ИСКРА. ЧУЖАЯ ЗЕМЛЯ.

Ирина Савицкая

ИСКРА. ЧУЖАЯ ЗЕМЛЯ.

ПРОЛОГ: Пробуждение

Она пришла в себя от тряски. Как будто земля под ногами вдруг зашевелилась и стала тормошить ее зубами, ломая сон на огромные щепки. Запах — липкий, неблагополучный, словно чем-то давно испорченным пропитана вся ткань воздуха. Господи, какой же запах. Так пахнет только то, что давно сдохло, и то, что никогда не стирали. В одном флаконе. С нотами прелых листьев, кислой капусты и, кажется, немытого тела.

«В детстве у бабушки в деревне пахло иначе, — подумала она, прежде чем открыть глаза. — Там пахло яблоками и сеном. А здесь... здесь пахнет безнадегой».

Глаза открывать не хотелось. Во-первых, потому что голова раскалывалась так, будто по ней отплясывала рота солдат. Во-вторых, потому что где-то на периферии сознания уже поселился липкий страх: что-то не так. Совсем не так.

Она попыталась пошевелить рукой и поняла, что не может. Руки были связаны. Грубой веревкой, которая врезалась в запястья. И рот... во рту кляп. Тряпка, отдающая мылом и еще чем-то химическим.

«Так, — сказала она себе очень спокойно. — Ты Алиса Николаевна Ветрова. Тебе тридцать восемь лет. У тебя был ресторан, который сдох в ковид, бывший муж, который сдох морально еще раньше, и кредит, который до сих пор жив. Ты не пила вчера. Ты вообще не пьешь крепче мартини с 2019 года. Значит, это не похмелье. Значит, это что-то другое».

Она заставила себя открыть глаза.

Сверху было деревянное небо. То есть не небо, а крыша. Деревянная, грязная, с щелями, в которые пробивался тусклый свет. Она лежала на куче тряпья, которое пахло так, что слезились глаза. Рядом, ворочаясь, храпели какие-то тела. Мужики. Несколько.

Телега. Она в телеге. Которая куда-то едет.

Паника накатила мгновенно, как волна в шторм. Сердце заколотилось где-то в горле, руки дернулись, но веревки только глубже впились в кожу. Она замычала в кляп — бесполезно. Никто не проснулся.

«Спокойно, — приказала она себе. — Дыши. Раз, два, три. Ты шеф-повар, ты держала кухню, когда там горел соусник, повар-итальянец рыдал в углу, а на входе стояла очередь из ста человек. Ты справлялась с худшим. Справляйся и сейчас».

Она заставила себя дышать ровнее и начала собирать информацию.

Итак:

Телега, крытая, грязная.

Руки связаны, во рту кляп.

В телеге еще трое мужиков. Спят или делают вид.

Одежда на ней... Она опустила глаза. На ней было что-то серое, бесформенное, похожее на мешок из-под картошки. И это не ее тело.

Стоп.

Алиса уставилась на свои руки. Руки были молодые. Тонкие, бледные, в ссадинах и синяках. На запястьях — кровавые полосы от веревок. Ногти обломаны, под ними грязь.

— Мать моя женщина, — прошептала она в кляп (получилось «Ммм ффым мммыфффына»).

Это были не ее руки. У нее были руки шеф-повара — ухоженные, даже в мозолях, но ухоженные. С маникюром. А это... это руки крестьянки, которая работала на износ.

И тогда она вспомнила.

Вспышка. Слепящий свет. Боль в груди. Метро? Она была в метро? Да, она ехала в метро, возвращалась поздно вечером от подруги... И вдруг — удар. Сердце? Инсульт?

— Я умерла, — сказала она себе. И удивилась собственному спокойствию. — Я, кажется, действительно умерла.

Телега подпрыгнула на ухабе, и один из мужиков заворочался, матюгнулся сквозь сон и снова затих.

Алиса закрыла глаза.

— Хорошо. Допустим. Я умерла. И что теперь? Попала в ад? Судя по запаху — очень похоже. Но в аду, говорят, жарко. А здесь холодно. И пахнет не серой, а... навозом и сыростью.

