ИСКРА. ЧУЖАЯ ЗЕМЛЯ.

Кот посмотрел на нее долгим, полным укоризны взглядом. В этом взгляде читалось все: и «я вообще-то на юг собирался, но раз уж ты здесь...», и «кто ж знал, что в этом дырявом мире бывает такая гадость», и «немедленно тащи меня обратно в тепло, женщина».

Потом, решив, что ждать от хозяйки помощи бесполезно, он осторожно, брезгливо отряхнул лапу от белого налета и потрусил к избе Михая — там всегда топилась печь, там пахло едой и там его уже знали и пускали без очереди.

Алиса пошла за ним.

Не столько за теплом — тело уже привыкло к утренней стыни, — сколько за делом. Вчера вечером, когда они с Михаем сидели у догорающего костра, разговор свернул на самое главное: еду надо добывать сейчас. Сегодня. Завтра. Пока земля не промерзла насквозь, пока зверь еще ходит по лесу, пока есть шанс.

Куры полудохлые. Козы тощие. Репа кончается быстрее, чем хотелось бы. Мед, найденный в погребе, — это сладость, это лекарство, это подарок, но мясо им не заменишь. А зима уже дышит в затылок этим белым утром, этим инеем на траве, этим хрустом под ногами.

Михай не спал.

Он сидел на крыльце своей избы — небольшой на две комнаты, приземистой, но крепкой, сложенной из старых бревен, — и правил нож. Лезвие ходило по точильному камню с тихим, свистящим звуком, от которого почему-то становилось спокойно.

Михай поднял голову, увидел Алису, коротко кивнул — и снова вернулся к ножу

Алиса присела на завалинку рядом. Иней с нее уже осыпался, но дерево все равно холодило сквозь одежду.

— Спиридон обещал к полудню наконечники доделать, — сказал Михай, не отрываясь от ножа. — Если сделает — завтра пойдем.

— Кто пойдет?

— Я, Спиридон, Пахом, еще трое. Которые не боятся леса.

Алиса помолчала, вглядываясь в его профиль. Обветренное лицо, щетина, глубокие морщины у глаз — не от возраста, от жизни.

— А боятся?

— Боятся все. — Михай поднял нож, посмотрел на лезвие на свет, провел пальцем, проверяя остроту. — Кто не боится — тот дурак и долго не живет.

Он опустил нож, перевел взгляд на нее. В глазах его была та спокойная, тяжелая решимость, которая приходит только к тем, кто знает цену выживанию.

— Но голод сильнее страха.

Алиса кивнула. Она понимала это лучше, чем хотелось бы. Голод — он не просто урчит в животе, он меняет человека. Делает его другим. Заставляет идти туда, куда не пошел бы сытый. Делать то, чего не сделал бы.

— Что нужно? — спросила она коротко. — Я не про лес. Я про здесь. Что организовать, пока вас не будет? Людей накормить перед выходом? Припасы собрать? Сети для рыбы?

Михай покосился на нее. Взгляд был странный — будто он видел ее впервые и никак не мог привыкнуть к тому, что она говорит. Что она вообще есть.

— Сети, — сказал он после паузы. — Рыбу бы хорошо. Но сети драные, чинить надо. Пахомова баба умеет — она раньше рыбакам чинила, еще до того, как за Пахома вышла. А вы сами откуда такое умеете? Планировать, считать, командовать?

Он осекся, будто понял, что сказал лишнее, но было поздно. Слова повисли в холодном утреннем воздухе, и Алиса почувствовала, как внутри что-то напряглось.

— У нас там, откуда я родом, — она повела рукой куда-то в сторону, будто указывая на другой мир, другую жизнь, — женщины и командуют, и считают, и хозяйство ведут, и мужиков заодно. У некоторых даже лучше мужиков получается.

Михай смотрел на нее долго. Потом перевел взгляд на Леву, который уже почти растворился в блаженном сне у него на коленях. Потом снова на нее.

— Странные у вас места, — сказал он просто. Без осуждения, без насмешки. Просто констатировал факт.

— Странные, — согласилась Алиса. — Далеко отсюда. И не попасть туда больше никогда.

Тишина повисла между ними — не тяжелая, не напряженная. Такая, в которой можно было просто сидеть и смотреть, как поднимается солнце, как тает иней на траве, как просыпается двор.

Лева заворочался, перевернулся на спину, подставляя пузо несуществующему солнцу. Михай машинально почесал его, и кот заурчал так, что, казалось, вибрация передавалась через бревна крыльца, через землю, до самого леса.

