ИСКРА. ЧУЖАЯ ЗЕМЛЯ.

Но сегодня случилось главное.

Спиридон принес заслонку. Тяжелую, чугунную, с узорами, которые выдумал сам и сам же отлил в своей кузне. Два переплетенных круга — знак Двуединого — смотрелись на темном металле древним оберегом.

— Для печи, — буркнул кузнец, пряча глаза, будто стеснялся своего мастерства. — Чтоб жар держала.

— Красиво, — коротко сказала Алиса, и это было правдой.

Заслонку вставили в ту самую печь — главную, которую столько дней складывали заново. Михай мазал глиной щели, Пахом подавал камни, Спиридон покрикивал, командуя, а Алиса стояла в стороне, не мешая. В этом деле она была бесполезна, и хватило ума не лезть.

К вечеру все закончили.

Алиса взяла лучину, поднесла к бересте, сложенной в печном зеве. Огонь побежал по сухой коре, лизнул щепки, разгораясь все жарче.

Печь загудела. Задышала. Зазвенела первым жаром, втягивая воздух, разгораясь, оживая.

— Есть! — гаркнул Пахом так, что, кажется, в лесу птицы шарахнулись. — Пошло тепло!

Все заулыбались. Даже Спиридон разжал губы в подобие улыбки, глядя на огонь.

Алиса смотрела на пламя и чувствовала, как внутри разливается что-то теплое, надежное. Печь есть. Тепло будет. Теперь не замерзнут.

Вечером в людской яблоку негде было упасть.

Пахом притащил бочонок браги — берег для такого случая не одну неделю. Флора напекла лепешек из последней муки, тонко раскатав, чтобы хватило на всех. Алиса сварила похлебку из оленины — густую, наваристую, с кореньями и душистыми травами, что дала Велена.

Люди ели молча. Но молчание это было сытым, теплым, благодарным. Где-то в углу всхлипнула баба — то ли от радости, то ли вспомнила что-то свое. Давно они так не ели. Давно не сидели в тепле, не чувствовали запаха настоящей еды, не слышали, как гудит печь, отдавая жар.

Потом Пахом достал дудку — простую, деревянную, самодельную — и заиграл нехитрую мелодию. Флора запела. Тихо, дребезжащим от возраста или от волнения голосом, но в этой тишине он звучал удивительно чисто. Песня была старая, тягучая — про снег, укрывающий землю, про мать, ждущую сына с охоты, про Двуединого, что смотрит с небес и видит все сразу.

Алиса сидела в углу, привалившись к теплой стене, Лева урчал на коленях. Она не понимала и половины слов — местный говор, старые обороты, — но понимала другое. То, что словами не передать.

Это был дом.

Не стены, не крыша над головой — свои люди. Та жизнь, которую они начинали строить вместе. Крошечный мирок посреди огромного, враждебного мира.

Она поймала взгляд Михая. Он сидел через две скамьи, глядел на нее поверх чужих голов, и на лице его была улыбка. Не навязчивая, не смущенная — просто теплая, спокойная, какая бывает у человека, когда он смотрит на своих.

Алиса кивнула ему. Он кивнул в ответ.

И этого было довольно.

***

Поздно ночью, когда все разошлись, Алиса вышла на крыльцо.

Снег лежал ровный, нетронутый. Луна светила — полная, яркая, заливала двор серебром. Звезды висели крупные, как лампочки, и, кажется, тоже светили.

И вдруг, на дальнем холме, за рекой, она заметила огонек.

Маленький, желтый, как звезда, упавшая на землю. Горел и мигал.

— Костер, — сказала она себе. — Пастухи. Или охотники. Или просто...

Она не договорила. Огонек не уходил. Он смотрел оттуда, с холма, на Каменный Лог.

Алиса поежилась. Вспомнила Влада, которого еще не видела, но о котором знала. Вспомнила Рутгера, который не простит унижения. Вспомнила Лютобора, который может объявиться в любой момент.