Она попыталась вспомнить хоть что-то. Какие-то книги, фильмы, разговоры. Она читала фэнтези? Ну, пару раз в отпуске брала что-то про драконов. Смотрела «Игру престолов»? Первые сезоны, да. Но она никогда не думала, что это может случиться с ней. С Алисой Ветровой, реалисткой до мозга костей, которая верит только в деньги на счету и исправный холодильник.

— Ладно, — подумала она. — Если я попала в средневековье, то надо хотя бы понять, в чье тело. И где мои вещи. И почему меня связали. И куда везут.

Она снова открыла глаза и принялась изучать окружение. Мужики — местные. Одеты в грубое тряпье, сапоги стоптаны, рожи... ну, типичные крестьяне. Не похожи на бандитов. Скорее на конвоиров.

Значит, она не пленница разбойников. Она — под конвоем. Куда? За что?

И тут в голову хлынули образы. Чужие. Страшные.

Она (настоящая, чье тело) стояла на коленях перед мужчиной в богатой шубе. Мужчина бил ее по лицу. Она плакала и просила: «Ребенка, пощади ребенка...» Мужчина смеялся. Потом темнота. Потом боль внизу живота. Потом тишина. И холод. И женщина с корявыми руками, которая качала головой и шептала: «Не жилец, не жилец, Господь прибрал...»

Алиса дернулась так, что мужики заворочались. По щекам текли слезы. Чужие слезы. Чужая боль.

— У нее был ребенок, — поняла Алиса. — У этой женщины был ребенок. И его убили. И ее убили. А я теперь... я теперь это тело.

Ей стало страшно. Не за себя — за ту, настоящую. И за маленького, который даже не успел закричать.

Телега остановилась.

Мужики зашевелились, закряхтели, начали выбираться наружу. Один, самый молодой, с туповатым лицом, заглянул внутрь и ткнул Алису пальцем в бок:

— Эй, ты! Живая? Вылазь, приехали. Барон велел доставить, значится. Вот твое хозяйство, госпожа недоделанная.

Он заржал своей шутке.

Алиса посмотрела на него. В голове пронеслось: «Если я сейчас начну орать и вырываться, меня просто прирежут и закопают в лесу. Если буду покорной — закопают чуть позже. Значит, надо тянуть время. И собирать информацию».

Ей помогли выбраться - выдернули за шкирку и поставили на подкашивающиеся ноги. Вокруг был лес. Осенний, промозглый, серый. Дорога уходила куда-то вниз, к реке. А на пригорке стояло...

— Это что, поместье? — прошептала Алиса, забыв, что у нее во рту кляп, и снова промычала.

Это был не дом. Это были развалины. Огромные развалины.

Мрачно-выгнутые стены башни выглядели как зубы старого зверя: наполовину разобранная на дрова каменная башня, голодная кость строения. Пристройка с провалившейся крышей — как челюсть, которая сорвала челюстной сустав из уст домов. Когда-то высокий каменный забор сейчас держался на честном слове и гнилых кольях. Бывшие ворота стонали на ветру и подрагивали, будто сами жалели, что живут здесь. Вокруг — грязь, лужи, тощие куры, роющиеся в навозе, как призрачные стражи этого места. Несколько баб в черном наблюдали за ней неподвижно, тупым любопытством, которое не требует слов, но звучит громче любого крика.

— Добро пожаловать, — хмыкнул мужик, разрезая веревки на ее руках. — Живи теперь тут. Если выживешь, конечно.

Он снова заржал, хлопнул себя по ляжкам и полез обратно в телегу.

Телега уехала. Алиса осталась стоять посреди грязи, в чужом рванье, с чужой болью в сердце и чужими слезами на щеках.

Мимо прошел мужик с вилами. Посмотрел на нее равнодушно и сплюнул под ноги.

— Еще одна, — сказал он кому-то невидимому. — Подохнет к зиме.

И пошел дальше.

Алиса выплюнула кляп. Тряпка упала в грязь. Вытерла рот рукавом и сказала в пустоту:

— Ну, спасибо за теплый прием. Я, конечно, не рассчитывала на красную дорожку, но это уже перебор.

Никто не ответил. Только ветер шуршал в голых ветках, да где-то заунывно скрипел журавль колодца.

И тут из-за поленницы показалось нечто.

Сначала Алиса подумала, что это крыса. Огромная, серая, с наглой мордой. Но потом «крыса» вышла на свет, и оказалось, что это кот. Большой, лохматый, драный. Левое ухо разорвано, хвост обрублен наполовину, но пушистый, как метелка для пыли. Грудь белая, лапы в белых носочках. Глазищи зеленые, наглые и очень голодные.