Глава 8: Переселение

Они вернулись на третий день.

Алиса как раз сидела на крыльце с Флорой — чинили сети, грелись на скупом октябрьском солнышке, перекидывались редкими словами. Флора вообще была неразговорчивая, но за три дня привыкла к барыне и уже не косилась волком.

Лева ловил мышей в прошлогодней соломе — выпрыгивал оттуда столбом, встряхивался и снова нырял. Зрелище завораживающее.

— Едут, — вдруг сказала Флора. — Живые, — добавила Флора, и в голосе ее впервые за три дня прорезалось что-то человеческое.

Алиса подняла голову. Со стороны леса по дороге тянулась вереница — люди, лошади, волокуши с поклажей.

Первым шел Михай. Уставший, злой, грязный, но целый. За ним — Спиридон, тащил на плече что-то большое, замотанное в мешковину. Пахом и остальные вели лошадей, нагруженных тушами.

И тут Алиса увидела. На волокушах лежали два оленя. Крупные, лесные, с ветвистыми рогами. И кабан — черный, щетинистый, страшный даже мертвый. Связка с кролами – штук пять.

— Ни хрена себе, — выдохнула она.

Михай подошел, остановился в двух шагах. Глаза красные, небритый, от него пахло лесом, потом и кровью.

— Трое суток по лесу бродили, — сказал он хрипло. — Выследили. Спиридон кабана завалил — один на один, с рогатиной. Оленей мы вместе. Белок еще два десятка отстреляли.

— Раненые есть? — спросила Алиса деловито.

— Царапины. У Спиридона плечо задето, кабан клыком полоснул. Пустяк.

Спиридон подошел, неохотно стянул рубаху. На плече краснела глубокая ссадина — не опасная, но грязная.

— В избу, — скомандовала Алиса. — Флора, воды горячей! Травы у меня есть, Велена давала. Промыть надо, пока заражения не пошло.

Спиридон хотел возразить, но она так глянула, что он молча поплелся к избе.

Мужики заулыбались — барыня командует, а Спиридон, медведь медведем, подчиняется. Хорошо.

— Мясо где хранить? — спросила Алиса у Михая.

— В погребе. У нас погреб есть, старый, под башней. Там холодно, не испортится.

— Тащите. Я потом приду, посмотрю. Сначала раны, потом еда.

***

Спиридон сидел на лавке в избе Михая, морщился, но терпел. Алиса промывала его плечо настоем трав — Велена учила, что зверобой и подорожник заживляют лучше любой химии. Воняло травой и немного спиртом — самогон у Феклы нашелся, для дезинфекции.

Михай, стоявший в дверях, усмехнулся.

— У вас бабка, видать, великая женщина была, — сказал он. — И готовить учила, и лечить, и командовать.

Спиридона зашили, замотали чистой тряпицей, накормили похлебкой и отправили спать в свою кузню. Мужики разобрали мясо, утащили в погреб. Флора ушла к себе, унося краюху хлеба для детей.

К вечеру все устали так, что сил не было говорить.

Алиса сидела на крыльце Михайловой избы, смотрела на закат. Лева, наглый, с полным брюхом (ему перепало оленьих обрезков), дрых на коленях.

Михай вышел, сел рядом на ступеньку. Молчал долго, потом сказал:

— В башне у вас печи нет, от камина сейчас мало толку, — добавил Михай. Помолчал. — Замерзнете. К холоду нельзя привыкнуть. К холоду можно только согреться или одеться. А одеваться нечем.

Он встал, открыл дверь в избу, шагнул внутрь. Алиса слышала, как он там возится, двигает что-то. Потом вышел с охапкой тряпья.

— Вот, — бросил ей на колени поверх кота. Лева возмущенно бухнул, но не слез. — Тулуп старый, бараний. Мой. Носите пока.

Он постоял, глядя куда-то в темноту. Потом обернулся:

— Слушайте, барыня... Перебирайтесь сюда. В избу. Замерзнете в башне, и все дела — коту хвост. А здесь печь, тепло. Я на лавке в кухне лягу, вы на кровати в комнате. Лева где хочет, он наглый. Места хватит. А как левое крыло отремонтируем, да камины там выправим, так и поселитесь в комнатах.

Алиса подняла на него глаза. Он смотрел спокойно, без тени того, что можно было бы назвать "намеком". Просто предлагал решение.

— Это неприлично, — сказала она для порядка.