— Спокойно, — сказала она вслух. — Завтра будет завтра. А сегодня — первый снег.

Огонек на холме погас.

Или просто показалось.

Алиса постояла еще минуту, потом зашла в избу, задвинула засов, разделась и залезла под тулуп.

Лева тут же пристроился в ногах. Михай уже спал на своей лавке, дышал ровно и глубоко.

— Спокойной ночи, — шепнула Алиса неизвестно кому.

Печь гудела, дышала теплом. За окном лежал снег. Впервые за долгое время ей было по-настоящему хорошо.

Глава 11: Весть

Алиса доваривала похлебку, когда во двор влетел Пахом.

Не зашел, не пришел, а именно влетел — шапка набекрень, глаза круглые, борода трясется. Лева, дремавший на крыльце, подскочил, выгнул спину и зашипел на внезапное вторжение.

— Барыня! Там это... там!

— Чего «там»? — Алиса даже ложку не отложила. — Медведь пришел? Рутгер сдаваться? Лева научился говорить?

— Хуже! Там человек! Раненый! У леса ползает!

— Чего же он ползает, а не идет?

— Так нога прострелена! Сам сказал! Еле дополз!

Алиса бросила ложку, накинула тулуп, выскочила. Лева, забыв про обиду, припустил следом — мало ли, вдруг мыши, а вдруг что интересное.

У околицы уже собрался народ. Флора охала, прижимая руки к груди. Мужики крякали, переглядывались. Бабы шептались, крестились украдкой. В центре круга сидел человек — грязный, изможденный, в рваной одежде, которая когда-то была добротной. Одна нога замотана тряпками, сквозь тряпки проступала бурая кровь, уже подсохшая, но оттого не менее страшная.

— Кто таков? — Алиса пробилась сквозь толпу, присела на корточки.

Человек поднял голову. Молодой совсем, лет двадцать пять, не больше. Лицо бледное, измученное, глаз дергается — то ли от боли, то ли от страха. Руки трясутся.

— Из людей я... Рутгеровых, — прохрипел он, сглатывая. — Бежал. Он всех собирает... На вас идти хочет. А я... я не хочу. Там такое... такое...

Он закашлялся, выхаркивая что-то темное. Алиса мельком подумала: "Легкие задетые? Или просто кровь из прокушенной губы?"

— В избу его, — скомандовала она, вставая. — Михай, Спиридон, на руки! Флора, воду грей! Живо!

Мужики зашевелились. Спиридон, крякнув, подхватил раненого под мышки, Михай взял за ноги. Тот взвыл — ногу задели.

В избе Михая раненого уложили на лавку, подстелив тулуп. Алиса разрезала штанину, осмотрела рану. Сквозное, пуля или стрела прошла навылет, кость вроде цела, но грязи намешано — мама не горюй.

— Флора, воду неси горячую. Травы мои, в узелке, там пучок сушеный, весь принеси. Михай, самогон у тебя есть?

— Есть, — Михай достал с полки бутыль мутной жидкости. — Но я для компрессов берег.

— Сейчас и пойдет для компрессов. И для внутрь тоже. Сколько ему лет?

— Двадцать три, — прошептал раненый.

— Сам ответил, молодец. Значит, жить будешь. — Алиса плеснула самогона себе на руки, протерла, потом начала промывать рану. Парень заорал, дернулся, Спиридон навалился сверху, прижал к лавке.

— Тихо, тихо, — Алиса работала быстро, не обращая внимания на крики. — Это чистое, это не даст заражения. Потерпи, герой. Лучше рассказывай, чего там у Рутгера.

Парень скрипел зубами, но сквозь боль выдавливал:

— Собирает... людей. Вчера трое пришли из южных деревенек. Говорят, еще будут. Он вас... он вас боится. Не вас. Того, что вы... — он задохнулся от боли, когда она залила рану травяным настоем. — ...что вы колдунья. И что мужики за вами пойдут. А если мужики пойдут — его землям конец. Все сбегут к вам.

