ИСКРА. ЧУЖАЯ ЗЕМЛЯ.

Она наклонилась ближе, и глаза ее в полумраке блеснули странным, нечеловеческим светом.

— Только осторожно. Сильные у него покровители. Очень сильные.

— Кто? — Алиса подалась вперед, чувствуя, что сейчас услышит что-то важное. — Назовите.

— Не сейчас. — Велена откинулась назад, и свет в ее глазах погас. — Рано тебе. Окрепни сперва. Людей собери. Веру заслужи. Силу набери. А потом и врагов считать можно.

Она встала, прошаркала к полке, сняла с нее узелок — холщовый, перевязанный бечевкой, — и протянула Алисе.

— Тут травы. От хвори, от слабости, от порчи. Грибы сушеные, каравай. И немного соли — у вас, поди, соли нет? То-то. Соль в этом мире дороже золота. Бери.

Алиса приняла узелок, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Странное дело — старуха, которая видит ее насквозь, которая знает, что она чужая, вместо того чтобы гнать — помогает. Дарит. Спасает.

— Велена а вы почему почему вы добрая?

Старуха усмехнулась — и усмешка эта была страшнее любого проклятия.

— Добрая? — переспросила она. — Кто ж тебе сказал? Я злая, просто справедливая. А тебе помогаю, потому что ты — шанс. Для всех нас.

Она помолчала, глядя куда-то мимо Алисы, в темный угол избы, где, казалось, шевелились тени.

— Давно здесь не было человека с огнем. Все гасли, гнили, прогибались. А ты — нет. Ты гореть умеешь. — Она перевела взгляд на Алису, и в нем было что-то похожее на материнскую гордость. — Посмотрим, что из тебя выйдет.

Она подошла к двери, открыла — снова без усилия, будто дверь сама ждала ее руки. Снаружи лился серый, осенний свет.

— Иди. Кот твой останется, погреется, потом догонит. — Она глянула на Леву, который даже ухом не повел. — А ты иди, пока свет есть.

Алиса вышла на крыльцо, и лес встретил ее тишиной.

Но тишина эта была другой, чем на тропе. Не настороженной — задумчивой, уважительной, будто лес признал в ней свою. Солнце, пробившись сквозь тучи, осветило поляну косыми лучами, и Алиса вдруг заметила то, чего не видела раньше: вокруг избушки, по самому краю, росли цветы.

Несмотря на осень, несмотря на близкие холода, они цвели — синие, крупные, незнакомые, с длинными стеблями и узкими листьями. Они росли ровным кругом, будто кто-то посадил их специально, будто они охраняли избушку от невидимых врагов.

— Что это? — спросила Алиса, обернувшись.

Велена стояла в дверях — маленькая, сгорбленная, но почему-то казавшаяся огромной, как сама земля.

— Огоньки, — ответила она. — Там, где ты их посадишь, земля родить будет. И зло не пройдет. Только не рви. Семена возьми.

Она протянула руку — в морщинистой ладони лежала горсть мелких, черных, как маковые, семян.

— Посади у печи. Когда печь сложишь — в первый замес глины добавь горсть. И у печи посади, с южной стороны. Будут цвести до снега, а на будущий год разрастутся. И тепло в дом принесут. И защиту.

— Сажать сейчас?

— Весной. — Велена качнула головой. — Храни в сухом месте, в темноте. Пригодятся.

Алиса спрятала семена за пазуху, в самый надежный карман, застегнутый на деревянную пуговицу. Потом поклонилась старухе — почему-то в пояс, как в детстве бабушке кланялась, когда та поила ее травяным чаем от простуды.

— Спасибо, — сказала она просто. — За все.

— Иди, — повторила Велена. — И помни: ты не одна. Даже когда кажется, что одна. Есть те, кто видит. Есть те, кто ждет. Есть те, кто верит.

Дверь закрылась — тихо, без скрипа.

Алиса постояла на крыльце, вдыхая лесной воздух, в котором теперь отчетливо слышался запах тех самых синих цветов — сладковатый, чуть терпкий, не похожий ни на что. Потом шагнула в лес, на тропу.

Лева догнал ее уже на середине пути. Вынырнул из кустов, отряхнулся от налипших листьев, потерся о ноги — мол, я с тобой, никуда не делся, просто грелся у печки, ты же не против.

— Ты слышал, Лева? — спросила Алиса, когда они вошли в лесную глубину, где деревья смыкали кроны над головой, пропуская лишь редкие капли света. — Она знает. Про все знает. И не боится. И помогает.