Кот сел в двух метрах от нее и уставился в упор. Он не просил. Он требовал. Требовал ответа: кто ты такая и что ты здесь забыла.

— Привет, — сказала Алиса хрипло. — Ты здесь главный? Или так, местный попрошайка?

Кот моргнул. Очень выразительно.

— Есть хочешь? Я тоже хочу. И я, знаешь ли, вообще не в себе. Я, может быть, умерла и попала в ад. А ты сидишь и смотришь, как на дуру.

Кот подошел ближе. Сел у ее ног. И... начал тереться о ее грязный сапог. Громко заурчал. Так урчат только очень голодные и очень наглые коты, которые знают, что от них никуда не денутся.

Алиса вдруг почувствовала, как от этого урчания внутри разливается тепло. Впервые с момента пробуждения. Живое существо. Которому плевать, кто она, откуда и в чьем теле. Ему просто нужно, чтобы ее накормили. И это было так... нормально.

— Ладно, — сказала она, наклоняясь и протягивая руку. Кот ткнулся мордой в ладонь, позволяя почесать за ухом. — Ладно, выживем. Я шеф-повар, между прочим. Из нас двоих только я знаю, как из этой грязи сделать конфетку. Правда, пока не представляю, как. Но что-нибудь придумаем.

Кот мурлыкнул, согласно.

И в этот момент из развалин вышел мужчина.

Алиса подняла глаза и... внутренне присвистнула. Высокий, худой, но видно, что под рубахой — плечи, которые помнят работу. Русые волосы падают на глаза, лицо осунувшееся, небритое, но не опухшее. И шрам через левую бровь и скулу — старый, но заметный. Хромает на правую ногу.

Остановился в двух шагах, глянул на нее тяжелым взглядом. Без злобы. Без жалости. С усталой обреченностью человека, который уже все видел и ничего хорошего не ждет.

Помолчал. Потом сказал:

— Я Михай. Смотрю тут за всем. Значит, не сдохли в дороге?

Она хотела ответить что-то резкое, но вдруг почувствовала, как внутри шевельнулось что-то чужое. Страх. Липкий, холодный, не ее. Перед глазами мелькнуло: мужское лицо, злое, с рыжей бородой, и голос: «Уберите ее с глаз моих. В Каменный Лог. Там ей и место. Пока не сдохнет — как щенок ее дохлый».

Алиса пошатнулась, схватилась за столб.

— Эй, — Михай шагнул к ней, на секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство. — Плохо?

— Нормально, — выдавила она, проглатывая тошноту. — Голова закружилась. С дороги.

Он смотрел внимательно. Слишком внимательно.

— Вы на лицо бледная. Может, присесть?

— Куда? — Алиса обвела рукой грязь и развалины. — На забор? Ничего, дойду.

Она выпрямилась, заставила себя дышать ровно. Обрывки чужой памяти все еще пульсировали где-то в затылке. Рыжая борода. Злые глаза. И слово «щенок» про ребенка. Это он? Тот, кто убил?

— Слушайте, Михай, — спросила она как можно равнодушнее. — А муж мой... покойный барон Кречет... у него же родственники остались?

Михай замер. На секунду его лицо стало совсем непроницаемым.

— Брат. Младший. Лютобором кличут. — Он помолчал. — Только его здесь давно нет. Еще при жизни барона уехал. Говорят, в столицу. Или за море. Кто ж его знает.

— А после смерти барона не появлялся?

— Нет. — Михай отвернулся, но Алиса успела заметить, как дернулась жилка у него на скуле. — Да и зачем ему? Наследство и так его. По закону. Если объявится, конечно.

— То есть, — медленно проговорила Алиса, — по закону это поместье и все, что к нему прилагается, принадлежит... брату моего покойного мужа?

— По закону — да. — Михай наконец посмотрел ей в глаза. — Но закон — он разный бывает. Пока Лютобора нет, вы — вдова. А вдовам положено где-то жить. Вот и живете.

— Пока не сдохну? — усмехнулась Алиса.

— Я этого не говорил, — сухо ответил Михай.