Алиса хмыкнула. Лева, успевший запрыгнуть на печь, свесил голову и с интересом наблюдал за происходящим.

— А ты чего сбежал?

— А я... — парень замялся. — У меня тетка здесь, в соседней деревне. Она говорила, у вас кормят. И не бьют. А у Рутгера... он злой. Вчера мужика одного, который отказался идти, плетями засекли. При всех. Я и рванул, пока не поздно.

Алиса подняла голову, посмотрела на Флору. Та стояла в дверях с ведром воды, белая как мел.

— Племянник он мой, — Флора опустила глаза. — Сестрин сын. Я и не знала, что он у Рутгера. Думала, в городе работает.

— Ладно, — Алиса вернулась к ране. — Разберемся. Имя хоть скажи.

— Грилька, — прошептал парень.

— Слушай, Грилька. Я тебя вылечу. Но если ты врешь или подослан — я тебя сама пристрелю. Из рогатки. Понял?

***

Через час рана была замотана, Грилька напоен травяным отваром с добавкой того же самогона для обезболивания, и он отключился на лавке. Спиридон ушел в кузню, Флора — к себе, обещав прийти утром.

В избе остались Алиса, Михай, Лева на печи и спящий Грилька.

Алиса села к столу, налила себе воды. Руки дрожали — отходняк после напряжения.

— Что думаешь? — спросил Михай, садясь напротив.

— Думаю, что он не врет. Слишком испуган, чтобы врать. И рана настоящая.

— Не про то. Про Рутгера.

— А что про Рутгера? Собирает людей. Значит, скоро сунется. Не сегодня-завтра, но до зимы точно. Хочет взять нас, пока мы не окрепли. У него людей больше. Оружие есть. А у нас... бабы, дети, старики. Мужиков — по пальцам пересчитать. Если он придет с десятком-другим — нам конец.

— А если не придет?

— Придет. Такой, как он, не прощает унижений. Я его управляющего выставила как нашкодившего щенка. Он это не забудет.

Михай молчал. Потом встал, прошелся по избе.

— Значит, готовиться надо. К обороне. Частокол поправить, рогатки наставить, ямы выкопать. Если они с конями — лошади в ямы попадают. Если пешие — хоть задержатся. Хорошо хот часть крепостной стены сохранилась.

Алиса вздохнула. Лева на печи зевнул, сверкнув клыками.

— Ладно. Завтра соберем всех. Поговорим. А сегодня... сегодня спать. Завтра тяжелый день. И, кажется, очень длинный.

Глава 12: Гость

Утро началось с того, что Лева взбесился.

Алиса еще спала — досматривала какой-то смутный сон про тепло и покой, — когда кот, дремавший в ногах, вдруг вскочил как ужаленный, выгнул спину дугой, расставил лапы и зарычал так, что затряслись стены.

— Лева, ты чего? — Алиса села на кровати, спросонья ничего не соображая.

Кот не реагировал. Он смотрел на дверь, и шерсть на его загривке стояла дыбом. Из горла вырывалось такое рычание, будто там завелся маленький лев.

— Тихо, тихо, — Михай уже был на ногах, натягивал рубаху. — Чует кого-то. Коты просто так не бесятся.

Она быстро оделась, накинула тулуп, сунула ноги в сапоги. Лева все еще рычал, но уже не так громко — будто предупреждал: "Я сказал, а вы думайте".

— Кто там может быть? — спросила Алиса шепотом. — Рутгер бы с отрядом пришел, шуму было бы много. А тут — тихо.

Алиса открыла дверь и вышла на крыльцо.

Утро было морозное, ясное. Снег искрился так, что глаза резало. Двор был пуст. Только куры ковырялись в сугробе, да собака лениво гавкнула из конуры.

Но на краю двора, у самых ворот, стоял всадник.