Кот муркнул — мол, слышал, конечно, я ж не глухой, и вообще, я тебе сразу говорил, что здесь все не просто так.

— Странный мир, — сказала Алиса, останавливаясь на миг и глядя на небо, которое снова затягивало тучами. Серые лохмотья плыли с запада, обещая новый дождь. — Странные люди. Но, кажется, здесь можно жить.

Она сжала в руке узелок с грибами и травами — подарок Велены, за пазухой чувствовалась соль, в кармане лежали семена синих цветов, в голове роились новые знания. А в сердце — там, глубоко, куда даже она сама боялась заглядывать, — разгоралось странное, теплое чувство.

Похожее на надежду.

Или на что-то большее, чему она пока не знала названия.

Лева потрусил вперед, оглянулся, позвал ее за собой. Алиса шагнула следом, и лес сомкнулся за ними, пряча тропу, храня тайну, дыша древним, мудрым дыханием.

Впереди была работа. Впереди была печь. Впереди были люди, которым нужен хлеб.

И тот, кто убил ребенка настоящей Искры.

Тот, кто думал, что останется безнаказанным.

Он ошибался.

Глава 6: Климат и времена года в Эрдарии (Северный удел)

Эрдария — мир, похожий на наш, но с некоторыми отличиями. Северный Удел, куда попала Искра, находится примерно на той же широте, что и Скандинавия или север России. Но есть и нюансы.

Климат умеренно-континентальный с сильным влиянием холодного моря на севере и гор на востоке. Зимы снежные и холодные, лето короткое и жаркое.

Алиса впервые задумалась о погоде не как о чем-то само собой разумеющемся, а как о враге или союзнике. В ее прошлой жизни погода была просто фоном: дождь — бери зонт, снег — надевай сапоги, жара — включай кондиционер. Здесь все было иначе.

Она сидела на бревне, кутаясь в рваный плащ, и смотрела, как низкие тучи ползут над верхушками деревьев. Лева, как обычно, спал у нее на коленях, урчал и излучал тепло.

— Левушка, — задумчиво спросила она, — а какая у вас тут зима? Я как-то не интересовалась, а надо бы.

Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на нее как на дурочку и снова закрыл. Мол, зима как зима. Холодно. Снег. Мыши под снегом. Чего тут непонятного?

Михай, проходивший мимо с очередной партией камней, услышал, остановился и вытер пот со лба.

— Зима? — переспросил он. — Обычная зима. Морозная. Если печь не топить — к утру околеешь. Если дров не заготовить — сгоришь, потому что придется сжечь все, включая мебель, а потом все равно замерзнешь. Если еды не заготовить — сдохнешь с голоду раньше, чем согреешься. — Он помолчал. — У нас тут каждый год кто-то не доживает до весны. Старики, дети, слабые. Прошлой зимой в соседней деревне пятеро умерли. Двое — старики, трое — маленькие дети. Кормить было нечем.

Алиса слушала, и внутри у нее все холодело. Она думала о своем мире, где зима — это время новогодних праздников, мандаринов и жалоб на холод в подъезде. А здесь зима — это испытание на выживание.

Лето короткое, но суровое. Травы выгорают, реки мелеют. Правда, дожди часто идут. Угадать, когда сеять, когда косить, — целая наука. Старики по приметам определяют. Вон, гуси третьего дня пролетели. Как раз перед твоим приездом. Значит, зима скоро наступит, ляжет снег.

Алиса прикинула в уме. Зима наступит через две-три недели. У них нет двух-трех недель. Максимум месяц, если повезет. Лето здесь жаркое, значит, можно вырастить овощи, если переживем зиму. Осень дождливая, значит, с грибами и ягодами надо успеть до заморозков. Зима лютая, значит, печь, дрова, еда, теплая одежда — не роскошь, а вопрос жизни и смерти. Весна — распутица, значит, весной помощи ждать неоткуда, все свое нужно иметь при себе заранее.

Глава 6 Часть 2: Визит Рутгера

Алиса почти не узнавала себя в мутном отражении старого медного таза, который где-то откопал Михай.

Лицо осунулось, похудело, но глаза горели живым огнем. Руки — в ссадинах, мозолях, глине, но двигались уверенно. За эти дни она успела: дважды сходить с мужиками за синей глиной, организовать разбор завала на кухне, накормить всех, кто работал, и даже подоить козу — впервые в жизни. Коза чуть не убила ее рогами, но Лева замахнулся на нее, и она отступила.