— Кому? — усмехнулся Михай. — Крестьянам? Так они сами вповалку спят, всей семьей на печи. Им наш с вами расклад — тьфу. Спиридону? Он вообще мужик, ему плевать. Рутгеру? А Рутгеру мы не скажем. Да и не сунется он ночью в деревню.

Алиса молчала. Лева поднял голову, посмотрел на нее — иди, мол, не дури.

Через полчаса Алиса сидела на кровати в избе Михая и смотрела, как он возится у печи. Подкидывает дрова, поправляет уголек, вешает котелок с водой.

В избе было тепло и чисто. Стол, лавка, печь огромная, шкаф, рундук для спанья (Михаева лежанка), за стеной собственно кровать — топчан, застеленный овчинами. На стенах — полки с плошками, связки трав, старый лук.

Лева уже освоился — забрался на печь и дрых там, свесив хвост.

Алиса взяла кружку чая, обхватила ладонями. Тепло разливалось по пальцам, по рукам, по всему телу. Она вдруг поняла, что замерзала все эти дни. Каждую ночь. Каждое утро. И только сейчас, сидя у печи, с горячим чаем в руках, начала оттаивать.

Он сидел напротив, глядел в свою кружку. Помолчал, потом спросил:

— А что вы там, в башне, по ночам кричали? Я слышал иногда. Слова непонятные. И плакали. Не по-нашему плакали.

Алиса замерла.

— Сны, — сказала она. — Дурацкие сны. Про то, чего не вернуть.

Михай кивнул, будто понял. Может, и правда понял.

— У меня тоже бывает, — сказал он. — Про войну. Про то, как ногу пробили. Иногда проснусь — и лежу, думаю, зачем я вообще живой остался.

Алиса посмотрела на него. Шрам через бровь, глаза усталые, но не пустые. Руки в мозолях, на столе лежат — спокойные, сильные.

— Ты хороший, Михай, — сказала она просто.

— Я разный, — ответил он. — Вы просто меня плохо знаете.

Лева на печи вздохнул во сне и перевернулся на другой бок.

Алиса допила чай, ушла в комнату, забралась на кровать, укрылась тулупом. Михай погасил лучину, лег на свою лавку.

В темноте было слышно, как потрескивают дрова в печи, как сопит кот, как дышит человек на другом конце избы.

И она заснула. Впервые за долгое время — тепло, сытно и не одна.

РЕЛИГИЯ В ЭРДАРИИ

Вера в Двуединого

Суть веры:

Мир создан Двуединым— богом, у которого две ипостаси:

Светлый Лик (Дажь)— бог жизни, тепла, урожая, деторождения, добра. К нему обращаются с просьбами о хлебе, здоровье, удаче.

Темный Лик (Мор)— бог смерти, зимы, болезней, справедливого воздаяния. Его не просят — его задабривают. Чтобы он не забрал лишнего.

Важно:Это не два разных бога, а один. Как день и ночь, лето и зима. Нельзя поклоняться только светлому — Темный обидится и нашлет мор. Нельзя забывать и о Темном — без него нет цикла жизни.

Храмы и служители:

Храмыназываются Капища. Строятся обычно на возвышенностях или в священных рощах.

Служители — жрецы(мужчины и женщины). Делятся на "белых" (служат Светлому Лику) и "черных" (служат Темному). Но черные — не злые, они просто проводники смерти, они помогают умирать, отпевают, следят за погребальными обрядами.

Есть верховный жрец в столице — Великий Проводник. Он назначается советом старейших жрецов.

Обряды и традиции:

Рождение— ребенка подносят к огню (символ Света) и кропят водой (символ очищения). Жрец говорит: "Прими, Дажь, дитя это, сохрани от Мора".

Свадьба— жених и невеста обходят вокруг огня три раза, обмениваются хлебом и солью.

Смерть— тело сжигают, чтобы душа освободилась или хоронят в земле, если нет дров. Жрец Темного Лика читает молитву: "Прими, Мор, раба твоего, не держи зла на живых".

Праздники:

День пробуждения(весна) — когда снег сходит, празднуют возвращение Света.

День угасания(осень) — когда листья опадают, задабривают Мора, чтобы зима не убила слишком многих.

Зимний солнцеворот— самая длинная ночь. Жгут костры всю ночь, чтобы помочь Свету вернуться.

Отношение к магии:

Церковь (Орден Пламени) считает, что любая магия — это нарушение равновесия между Дажь и Мор. Человек не должен вмешиваться в дела богов. Поэтому магов жгут. Но на самом деле древние жрецы умели колдовать — просто это знание утеряно или скрыто.