Черный конь, черный плащ, черная шляпа с широкими полями. Человек сидел неподвижно, как статуя, и смотрел прямо на нее.

— Ох ты ж, — выдохнул Михай из-за спины.

Всадник тронул поводья и медленно поехал к крыльцу. Конь ступал осторожно, почти не проваливаясь в снег.

Лева выскочил следом, сел у ног Алисы и замер. Не шипел, не рычал — просто сидел и смотрел на приближающегося всадника немигающим взглядом. Охранял.

Всадник остановился в десяти шагах, легко спрыгнул с коня, бросил поводья — конь замер как вкопанный. И пошел к крыльцу.

Теперь Алиса могла его рассмотреть.

Высокий. Сухой, жилистый, без грамма лишнего веса. Черные волосы, коротко стриженные, с проседью на висках. Лицо — резкие черты, тонкий нос, плотно сжатые губы. Глаза серые, почти прозрачные, с тяжелым, немигающим взглядом. На груди — серебряный знак: две переплетенные полосы, символ Двуединого, но в обрамлении пламени.

Инквизитор.

Он остановился в трех шагах, не доходя до крыльца. Снял шляпу, поклонился — сухо, официально, ровно настолько, чтоб не сочли за грубость.

— Баронесса фон Эйден? — Голос низкий, холодный, без эмоций.

— Допустим, — ответила Алиса, стараясь, чтоб голос звучал ровно. — А вы кто будете?

— Владислав фон Торн. Верховный Инквизитор Северных Провинций.

— Красиво звучит. — Алиса скрестила руки на груди. — И чего инквизитору нужно в моем захолустье?

Он чуть приподнял бровь — кажется, удивился тону.

— Поступил донос. О необычных явлениях в вашем поместье. О ведовстве.

Алиса усмехнулась.

— От Рутгера, надо полагать?

— Не мне разглашать имена доносителей.

— Да ладно, — махнула рукой Алиса. — Тут и гадать нечего. Сосед у меня заботливый, все интересуется, как у меня дела, не сдохла ли я, не колдую ли. А я все никак не сдохну и не колдую. Обидно ему, видать.

В глазах инквизитора мелькнуло что-то похожее на интерес. Он оглядел двор — развалины, покосившийся забор, тощих кур, потом перевел взгляд на Алису. На ее тулуп (михаев, бараний, с чужого плеча), на растрепанные волосы, на грязные сапоги.

— Вы не похожи на баронессу, — сказал он спокойно.

— А вы не похожи на инквизитора, — парировала Алиса. — Я думала, вы в красных мантиях ходите, с факелами, с книжками страшными. А вы... обычный.

Он чуть заметно усмехнулся. Первая эмоция за все время.

— Мантии для церемоний. В дороге — плащ.

— Понимаю. Практичность превыше всего. — Алиса шагнула с крыльца, поравнялась с ним. — Ну что, господин инквизитор, будете осматривать владения? Или сразу на костер поведете?

— Осмотрю, — спокойно ответил он. — Если позволите.

— Позволю. Только учтите: у меня люди работают, скотина, дети. Пугать их не надо. И вопросы задавать — вежливо.

Он посмотрел на нее долгим взглядом.

— Вы не боитесь, баронесса.

— А чего мне бояться? Я не колдунья. Я просто выживаю.

— Выживают многие. Не все получают доносы.

— Значит, мне повезло с соседом.

Он не ответил. Прошел мимо нее к избе, заглянул внутрь. Алиса пошла следом, краем глаза заметив, что Михай остался у крыльца, сжимая топор. Лева, как тень, скользнул за ними.

В избе инквизитор осмотрелся. Все было просто: стол, лавка, печь, кровать, полки с травами. Никаких следов колдовства.

— Покажите кухню. И печь новую, про которую весь Северный Удел говорит. — Люди говорят, — пожал плечами он. — Что баронесса поставила печь за неделю, накормила всех, и мужики теперь за нее горой.