— Баронесса, — раздался откуда-то сбоку голос Михая. — Там это... гости. От Рутгера. Управляющий его. С прихвостнями. Говорят, проведать. Помощь предложить. — Михай скривился. — Врут, конечно. Помощи от них не дождешься. Скорее прощупать хотят.

Алиса подняла голову. Михай стоял у входа в старую башню и выглядел так, будто лимон съел.

Алиса вытерла руки о подол (чистого все равно нет), поправила платок, который теперь носила постоянно, — волосы вечно лезли в лицо.

— Зови. Встречу здесь, во дворе. В доме у меня ни стульев, ни стола, негде присесть.

Михай кивнул и исчез.

Алиса оглядела двор. Картина маслом: грязь, лужи, тощие куры, в углу — куча камней для печи, рядом телега с глиной, на телеге дремлет Лева, раскинув лапы. Пара мужиков чинят забор, заметив неладное, насторожились.

— Лева, — позвала Алиса. — Слезай. Встречай гостей.

Кот приоткрыл один глаз, оценил обстановку, спрыгнул с телеги и уселся у ног Алисы с видом телохранителя.

Ворота — те самые, что держались на честном слове да на соплях из веревок, — распахнулись с жалобным скрипом, будто предупреждая: свои не открывают так нагло.

Во двор въехали трое.

Первого Алиса разглядела сразу — такие люди не умеют быть незаметными. Лет сорока, холеный, сытый той особенной сытостью, которая бывает только у тех, кто никогда не знал голода. Добротный плащ из хорошего сукна, сапоги без единого пятнышка грязи — как он умудрился проехать по разбитой дороге и остаться чистым, оставалось загадкой. Лошадь под ним была дорогая, породистая, с блестящей шкурой и гордой осанкой — такая же холеная, как хозяин.

Лицо у него было гладкое, лоснящееся, будто смазанное маслом. Глаза — маленькие, быстрые, бегающие. Так смотрят люди, которые привыкли считать чужие деньги и прикидывать, сколько можно урвать для себя. Типичный управляющий, каких Алиса встречала в книгах и кино: из тех, кто с каждого рубля имеет свой процент и чувствует себя хозяином жизни, хотя сам никогда ничего не создавал.

За ним — двое.

Эти спешиваться не стали. Остались в седлах, нависая над двором, как две горы мяса. Тупые рожи, маленькие глазки, ручищи, которыми можно подковы гнуть. Охрана. Такая охрана не думает — такая охрана выполняет приказы и давит массой. У них даже лица были какие-то неразличимые — будто их лепил один скульптор из одного материала, да забыл добавить деталей.

Главный слез с лошади — осторожно, брезгливо оглядывая грязь. Перешагнул через лужу, будто она была заразной, и направился к Алисе. Поклонился — ровно настолько, чтобы нельзя было придраться, но чтобы сразу стало ясно: это не уважение, это пародия на уважение.

— Баронесса фон Эйден? — Голос у него оказался сладким, как патока, которой мух травят. — Позвольте представиться: Гюнтер, управляющий его светлости барона Рутгера фон Крюка. Можно сказать, ваш будущий сосед.

Гюнтер — типичный "серый кардинал" при сильном господине. Холеный, сытый, самоуверенный, но трусоватый. Он привык к легким победам, к тому, что перед ним заискивают. Прямота и агрессия Алисы выбили его из колеи — он не готов к такому отпору, потому что его сила всегда была в чужой слабости. Рутгер — за его спиной угадывается фигура хищника, который привык брать свое чужими руками. Он не поехал сам — послал управляющего, чтобы прощупать почву и сохранить лицо в случае неудачи. Он расчетлив, терпелив, но не ожидал, что "слабая вдова" окажется крепче, чем думалось.

Алиса смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает холодная, спокойная злость.

Будущий сосед. Красиво сказано. Только сосед — это тот, кто рядом живет. А Рутгер живет рядом уже давно. Значит, «будущий» — это про что-то другое. Про то, что должно случиться. Про то, на что он рассчитывает.

Она вдруг ясно увидела всю картину: Рутгер, который пил с ее покойным мужем, который, может быть, своими руками приказал убить ребенка, теперь сидит в своем поместье и ждет. Ждет, когда вдова, оставшаяся одна в разоренном гнезде, не выдержит. Замерзнет. Умрет с голоду. Сдастся. И тогда земли сами упадут ему в руки.

А этот — этот холеный хорек с бегающими глазками — приехал прощупать. Проверить, насколько она слаба. Насколько готова прогнуться.