Клятвы и ругательства:

"Дажь с тобой" — аналог "бог с тобой".

"Мор тебя забери" — ругательство.

"Двуединый свидетель" — клятва.

"Светлого пути" — пожелание удачи.

"Темного часа" — проклятие.

Глава 9: Вера

Утро выдалось морозным, но солнечным.

Алиса проснулась от того, что Лева, наглый пушистый танк, плюхнулся ей на грудь и требовательно заурчал прямо в ухо. Мол, хозяйка, вставай, жрать охота, а ты дрыхнешь.

— Убью, — пообещала она коту, но беззлобно. Села, потянулась.

В избе было тепло. Михай уже встал — его лежанка пустовала, дрова в печи весело потрескивали, в котелке булькало что-то съедобное.

Алиса накинула тулуп (михаев, бараний, уже родной), сунула ноги в сапоги и вышла на крыльцо.

День занимался ясный. Небо высокое, бледно-голубое, солнце слепило, хотя почти не грело. Иней на траве лежал густой, как первый снег — белый, искристый, хрустящий.

У колодца стояли Флора и еще две бабы. Набирали воду, переговаривались вполголоса. Алиса хотела подойти, поздороваться, но вдруг замерла.

Флора, прежде чем взять ведро, перекрестилась. Но не так, как крестятся в ее мире — не троеперстием, не щепотью. Два пальца правой руки — указательный и средний — она прижала к груди, потом резко развела в стороны: влево и вправо. Быстрое, почти неуловимое движение.

Две другие бабы повторили.

— Чего это они? — спросила Алиса у Левы, который вылез следом и теперь терся о ее ноги.

Кот посмотрел на баб, на нее, зевнул. Мол, мелочь какая, люди крестятся, чего удивительного.

Но Алиса зацепилась взглядом. Два пальца. В стороны. Не вверх-вниз, а влево-вправо. Как будто... разделяли что-то? Или соединяли?

Она стояла на крыльце, глядя, как бабы у колодца совершают странный, почти забытый ритуал. Две женщины, согнувшись над срубом, развели руки в стороны — указательные и средние персты сложены вместе, остальные прижаты к ладоням. Медленный, торжественный жест, будто они раздвигали невидимую завесу.

И вдруг Алиса вспомнила.

Это не было ее воспоминание. Оно пришло откуда-то изнутри, из той глубины, где еще жила настоящая Искра — та, чье тело она носила, чью боль впитала, чью смерть видела во сне. Память хлынула теплой, горьковатой волной, и Алиса на мгновение перестала быть собой.

Маленькая девочка стоит на холме, сжимая в кулаке краюху хлеба. Ветер треплет светлые волосы, небо низкое, серое, а перед ней — два огромных камня, стоящих рядом. Между ними — провал, тьма. И оттуда веет холодом и чем-то еще — древним, страшным, но справедливым.

— Подойди, дитя, — голос жреца, глубокий, как колодец. — Положи дар на камень Светлого Лика. Темный видит, Темный принимает, но не проси его о милости. Милость — у Светлого.

Она кладет хлеб на левый камень — шершавый, теплый от солнца. И шепчет, как учила мать: «Двуединый, сохрани, отведи Мор, дай урожай».

Потом разводит руки в стороны — двумя перстами, как учили. Свет и Тьма не смешиваются. Но и не расходятся совсем.

Так надо. Так правильно. Так было всегда.

— Двуединый, — сказал голос за спиной.

Алиса вздрогнула, выныривая из чужой памяти. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами все еще стояли два камня на ветреном холме. Она обернулась.

Михай стоял в дверях, с кружкой в руках, смотрел туда же, на баб у колодца. Лицо его было спокойным, будничным — он видел этот жест тысячу раз и не находил в нем ничего особенного.

— Им молятся. Два перста — два Лика. Светлый и Темный. В стороны разводят — чтоб не смешивались, но и не расходились совсем. Так бабы делают, когда воды набирают — просят, чтоб чистая была, чтоб Мор в колодец не напустил заразу. Два перста, вот так, вместе. К груди прижать — это значит "в себе Двуединого чувствую". Потом в стороны развести — "делю мир на Свет и Тьму, но знаю, что они едины". Можно и слева направо, и справа налево — разницы нет. Главное — чтобы от сердца шло.