— Людям заняться нечем, — Алиса вышла из избы, повела его к людской. — Печь как печь. Глина, камни, руки умелые. Спиридон — кузнец — заслонку делал. А кормлю — потому что голодные. Это не магия, господин инквизитор. Это работа.

В людской он осмотрел печь — новую, жаркую, уже дышащую теплом. Потрогал камни, заглянул внутрь. Потом подошел к столам, где Флора с бабами чистили овощи.

— Можно? — спросил он, протягивая руку к ножу.

Флора замерла, побледнела, но нож отдала.

Инквизитор повертел его в руках, провел пальцем по лезвию.

— Острый, — заметил он.

Он вернул нож Флоре, кивнул бабам (те чуть не попадали в обморок) и вышел.

Алиса шла следом и чувствовала, как между лопаток сверлит взгляд. Лева бежал рядом, то и дело оглядываясь на черного человека.

Во дворе инквизитор остановился.

— Я не нашел ничего, что указывало бы на ведовство, баронесса, — сказал он спокойно. — Ваша печь — это глина и камни. Ваша еда — это руки и травы. Ваши люди — просто люди, которых вы кормите.

— Рада, что вы это поняли, — сухо ответила Алиса.

— Но я вернусь, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Рутгер не успокоится. Будут новые доносы. И мне придется проверять снова. Если найду хоть что-то...

— Не найдете, — перебила Алиса. — Потому что нечего находить.

— Хорошо, если так, — кивнул он. — Прощайте, баронесса.

Он пошел к коню, легко вскочил в седло. Уже развернув коня, обернулся:

— Кот у вас красивый. Редкий. Белогрудые — к удаче считается.

— Ага, — буркнула Алиса. — Особенно когда ночью на голову падает.

Инквизитор усмехнулся — второй раз за день — и тронул коня.

Он уехал так же тихо, как появился. Только снег вился за копытами.

Алиса стояла посреди двора и смотрела вслед. Лева терся о ноги, успокаивал.

— Ну что, Лева, — сказала она тихо. — Гость уехал. Теперь будем ждать, когда вернется.

Из-за спины вышел Михай. Встал рядом.

— Умный, — сказал он. — Опасный.

Алиса продолжала смотреть на дорогу, где таял след копыт — тонкая лента прошлого, исчезающая за поворотом. Она знала одно: дорога к рассвету начинается там, где заканчивается обманчивое спокойствие. И шаг ее был не просто движением, а обещанием — встретить то, что ждет дальше, на горизонте чужой земли.

Глава 13: После гостя

Весь день в Каменном Логу было неспокойно.

Люди ходили притихшие, переглядывались, шептались. Флора трижды перекрестилась на печь — двумя перстами, быстро, чтоб никто не видел. Пахом, обычно горланивший на всю округу, сегодня только крякал и качал головой. Даже куры, и те неслись как-то нервно, будто чувствовали: пришла беда, откуда не ждали.

Алиса сидела на крыльце, чистила картошку — последнюю, самую мелкую, которую приберегли на самый край. Лева дремал на коленях, но ухо держал востро — то и дело поворачивал башку в сторону дороги, прислушивался, нюхал воздух.

— Хватит, — сказала ему Алиса. — Уехал твой инквизитор. Не вернется сегодня.

Кот покосился на нее с выражением "ты ничего не понимаешь в инквизиторах" и снова уткнулся носом в хвост.

Михай подошел, сел рядом на ступеньку. Молчал долго, потом спросил:

— Думаете, вернется?

— Сказал же — вернется. Такие всегда возвращаются.

— Почему?

— Потому что не нашел, что искал. А искать будет. Такая работа.

Михай кивнул, поковырял носком сапога снег.

— Он на вас смотрел, — повторил он то, что уже говорил утром. — Не как на колдунью.

— А как?

