ИСКРА. ЧУЖАЯ ЗЕМЛЯ.

— НЕТ! — заорал Рутгер.

Он вскочил, багровый, страшный, с выпученными глазами. Брызги слюны летели во все стороны, руки тряслись, лицо перекосилось в гримасе такой ненависти, что, казалось, сейчас лопнут сосуды.

— НЕТ! Я НЕ ВИНОВАТ! ЭТО ЗАГОВОР! ВЫ ВСЕ КУПЛЕНЫ! ВЫ ВСЕ...

Стражники навалились на него с двух сторон. Он брыкался, кусался, пытался вырваться — но силы были неравны. Трое здоровенных мужиков поволокли его к выходу, а он все орал, проклинал всех — судью, свидетелей, Алису, Двуединого, весь белый свет.

— ВЕДЬМА! — заорал он в последний раз, когда его уже вытаскивали за дверь. — ОНА ВСЕ ПОДСТРОИЛА! ОНА МЕНЯ УБИЛА! ОНА...

Дверь захлопнулась, обрубив крик.

И стало тихо.

Так тихо, что Алиса услышала, как стучит ее собственное сердце. И как урчит Лева. И как кто-то плачет на задних рядах.

Она стояла посреди зала, сжимая посох, и чувствовала, как силы покидают ее. Ноги стали ватными, руки дрожали, в глазах защипало. Она моргнула — и по щеке покатилась слеза.

Одна. Вторая. Третья.

Она не плакала — слезы просто текли сами, без спросу, без разрешения, смывая напряжение трех часов допроса, трех месяцев борьбы, трех жизней, которые она прожила в этом мире.

— Все, — сказал Михай, подходя. Голос его звучал хрипло, но в этой хрипотце слышалось такое облегчение, будто он сам избежал казни. — Все кончилось, барыня.

Алиса подняла на него глаза. Мокрые, красные, но в них уже разгорался новый свет.

— Нет, — сказала она тихо. — Только начинается.

Михай посмотрел на нее — и вдруг улыбнулся. Редкая улыбка для этого вечно хмурого человека. Но сейчас он улыбался.

— Ну, значит, начинается, — сказал он. — Вместе и начнем.

Они вышли из здания суда.

Холодный воздух ударил в лицо, обжег легкие, вымел остатки душного зала. Но солнце — солнце светило! Настоящее, яркое, февральское, слепящее, отражающееся в снегу тысячами искр.

Лева ждал у входа. Сидел на ступеньках, как статуя, и смотрел на дверь желтыми глазами. Увидел Алису — вскочил, подбежал, потерся о ноги, заурчал, замяукал, запрыгал — позабыв все свое кошачье достоинство.

— Все, Левушка, все, — Алиса присела, обняла его, зарылась лицом в теплую шерсть. — Мы победили.

Кот лизнул ее в щеку. Соленую от слез.

Алиса поднялась. Посох в ее руке мягко светился — будто тоже радовался.

— Поедем домой, — сказала она. — В Каменный Лог.

Слово «дом» прозвучало неожиданно правильно. Не «поместье», не «развалины», не «место, где надо выживать». Дом.

Лютобор стоял чуть поодаль, прислонившись к колонне. Молчал, смотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. В его глазах было что-то — усталость? грусть? надежда?

— Ты с нами? — спросила Алиса, подходя.

Он помолчал. Потом медленно кивнул.

— На время, — сказал он. — Провожу до Лога. А там... видно будет.

— Видно будет, — согласилась Алиса. — Ты всегда можешь остаться. Места много.

Лютобор усмехнулся — криво, но тепло.

— Поживем — увидим.

Из дверей суда вышел Влад.

Он остановился на верхней ступеньке, глядя на них сверху вниз. Солнце играло в его темных волосах, делало их похожими на вороново крыло. Лицо было спокойным — слишком спокойным для человека, который только что выиграл битву.

— Я заеду как-нибудь, — сказал он. — Проведать.

Алиса смотрела на него. На этого странного человека, инквизитора, который мог бы быть врагом, а стал... кем? Союзником? Другом? Чем-то большим?

Она не знала.

Но между ними было что-то. Что-то, что нельзя назвать словами, что живет не в разговорах, а в паузах между ними, в том, как он смотрел на нее в молельне, как дрогнул его голос, когда он подтверждал ее правоту.

— Заезжайте, — сказала она тихо. — Буду ждать.

Влад кивнул. Развернулся и пошел.

Черная фигура на белом снегу — контрастный, резкий, запоминающийся. Он уходил, не оглядываясь, но Алиса знала: он вернется.

— Поехали, — сказал Лютобор, подводя лошадей. — Дорога дальняя, нужно подготовиться. Завтра на рассвете в дорогу.

