вы вы кто? — выдавила она наконец.

— Я та, кто видит. — Старуха усмехнулась — беззубым ртом, но в усмешке этой не было злорадства, только усталая мудрость. — Не бойся. Не выдам. Мне-то какое дело, откуда ты? Главное — что ты здесь делаешь. А делаешь ты дело нужное. Людей кормишь, порядок наводишь. Это хорошо.

Она снова взяла прялку, покрутила в руках, будто проверяя, цела ли. Веретено привычно зажужжало, нить потянулась дальше.

— Я — Алиса не знала, что сказать. Отрицать? Смысла нет. Эта старуха видела ее насквозь. Видела то, что скрыто от всех, включая саму Алису. И не боялась. Не гнала. Не проклинала.

— Ты не первая, — вдруг добавила Велена, и голос ее стал тише, задумчивее. — И не последняя. Мир трещит по швам. Старое уходит, новое приходит. Иногда через таких, как ты.

— Через таких?

— Через пришлых. Из других миров. Из других времен. — Велена покачала головой, будто вспоминая что-то давнее. — Бывали тут до тебя. Редко, но бывали. Одни уходили дальше, другие оставались, третьи сгорали.

Она помолчала, и в этом молчании Алисе почудились голоса — те, кто приходил до нее, кто пытался, кто не справился. Холодок пробежал по спине.

— Ты не сгоришь, — сказала Велена твердо. — В тебе огонь есть. Искра. Не зря тебя так зовут.

Алиса сидела, боясь пошевелиться. Слова падали в нее, как семена в готовую землю, и что-то прорастало там, внутри, — что-то важное, чему она пока не могла дать названия.

Лева на лежанке мурлыкал — ему было все равно, из какого мира хозяйка. Миры мирами, а чесать за ухом надо сегодня.

— Ладно, — Велена вдруг встала — легко, будто не было за плечами восьмидесяти лет, — зашаркала к печи, достала оттуда горшок, поставила на стол. — Ешь давай. С дороги голодная. А я тебе про глину расскажу.

Еда оказалась простой до неприличия: похлебка с грибами, в которой плавали разваренные крупинки какой-то крупы, ломоть ржаного хлеба, темного и плотного, как кирпич, травяной взвар в глиняной кружке. Но вкус был — настоящий. Домашний. Такой, от которого внутри разливается тепло, даже если на улице холодно и сыро.

Алиса ела и слушала.

— Глина белая есть за оврагом, где ручей поворачивает. — Велена сидела напротив, сцепив узловатые пальцы на столе. — Там холм такой, лысый. Место старое, еще до людей там капище было. Глина там особенная, огня не боится, держит жар. Наши предки из нее горшки для священного огня делали. Тысячу лет стоят, не трескаются.

— А как ее взять? — спросила Алиса, отставляя пустую миску.

— С умом. — Велена подняла палец. — Возьмешь много — обидишь землю. Земля помнит обиду. Придешь на холм, поклонись. Хлеб положи у корней — там старый дуб растет, он сторож. Горсть зерна брось. Или молока плесни. Земля добро помнит.

Алиса кивнула, запоминая каждое слово. В ее мире такие советы сочли бы суеверием. Здесь это было знанием — таким же важным, как рецепт кладочного раствора.

— А раствор? Для кладки? — спросила она. — Из чего делать?

— Известь нужна. — Велена покачала головой. — А известь из камня делают. Известняк у нас есть, в скалах за лесом. Хороший камень, белый, чистый. Жжешь его — получаешь известь. Только там опасно.

— Где?

— В скалах. — Велена понизила голос, и в нем проступила древняя, как этот лес, осторожность. — Звери там водятся. И не только звери.

Алиса ждала, затаив дыхание.

— Тени, — сказала Велена тихо. — Старые тени. Те, кто жил здесь до людей. Они спят под скалами, в пещерах. Но если разбудить — не обрадуешься. За известняком ходить надо зимой, когда холодно, когда они крепче спят. А сейчас — рано. Обожди до холодов.

Она помолчала, глядя в огонь, и Алиса увидела, как в глазах ее отражаются языки пламени — будто она видит не печь, а что-то другое, далекое.

— Месяц-другой потерпи. Печь пока без извести сложи, на глине. Глина хорошая — схватится крепко. А как снег ляжет — пойдешь за камнем. Я провожу.

— Вы? — Алиса удивилась. — Вы пойдете?

— Не одна. Дорогу покажу. — Велена усмехнулась. — Не думай, старая, а ноги еще носят. И глаза видят. И тени меня знают, не тронут.

Алиса вздохнула с облегчением. Значит, печь пока без извести, но на глине — уже хорошо. А там, глядишь, и до холодов недолго.

— Спасибо, — сказала она. — Я принесу, что скажете. За совет. За помощь. За все.

— Не надо мне ничего, — отмахнулась Велена. — Ты лучше живи. И людей корми. И того, кто ребеночка твоего убил, найди. И накажи.

Алиса вздрогнула, будто ее ударили.

— Откуда вы

— Я вижу. — Велена повторила эти слова, и в них было все: сила, знание, проклятие и дар одновременно. — Ты эту боль носишь, как платье чужое. Но она теперь твоя. И тот, кто это сделал, должен ответить.