— Как на... — он запнулся, подбирая слово. — Как на загадку. Которую разгадать хочет. Вы для него — задача. Но вы... вы не такая, как все. Он это видит. И другие видят. Я вижу. — Михай говорил, не глядя на нее, в землю. — И если он начнет копать...

Алиса хмыкнула.

— Пусть копает, — отрезала Алиса. — Я Искра фон Эйден. Вдова. Живу в развалинах. Кормлю людей. Чиню печь. Что тут подозрительного?

Михай поднял глаза, посмотрел на нее долгим взглядом.

— То, как вы это делаете, — сказал он тихо. — Словно не учились, а всегда знали. Словно не здесь родились. Словно...

— Словно бабка у меня была хорошая, — перебила Алиса жестко. — И все. Других версий нет. Ясно?

— Ясно, — кивнул Михай и встал. — Пойду дрова колоть. Запас нужен.

Он ушел, а Алиса осталась сидеть на крыльце, глядя на закат.

Лева вздохнул во сне.

— Знаю, — сказала она ему. — Он тоже заметил. И тот заметил. Все замечают. А я ничего не могу с этим сделать.

Кот только шевельнул ухом.

***

К вечеру пришел Спиридон.

Он был трезв, хмур и принес две новые заслонки — поменьше, для печурок в людской.

— Даром, — буркнул он, когда Алиса спросила, сколько должна. — Не надо мне ничего. Вы людей кормите, я работу делаю. Так и сочтемся.

Алиса приняла заслонки, повертела в руках. Работа была тонкая, узорчатая — опять два круга, переплетенные воедино.

— Ты все знак свой ставишь? — спросила она.

— Не мой, — Спиридон нахмурился. — Древний это знак. Еще до Двуединого был. Равновесие значит. Свет и Тьма, огонь и вода, жизнь и смерть. Все вместе. Кто этот знак ставит, тот... ну, равновесие блюдет.

— А ты блюдешь?

— Пытаюсь, — буркнул Спиридон и ушел, не прощаясь.

Алиса смотрела на знак и думала. Равновесие. Велена говорила про равновесие. Что она, Искра, здесь, чтобы его вернуть. Что это значит? И при чем тут она, шеф-повар из Москвы, которая хотела только выжить и отомстить за чужого ребенка?

Лева ткнулся носом в руку — мол, не парься, пойдем лучше спать.

— Пойдем, — вздохнула Алиса.

***

Ночью ей снова снился сон.

Только на этот раз он пришел не как чужое воспоминание, не как страшный фильм, в котором она была зрителем, — а как что-то иное. Более глубокое. Более древнее. Сон дышал.

Алиса стояла на поляне, и трава под ногами была мягкой, как шерсть, и светилась изнутри бледным, лунным светом. Вокруг, огромные, выше человеческого роста, поднимались камни — не те грубые валуны, что лежали за башней, а настоящие менгиры, тесаные, покрытые узорами, которые, казалось, двигались, если смотреть краем глаза. Мох свисал с них седыми космами, и в этом мхе мерцали крошечные огоньки — светлячки, или что-то похожее, только холодное, неживое.

В центре поляны горел костер.

Но пламя в нем было странным — синеватым, почти прозрачным, с редкими вкраплениями белого. Оно не грело. Алиса протянула руку — и не почувствовала тепла. Только легкое покалывание, будто воздух вокруг был наэлектризован. Огонь жил своей, отдельной жизнью: он не пожирал дрова, сложенные внизу, а струился над ними, танцевал, не касаясь, и от этого танца веяло древностью, той, от которой замирает сердце.

По краям поляны, у двух самых высоких камней, стояли фигуры.

Одна — в белом, до того белом, что глаза слепило. Другая — в черном, таком густом, что, казалось, сама тьма сгустилась и приняла человеческий облик. Лиц не было видно — только силуэты, только присутствие. Они не двигались, но Алиса чувствовала их взгляды — тяжелые, пронизывающие, видящие насквозь.