— Вообще-то я с поручением от барона, — продолжал Гюнтер, не дождавшись ответа. — Узнать, не нужна ли вам помощь. Вдова, одна, в разоренном поместье... Сами понимаете, зима не за горами.

— Понимаю, — Алиса кивнула, и голос ее прозвучал ровно, будто речь шла о погоде. — Зима близко. Так что давайте быстро. Нужны дрова, еда, теплая одежда, скот, рабочие руки, зерно на посев. Что готов дать ваш барон?

Гюнтер открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

Он явно готовился к другому разговору. К слезам. К жалобам. К просьбам. К тому, что вдова будет хвататься за его рукав и умолять о помощи. А тут — конкретный список. Без дрожи в голосе. Без надежды в глазах.

— Ну, это... — промямлил он, собираясь с мыслями. — Барон, конечно, подумает. Но вообще-то он рассчитывал на более... дружеское общение.

Алиса усмехнулась. Усмешка вышла невеселой.

Дружеское. Это когда я ему земли отдам, а он меня за это не убьет. Или убьет, но вежливо. С улыбкой. По-дружески.

Она посмотрела на Гюнтера в упор, и тот вдруг заерзал под ее взглядом. Странное дело — эта женщина смотрела на него так, будто видела насквозь. Будто знала все, что он думает, все, что он планирует, все, что ему велели.

— Передай своему барону, — сказала Алиса негромко, но отчетливо. — Я никуда не уеду. Я буду здесь жить. И свои земли никому не отдам.

Гюнтер побледнел. Он явно не ожидал такого поворота. За его спиной верзилы заворочались в седлах, но без команды не тронулись — ждали.

— Если он хочет помочь — пусть помогает, — продолжала Алиса. — Едой, дровами, скотом. Я верну. С процентами. Если хочет воевать — пусть воюет.

Она сделала паузу, давая словам улечься.

— Только учти: я всего лишь баба. Мне нечего терять. А у него — земли, люди, скот. Я подожгу его леса. Отравлю колодцы. Буду сражаться до последнего.

Гюнтер стоял, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Краска схлынула с его холеного лица, оставив серую, нездоровую бледность.

— И еще, — добавила Алиса, понизив голос почти до шепота. — Скажи ему: я знаю, по чьему приказу убили моего ребенка. И я найду всех, кто это сделал.

В этот момент сзади вдруг зашипел Лева.

Кот сидел на бревне, выгнув спину дугой, распушив хвост, и шипел так громко, так страшно, что лошади шарахнулись в стороны. Верзилы едва удержались в седлах — один выронил повод, второй вцепился в гриву, матерясь сквозь зубы.

— Убирайся, — тихо сказала Алиса. — Пока цел.

Гюнтер не заставил себя упрашивать. Вскочил в седло с прытью, которой от него никто не ожидал, и вся троица вылетела со двора так быстро, будто за ними черти гнались. Ворота жалобно скрипнули, пропуская их, и захлопнулись — сами собой, от ветра или от напряжения, повисшего в воздухе.

Тишина.

Такая густая, что слышно было, как где-то за двором капает вода с крыши.

Потом Пахом крякнул. Сплюнул в сторону. Переглянулся с мужиками, которые высыпали из сарая и замерли, наблюдая за этой сценой.

— Ну, барыня, — сказал он с непонятной интонацией — то ли уважительной, то ли испуганной. — Теперь точно воевать будем.

Михай подошел медленно, остановился в двух шагах, долго смотрел на Алису. В его взгляде читалось то, что он не решался сказать вслух: смесь удивления, тревоги и чего-то похожего на восхищение.

— Добром это не кончится, — проговорил он наконец тихо. — Рутгер такого не простит. Теперь он либо земли ваши любой ценой получит, либо голову вашу.

— Знаю, — выдохнула Алиса.

И только сейчас заметила, что руки у нее дрожат. Мелко, противно, предательски. Она спрятала их в складках юбки, сжала в кулаки, заставила замереть.

— Но если бы я с ним заигрывала, — сказала она, глядя в ту сторону, куда умчались всадники, — если бы просила, унижалась, ждала милости — он бы понял, что я слабая. Сожрал бы и не подавился. А так — он теперь будет думать. Тянуть время. Прикидывать риски.

— До зимы? — спросил Михай.

— До зимы. И дальше.