Алиса забралась в седло. Лева устроился впереди, на луке седла, как заправский путешественник. Посох она пристроила вдоль ноги — он грел даже сквозь толстую ткань штанов.

— В Каменный Лог! — крикнула она, и голос ее прозвучал звонко, молодо, счастливо.

Процессия тронулась.

Михай ехал рядом, хмурый, но счастливый. Лютобор — чуть позади, охраняя тыл. Люди Влада, которые все это время охраняли их, отсалютовали на прощание и остались у храма — их миссия была окончена.

Город провожал их взглядами. Кто-то крестился, кто-то кланялся, кто-то просто смотрел — на женщину с посохом, на кота на лошади, на воинов, которые ее охраняли.

Слухи разнесутся быстрее ветра. Через неделю вся столица будет знать историю вдовы, которая победила Рутгера. Через месяц — вся страна. Через год — легенды.

Но сейчас Алиса не думала о легендах.

Она думала о Каменном Логе. О башне, которую надо достроить. О людях, которые ждут ее дома.

— Лева, — сказала она, гладя кота по голове. — Мы едем домой.

Кот муркнул довольно и зажмурился на солнце.

Впереди была дорога.

Длинная, трудная, но своя.

Глава 32: Дорога домой

Столица осталась за спиной, когда солнце только встало.

Оно выползло из-за горизонта огромным оранжевым шаром, лениво потянулось лучами по заснеженным полям, раскрасило сугробы в розовый, голубой, золотой. Воздух был такой чистый и морозный, что, казалось, звенел от каждого вздоха.

Алиса сидела в санях, закутанная в тулуп до самого носа, и прижимала к себе Леву. Кот, недовольный утренней тряской, все же терпел — понимал, что хозяйке нужно тепло. Посох стоял рядом, прислоненный к борту — теплый, живой, пульсирующий в такт ее сердцу. Иногда Алисе казалось, что она слышит его тихое, глубокое дыхание, похожее на гул далекого леса.

Городские стены таяли в морозной дымке. Сначала исчезли зубцы, потом башни, потом и сам силуэт столицы стал просто серым пятном на горизонте. Алиса смотрела, как он растворяется, и чувствовала странное облегчение. Там, за этими стенами, остались суд, кровь, крики Рутгера и взгляд Влада в полумраке молельни. Все чужое, все не ее.

Впереди был лес. Дорога. Дом.

Лютобор правил лошадьми молча. Он сидел рядом, широкоплечий, спокойный, уверенный, и только изредка пошевеливал вожжами. Сани поскрипывали на морозе, полозья пели свою бесконечную песню, ветер свистел в оглоблях.

— Не жалеете? — спросил он вдруг, не оборачиваясь.

Голос его прозвучал глухо — то ли от мороза, то ли от чего-то другого, что он не хотел показывать.

— О чем?

— О столице. — Он чуть повернул голову, покосился на нее. — Там можно было остаться. Дом, деньги, влияние. Вас бы приняли. После суда, после чуда с посохом — вы теперь знаменитость. Люди бы к вам потянулись.

Алиса усмехнулась. Усмешка вышла невеселой, но честной.

— Приняли бы, — сказала она. — Как диковинного зверя. Смотреть, тыкать пальцем, ждать, когда я сделаю что-нибудь этакое. А как только надоест — забыть. Нет уж.

— А если бы Влад предложил остаться?

Вопрос повис в морозном воздухе, как маленькое облачко пара.

Алиса почувствовала, как Лева на коленях напрягся. Кот всегда чувствовал, когда речь заходила о важном.

— Влад — инквизитор, — сказала она после паузы. — У него работа. Долг. Служба. У меня — жизнь. Это разные вещи.

— Разные, — согласился Лютобор, но в голосе его проскользнуло что-то — недоверие? Сомнение? — И все же он на вас смотрит... не как на работу.

Алиса промолчала. Она тоже это видела. Тот взгляд в молельне, когда он сказал: «Вы другая». Дрожь в голосе, когда он подтверждал ее правоту в суде. То, как он вышел на крыльцо проводить их — и стоял, пока сани не скрылись из виду.

Но вслух она сказала другое:

— Мало ли, кто на кого как смотрит. Важно, кто рядом, когда припечет.

Лютобор хмыкнул. Дернул вожжу, правя лошадей чуть левее, объезжая сугроб.

— А ты? — спросила Алиса прямо. Повернулась к нему всем корпусом, заглянула в лицо. — Чего ты хочешь, Лютобор? Зачем с нами едешь?

Он молчал долго.