— Ты пришла, — сказал белый. Голос его звучал отовсюду и ниоткуда — он был в шелесте листвы, в треске синего огня, в дыхании ветра.

— Мы ждали, — отозвался черный, и голос его был глубок, как колодец, и холоден, как зимняя ночь.

Алиса хотела спросить, кто они, но язык будто прилип к небу. Вместо этого вопрос прозвучал внутри, эхом отдался в висках.

— Кто вы?

— Мы — то, что было до, — ответил белый, и в его голосе послышался шум дождя, падающего на камни тысячи лет назад.

— Мы — то, что будет после, — ответил черный, и в его голосе завыла вьюга, что заметет эти камни, когда людей не станет.

— Мы — равновесие, — сказали они вместе, и от этого слияния голосов воздух вокруг задрожал, пошел рябью, будто время и пространство качнулись, пропуская через себя что-то огромное, невыразимое словами.

Алиса стояла, вцепившись взглядом в две фигуры, и чувствовала, как внутри нее что-то меняется. Словно старые стены рушатся, открывая проходы туда, куда она боялась заглядывать.

И тогда она увидела третью.

Между ними, в самом центре, там, куда падал синий свет костра, стояла маленькая, сгорбленная фигура. Темный платок, узловатые руки, спина, согнутая годами. Старуха медленно повернулась — и Алиса узнала Велену.

Но это была не та Велена, что сидела в своей избушке и пряла кудель. Эта Велена светилась. Тонкое, едва уловимое сияние шло от нее — не белое и не черное, а какое-то промежуточное, сумеречное, цветом похожее на предрассветное небо. Глаза ее были открыты, и в них плясали отблески синего пламени.

— Ты знаешь, что делать, — сказала Велена.

Голос ее звучал не как обычно — дребезжащий, старческий. Он был молодым, сильным, наполненным той силой, что течет в жилах земли, что поднимается соками по стволам деревьев, что заставляет траву пробивать асфальт.

— Ты всегда знала. Просто вспомни.

Алиса хотела спросить — что вспомнить? Как? Когда? — но вместо слов из горла вырвался только хриплый вздох. Она шагнула вперед, к старухе, к двум фигурам, к синему огню, и вдруг почувствовала, как земля под ногами перестала быть твердой.

Она проваливалась.

Медленно, плавно, как в воду, как в сон внутри сна. Камни уходили вверх, фигуры таяли, синий огонь разгорался ярче, заливая все вокруг своим нереальным светом, и последнее, что она увидела перед тем, как проснуться, — глаза Велены. Черные, глубокие, они смотрели прямо в душу и улыбались.

— Вспомни, — шепнул ветер.

— Вспомни, — отозвались камни.

— Вспомни, — пропел синий огонь.

Алиса открыла глаза.

Было темно. Лева сопел где-то в ногах, свернувшись пушистым клубком. За окном, затянутым бычьим пузырем, едва брезжил рассвет — серый, зябкий, обыкновенный.

Никакого синего огня. Никаких камней. Никаких жрецов в белом и черном.

Но внутри, в самой глубине, что-то изменилось. Что-то сдвинулось, открылось, задышало.

Алиса села на постели, прижала руки к груди и попыталась понять — что это было? Сон? Видение? Разговор с богами, в которые она не верила?

— Ты знаешь, что делать, — прошептала она в темноту слова Велены. — Ты всегда знала. Просто вспомни.

Лева заворочался, недовольный, что его потревожили, и ткнулся носом ей в ногу — мол, спи, хозяйка, утро вечера мудренее.

Алиса погладила кота и легла обратно. Закрыла глаза.

— Дурацкий сон, — шепнула Алиса коту.

Кот согласно моргнул.

Она лежала, смотрела в потолок и думала. Велена. Равновесие. Знак Спиридона. Инквизитор, который смотрит слишком внимательно. Рутгер, который готовит нападение. И где-то там, в столице, Лютобор, брат мужа, который может объявиться в любой момент.