Алиса перевела дыхание. Внутри все еще колотилось сердце, но мысли уже выстраивались в стройные ряды. Она прокручивала в голове разговор, оценивая каждое слово, каждый взгляд. Она сказала ровно то, что нужно. Ни больше ни меньше. Показала силу, но не перешла в откровенную угрозу. Оставила ему возможность отступить — и возможность напасть. Второе вероятнее, но теперь он хотя бы будет знать, что легкой победы не будет.

— Пойду мужиков предупрежу, — сказал Михай, уже поворачиваясь. — Чтобы ночью караулили. Вдруг вернутся.

— Вернутся, — согласилась Алиса. — Но не сегодня. Сегодня они будут переваривать.

Она подхватила Леву на руки — кот все еще стоял на бревне, но уже не шипел, только смотрел вслед всадникам желтыми, ненавидящими глазами. Тяжелый, теплый, урчащий комок прижался к ней, и Алиса почувствовала, как дрожь понемногу отпускает.

— Ничего, Левушка, — шепнула она, зарываясь носом в его шерсть. — Мы справимся. Нам не привыкать.

Кот лизнул ее в подбородок шершавым, теплым языком. Согласился.

— Только бы зиму пережить, — добавила она уже себе под нос, глядя на серое, низкое небо, набухшее новой влагой. — А там видно будет.

Мужики расходились по местам — кто-то к сараю, кто-то к костру, кто-то просто в темноту, пряча глаза. Разговор уже разнесут по всему Логу, до каждой избы, до каждого, кто еще сомневался. Сегодня она сделала выбор. И теперь этот выбор ляжет на всех.

Алиса стояла посреди двора, прижимая к себе кота, и смотрела, как серый день медленно перетекает в серый вечер. Ветер шевелил ее волосы, пахло сыростью и близкой ночью.

Где-то там, за лесами, за полями, в теплом доме с толстыми стенами, сидел человек, который только что получил пощечину. И этот человек не привык прощать.

— Ну что ж, — сказала Алиса тихо. — Посмотрим, кто кого.

Перед тем, как уснуть Алиса лежала и пыталась детально проанализировать ситуацию.

Преимущества Рутгера:

Ресурсы: деньги, люди, скот, теплые дома, запасы еды.

Опыт: он знает этот мир, его законы, его правила.

Связи: у него есть союзники, покровители, люди, которые ему обязаны.

Время: он может ждать, выматывать осадой, давить психологически.

Преимущества Алисы:

Непредсказуемость: она не играет по местным правилам, не боится того, чего боятся они.

Отчаяние: ей действительно нечего терять — это делает ее опасной.

Ум: она мыслит стратегически, видит на несколько ходов вперед.

Способность объединять людей: она уже начала кормить голодных, а это здесь работает лучше любых уговоров.

Знание: она знает (или ей кажется, что знает), кто убил ребенка. Это дает ей моральное преимущество.

Поддержка: Михай, Пахом, Спиридон, Велена — маленькие, но крепкие союзники.

И главное — она умеет ждать и видеть возможности там, где другие видят только тупик.

Выход у Алисы только один: выжить любой ценой. Не просто выжить, а укрепиться, собрать людей, создать оборону, запастись едой и дождаться момента, когда можно будет ударить. Или — если повезет — найти способ договориться, но с позиции силы, а не слабости. Зима — ее главный враг, но и главный союзник: Рутгер вряд ли пойдет на штурм в морозы. Значит, надо успеть подготовиться.

Глава 7: Подвал и охота

Ночью Алиса проснулась от тишины.

Не от звука, а от его отсутствия. Лева не сопел, ветер не шуршал за окном, даже мыши, которые обычно возились где-то в стенах, замерли. Тишина стояла такая плотная, что, казалось, ее можно было потрогать.

И в этой тишине что-то позвало.

Не голос, не звук — скорее, вибрация, дрожь где-то в затылке, в том месте, которое отвечает за древние страхи и забытые знания. Зов шел снизу. Из-под земли. Из подвала, куда Алиса до сих пор не спускалась — все было недосуг, да и страшновато.

Лева поднял голову, посмотрел на нее желтыми глазами, в которых плескалось нечто странное — не страх, но настороженность. И вдруг спрыгнул с кровати, направился к двери, оглянулся: идешь?

Алиса встала.

Ноги сами понесли ее к лестнице, ведущей вниз. Сознание кричало: "Стой, глупая, ночь на дворе, холод, подвал, там крысы и пауки!" Но тело слушалось не сознания, а того зова, что тянул из глубины.