Так долго, что Алиса уже решила — не ответит. Лошади бежали ровно, сани поскрипывали, ветер свистел. Лева на коленях зевнул, показав розовый язык и острые клыки, и снова уткнулся носом в тулуп.

— Не знаю, — признался он наконец.

Голос его звучал глухо, но в этой глухоте не было защиты — была честность. Редкая, почти болезненная.

— Хотел бы сказать, что из чувства долга. Или вины. Или чтобы защищать. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Но врать себе — плохо кончишь. Я пробовал. Не помогает.

— А не врешь?

— А не вру — просто не знаю. — Он повернулся к ней, и Алиса увидела в его глазах что-то, чего раньше не замечала. Усталость? Тоску? Надежду? — Дома у меня нет. Жены нет. Детей нет. Дела... дела можно вести откуда угодно. Из столицы, из Лога, из леса — неважно.

Он помолчал, глядя на дорогу.

— А вы... — начал и запнулся. Поправился: — Ты первая за много лет, кто не смотрит на меня как на кошелек с деньгами или как на врага.

— И как же я на тебя смотрю?

Он встретил ее взгляд. Прямо, открыто, без тени насмешки.

— Как на человека, — сказал он тихо. — Странно, да?

Алиса молчала.

Сердце ее стукнуло раз, другой — и забилось ровнее. Она смотрела на этого большого, сильного мужчину, который только что признался в самом страшном — в том, что он просто человек. Со своей болью, со своей пустотой, со своей надеждой.

— Не странно, — сказала она наконец. — Нормально. По-человечески.

Лютобор усмехнулся. На этот раз усмешка вышла теплее.

— Ну, значит, буду учиться быть человеком. В Каменном Логе. Годится?

— Годится, — кивнула Алиса.

Лева на коленях вдруг поднял голову, посмотрел на Лютобора, потом на Алису, потом снова на Лютобора — и коротко, одобрительно муркнул. Мол, принимается кандидатура.

Лютобор рассмеялся — впервые за все время, что Алиса его знала. Смех у него оказался хороший, теплый, заразительный.

— Ну, раз кот благословил, значит, судьба, — сказал он, все еще улыбаясь.

— Судьба, — согласилась Алиса. И улыбнулась в ответ.

Солнце поднималось выше. Снег искрился так, что глазам было больно. Лес по сторонам дороги расступался, открывая далекие холмы, на которых уже угадывались очертания Каменного Лога.

Дом был близко.

А рядом были те, кто стал домом.

Лева, урчащий на коленях. Лютобор, правящий лошадьми с новой, непривычной улыбкой на лице. И посох, теплый и живой, напоминающий, что чудеса случаются.

— Эй, — вдруг сказал Лютобор. — А что там Влад? Не жалеешь, что не попрощалась как следует?

Алиса посмотрела назад, туда, где уже ничего не было видно, кроме бесконечной снежной равнины.

— Попрощалась, — сказала она. — И он знает. Если надо будет — найдет.

— Найдет, — согласился Лютобор. — Такие, как он, всегда находят.

— Такие, как он?

— Которые смотрят не на тело, а на душу.

Алиса промолчала. Но внутри шевельнулось что-то теплое — не от посоха, от другого. От понимания, что в этом мире у нее есть не только враги, но и те, кто готов идти за ней. И те, кто будет ждать.

Лева зевнул, потянулся и снова уткнулся носом в тулуп.

***

Тот самый трактир.

— Опять? — спросил Михай, разминая затекшие плечи.

— Дальше не доедем, темно, — отозвался Лютобор. — Заночуем, утром дальше.

Они вошли внутрь.

В трактире было людно. За длинными столами сидели мужики, пили, ели, громко разговаривали. У печи грелся тот самый старик с собакой. Хозяин — красномордый, с хитрыми глазками — узнал их, замер.

— Господа! — всплеснул он руками. — Снова к нам? Рады, рады! Проходите, лучшие места!

— Пиво, ужин, две комнаты, — коротко бросил Лютобор. — И чтоб тихо было.

— Все сделаем!

Они сели за стол в углу. Лева спрыгнул с рук и сразу направился к соседнему столу, где сидели трое — те самые, что в прошлый раз.

— О, кошак вернулся! — заржал здоровяк. — Иди сюда, жрать будешь?

Лева величественно принял кусок мяса, уселся рядом с мужиками и принялся трапезничать, как будто так и надо.

— А кот у вас, госпожа, — сказал здоровяк, поднимая кружку, — уважаемый. Мы его помним. Он нас тогда напугал до усрачки. Думали, бес вселился.

— Может, и вселился, — усмехнулась Алиса.

Мужики переглянулись, потом заржали.

— Хорошая госпожа! — объявил здоровяк. — С юмор