Алиса слушала, и внутри нее странно переплетались два знания: то, что она принесла из своего мира — с его единым Богом, раем и адом, добром и злом, разделенными навсегда, — и то, что только что всплыло из глубин чужой памяти. Два Лика. Свет и Тьма в одном лице. Не враги, не противники — две половины одного целого. Одно не существует без другого.

Это было древнее. Гораздо древнее, чем христианство, которое она знала. Это пахло язычеством, землей, камнями, стоящими на холмах задолго до того, как сюда пришли первые люди.

— Да, я знаю. А ты? — спросила она осторожно. — Тоже так делаешь?

Михай пожал плечами — не равнодушно, а скорее устало.

— Когда надо. В капище, когда захожу. Или если беда какая. А так — он махнул рукой, обводя двор, развалины, серое небо. — Я больше по делам, чем по молитвам. Двуединый, он, может, и слышит, да только у него своих забот хватает. На всех не напасешься.

Он отхлебнул из кружки, и Алиса машинально отметила, что пьет он не воду — запах травяной, терпкий, наверное, тот самый взвар, который она вчера заваривала.

— У нас капище за лесом, на холме. Старое еще, до людей поставлено. Говорят, там раньше сам Двуединый являлся. — В голосе его не было благоговения, только спокойная констатация факта. — Сейчас жрецы приходят по праздникам. Местные носят подношения — кто хлеб, кто масло, кто холстину. Флора вон каждое новолуние ходит — просит, чтоб дети не болели.

Впереди был день. Много дел. И тихое, новое знание о том, что она не одна в этом мире. Даже если боги молчат.

— Что за черт, — прошептала она.

Лева посмотрел на нее с выражением "сама ты черт, а я спать хочу". И потрусил в избу, греться.

Алиса осталась на крыльце. Смотрела на баб у колодца, на иней, на солнце, которое поднималось над лесом. И вдруг почувствовала, как внутри, глубоко, что-то дрогнуло.

Память тела. Чужая вера. Та, настоящая Искра — она верила. Молилась. Просила. И, видно, так сильно, что тело запомнило даже без души.

— Ты чего от меня хочешь? — спросила Алиса тихо, обращаясь неизвестно к кому. К той женщине? К Двуединому? К ветру?

Никто не ответил. Только Лева мяукнул из избы: "Иди уже, холодно".

Она пошла.

Глава 10: Первый снег

Они сидели на крыльце людской, глядя, как вечернее солнце золотит верхушки деревьев. День выдался тяжелым — таскали камни, чинили забор, носили воду. Алиса чувствовала каждую мышцу — все они дружно ныли и просили пощады.

— Хорошо бы сейчас в баню, — вырвалось у нее мечтательно. — С парком, с веничком...

Она прикрыла глаза, представляя горячий пар, запах березовых листьев, холодную воду из ушата и это блаженное чувство чистоты.

Михай покосился на нее с недоумением.

— Баня? — переспросил он, будто услышал незнакомое слово. — Это что такое?

Алиса открыла глаза и уставилась на него. Теперь недоумение было на ее лице.

— Ну, где моются. Баня, душ. — Она даже растерялась.

— Это Вы речку баня называете? — переспросил он

— Какая речка, ты чего?! Помещение такое. Там печь, камни нагреваются, водой их плещешь — и пар идет. И веником можно хлестаться, чтобы кровь разогнать.

Она говорила и по лицам сидящих читала: они ее не понимают. Пахом слушал с вежливым недоумением. Флора, качавшая ребенка, смотрела так, будто Алиса заговорила на древнем языке.

Алиса закрыла глаза и глубоко вздохнула. Мир, где нет бани. Где мыло — роскошь. Где люди зимой просто терпят, потому что не знают, что можно иначе. Ей вдруг отчаянно захотелось домой, в цивилизацию. Но дома не было.

— Значит, так, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Завтра начинаем рубить баню. Сруб. С печкой-каменкой. С полком, где лежать. С предбанником, где раздеваться. И с вениками. Много веников. Теперь будете не жить, а наслаждаться жизнью. Хотите раз в неделю сидеть в тепле, париться, пить травяной взвар, а потом выскакивать на снег голышом?

Пахом, который до этого смотрел скептически, вдруг оживился.

— Голышом? На снег?

— Ага. А потом обратно в пар. Кровь так разгоняется — мужики после такого горы свернуть могут.

Пахом переглянулся с мужиками. В глазах у обоих загорелся неподдельный интерес.

— А бабам можно? — тихо спросила Флора.