Она спустилась вниз, отворила тяжелую дубовую дверь, ведущую в подклет. Оттуда пахнуло холодом и землей — древней, спертой, какой пахнут места, куда не ступала нога человека столетиями.

Лева шел первым. Не боялся.

Ступени были каменными, стертыми бесчисленными шагами тех, кто жил здесь задолго до нее. Алиса считала их, чтобы не думать о страхе: раз, два, три, четыре...

Десять. Двадцать. Тридцать.

Подвал оказался огромным — гораздо больше, чем можно было предположить сверху. Сводчатый потолок терялся в темноте, где-то капала вода, пахло сыростью и еще чем-то — чем-то живым, теплым, несмотря на холод.

Лева остановился у дальней стены и сел. Ждал.

Алиса подошла.

В стене, почти у самого пола, был вмурован камень. Обычный, на первый взгляд, серый булыжник, каких полно в этих стенах. Но на нем был знак.

Два переплетенных круга — она уже видела такой на заслонке, которую выковал Спиридон. Только этот был древним, высеченным вручную тысячу лет назад, стертым временем, но все еще читаемым.

И камень был теплым.

Алиса замерла. Вокруг был ледяной подвал, дыхание вырывалось паром, стены покрывал иней — а этот камень дышал теплом, как живой.

Она протянула руку.

Лева не шевелился, только смотрел своими желтыми глазищами, и в них не было тревоги. Было ожидание.

Пальцы коснулись камня.

Тепло побежало по руке вверх, к плечу, к сердцу, разлилось по всему телу — и вдруг Алиса услышала голос. Не внутри головы, как обычно бывает в мыслях, а снаружи и внутри одновременно, будто сам воздух заговорил, будто камни обрели голос.

Голос был женским. Древним. Усталым и одновременно ликующим.

— Наконец-то, дитя. Я ждала тебя тысячу лет.

Алиса отдернула руку, но тепло осталось. Оно пульсировало в ладони, в груди, в висках.

— Кто ты? — спросила она шепотом. — Что ты такое?

— Я — дух этого места. Хранительница огня, что горит под землей. Та, кто помнит, когда люди были молоды, а боги ходили по земле.

Перед глазами Алисы замелькали образы: древний лес, люди в звериных шкурах, они кладут руки на этот камень, просят защиты; потом каменные стены растут вокруг, башня поднимается к небу, люди в доспехах молятся перед походом; потом запустение, тишина, годы и годы одиночества...

— Я ждала, — повторил голос. — Знала, что ты придешь. Чужая, нездешняя, но несущая огонь. Та, кто сможет зажечь его снова.

— Что я должна делать? — спросила Алиса, чувствуя, как слезы текут по щекам — не от горя, от чего-то другого, чему нет названия.

— Жить. Растить. Защищать. И помнить: ты не одна. Я с тобой. Я всегда была с тобой. Просто ты забыла.

Камень вспыхнул мягким, теплым светом — и начал гаснуть. Вдруг от него отделилась небольшая каменная крошка. Алиса подняла с пола маленький камушек с высеченным на нем знаком. Камень теплый, хотя вокруг холод.

Тишина вернулась. Обычная, ночная, с капелью где-то в углу и легким посвистыванием Левы, который вдруг принялся умываться, будто ничего не случилось.

Алиса стояла на коленях перед стеной, прижимая ладони к холодному теперь камню, и чувствовала, как внутри разгорается что-то новое. Что-то огромное, древнее, сильное.

— Я не одна, — прошептала она. — Я не одна.

Лева подошел, ткнулся носом в плечо, заурчал. Согревал. Успокаивал.

Наверху, в башне, уже начинал брезжить рассвет. Новый день. Новая жизнь.

С духом земли за плечами.

***

Утро ударило по глазам белесым светом — неярким, но обжигающе-холодным, каким бывает только первый настоящий заморозок. Алиса выбралась из башни, кутаясь в платок, и первое, что увидела — собственное дыхание. Пар вырвался изо рта густым облачком и растаял в воздухе, оставив на губах привкус зимы.

Трава под ногами хрустела.

Не влажно чавкала, как последние недели, а именно хрустела — тонкой ледяной коркой, которая ломалась под башмаками с тихим, стеклянным звоном. Белый налет покрывал каждую травинку, каждый камень, каждую щепку, валявшуюся во дворе. Мир за одну ночь стал другим — постаревшим, поседевшим, приготовившимся к долгой спячке.

— Лева, холодно, — сказала Алиса коту, который вывалился следом и тут же замер, подняв переднюю лапу, будто земля обжигала.