— Всем можно, — пообещала Алиса. — По очереди. Бабы отдельно, мужики отдельно, если стесняетесь. Или вместе — как договоритесь.

Флора густо покраснела и уткнулась в ребенка. Пахом заржал так, что в лесу птицы проснулись.

— Ну, барыня дает! — восхитился он. — Ладно, уговорила. Где рубить-то будем? У речки? Чтобы вода рядом. Я местность знаю — выберу место.

Пахом кивнул, уже прикидывая.

— Бревна где брать? — спросил Михай практично.

— В лесу. Спиридон поможет свалить. А вы — подтащите. За неделю управимся.

Алиса смотрела на заходящее солнце и улыбалась. Да, денег нет. Да, враги рядом. Да, зима на пороге. Но будет баня. Будет тепло. Будет чистота.

И пусть только кто-нибудь попробует встать у нее на пути.

Лева согласно муркнул, не открывая глаз.

***

Утро ударило в глаза белым.

Алиса проснулась от того, что в избе стало как-то особенно тихо. Даже Лева, который обычно начинал орать с рассветом требуя жрать, молчал. Только печь потрескивала, да где-то далеко каркнула ворона.

Она села на кровати, натянула тулуп на плечи. Михая не было — его лежанка пустовала, дрова в печи горели жарко, значит, встал давно.

— Лева? — позвала она.

Кот сидел на подоконнике. На том самом узком, затянутом бычьим пузырем окошке, которое Михай недавно заделал от холода. Сидел и смотрел наружу с таким выражением, будто увидел пришельцев.

Алиса подошла, отодвинула кота, прильнула к мутному стеклу.

И замерла.

Мир был белый.

Не просто "выпал снежок", а настоящий, глубокий, пушистый, укутавший все вокруг — землю, крыши, забор, дальний лес. Он лежал ровным слоем, припорошил грязь, спрятал лужи, превратил развалины Каменного Лога в нечто почти сказочное.

— Ничего себе, — выдохнула Алиса.

Лева возмущенно мявкнул — отодвинули, понимаешь, а он первый увидел.

Алиса натянула сапоги, накинула тулуп и выскочила на крыльцо.

Воздух — морозный, чистый, как будто его выстирали и прополоскали в ледяной воде. Пахло снегом, дымом и еще чем-то неуловимым, что бывает только в первый снегопад — свежестью и началом чего-то нового.

Снег хрустел под ногами. Настоящий, сибирский, здешний, северный, глубокий. Алиса зачерпнула горсть, сжала — он был рассыпчатый, еще не липкий, но уже холодный до жжения.

Михай стоял у поленницы с охапкой дров. Снег лежал у него на плечах, на шапке, на ресницах. Он улыбался — впервые так открыто, без обычной своей хмурости.

— Первый снег, — сказал он. — Хорошая примета. Если в первый снег дело начать — удачным будет. Вот мы сегодня печь будем пробовать. Спиридон заслонку вчера доделал. Если в первый снег затопим — век стоять будет. Вы идите, посмотрите пока. На снег. Первый снег надо запомнить. До весны теперь другой будет.

Алиса посмотрела на небо. Оно было низкое, серое, но светлое. Снегопад кончился, но чувствовалось — ненадолго.

Она прошлась по двору, слушая, как хрустит под ногами. Лева бежал следом, проваливался, отряхивал лапы, ругался на кошачьем, но не отставал. Потом не выдержал — подпрыгнул, плюхнулся в сугроб и замер, только глаза горели из белого плена.

— Дурак, — сказала Алиса, вытаскивая кота.

Кот отряхнулся, фыркнул и поскакал к избе — греться.

Алиса стояла посреди двора и смотрела на мир.

Все стало другим. Грязь, нищета, развалины — все это спряталось под снегом. Осталась только белая чистота и тишина. Такая густая, что звенело в ушах.

Она вдруг вспомнила свое детство. Первый снег в деревне у бабушки. Они с дедом шли в лес за дровами, и дед говорил: "Смотри, Алиска, снег землю укрыл, теперь ей тепло. До весны спать будет". Она тогда не понимала, как это — земля спит? А сейчас поняла.

К обеду людская ожила.

Длинное здание, где раньше ютилась прислуга, за недели привели в порядок насколько хватило сил: крышу залатали, окна забили, у дальней стены сложили временную печурку. Теперь здесь собирались те, кто прибился к Искре — Пахом с семьей, Флора с ребенком, еще несколько баб и двое бездомных мужиков.