— А Рутгер? — вдруг спросила она, сама не зная, откуда взялось это имя. — Барон Рутгер фон Крюк. Он тут при чем?

Михай остановился так резко, что чуть не упал на больную ногу.

— Откуда вы знаете про Рутгера?

Алиса поняла, что ляпнула лишнее. Память тела? Слухи? Она и сама не знала.

— Люди говорят, — уклончиво ответила она.

— Люди, — Михай покачал головой. — Люди много чего говорят. А вы... вы вообще не похожи на ту, что была.

— На какую «ту»?

— На баронессу. Настоящую. Я ее видел один раз, проездом, еще при муже. Она другой была. Молчаливая. Забитая. В угол жалась. А вы... — он снова посмотрел на нее с этим странным любопытством. — Вы на нее не похожи.

Алиса почувствовала, как внутри все сжалось. Он заметил. Он уже заметил.

— Меня жизнь помотала, — сказала она жестко. — Знаешь, как бывает? Когда умирает ребенок — или характер ломается, или сталью становится. Я, видимо, стала сталью. Вопросы есть?

Михай молчал долго. Потом мотнул головой.

— Нет вопросов.

Алиса выдохнула. Пронесло. Пока.

Но имя — Лютобор, брат мужа — врезалось в память. Если он объявится и заявит права, ее отсюда выставят в два счета. Или убьют. Значит, нужно успеть стать здесь нужной. Незаменимой. Чтобы даже если явится законный наследник, крестьяне и Михай были на ее стороне.

Голос низкий, хрипловатый, равнодушный. Алиса даже растерялась на секунду. Она ожидала чего угодно — ненависти, любопытства, страха. А тут — ноль эмоций.

— Поместье дохода не приносит, земля тощая, мужики ленивые, барский дом развалился. Кормить вас нечем. Жить негде. Если хотите моего совета — садитесь обратно в телегу и уезжайте, пока не стемнело.

Он говорил это спокойно, деловито, как предлагают сходить за водой. Алиса слушала и чувствовала, как внутри закипает злость. Хорошее начало: ее только что списали со счетов, даже не дав шанса.

— Телега уехала, — коротко ответила она.

— Значит, пешком. До тракта верст пять. К ночи дойдете.

— Я никуда не пойду.

Михай посмотрел на нее внимательнее. Взгляд скользнул по грязному платью, по ссадинам на руках, по лицу. На секунду в глазах мелькнуло что-то похожее на... любопытство? Или жалость? Но тут же пропало.

— Дело ваше, — пожал он плечами. — Ночевать можете в старой башне. Крыша там еще держится. Топить нечем, дрова кончились еще в прошлом году, а в этом для барина не запасали. Еды тоже нет. Утром, если не околеете, поговорим.

Он развернулся и, прихрамывая, пошел обратно к развалинам.

Алиса смотрела ему в спину и чувствовала, как внутри закипает знакомая ярость. Та самая, которая помогала ей выживать, когда рушился бизнес, когда уходил муж, когда кредиторы звонили по ночам.

— Эй! — крикнула она.

Михай остановился, обернулся через плечо.

— Кухня где? Место, где готовят еду. Должно же здесь быть такое место?

Он посмотрел на нее как на сумасшедшую.

— Была кухня. Но, там печь развалилась два года назад. А что?

Алиса глубоко вздохнула. Кот под ногами требовательно мяукнул, словно напоминая: «Ты обещала!»

— Значит, так, Михай. Меня зовут Искра. Искра фон Эйден. Я теперь здесь хозяйка, нравится вам это или нет. Я жутко голодная, этот нахал (кивок на кота) тоже и, если вы не покажете мне, где тут можно развести огонь и сварить хоть что-то, я... я не знаю, что я сделаю. Но вам не понравится.

Она сама не ожидала, что голос прозвучит так твердо.

Михай замер. Секунду смотрел на нее, потом перевел взгляд на кота, который сидел у ее ног с таким видом, будто это он здесь главный, а все остальные так, обслуга.

И вдруг в его глазах мелькнуло что-то живое. Усталость никуда не делась, но добавилось... удивление? Интерес?

— Кот у вас, — сказал он невпопад. Белогрудый. Его Лешим кличут. Жил на мельнице, никого к себе не подпускал, злой был, как сто чертей. А к вам пошел. Впервые вижу, чтобы он к кому-то подошел.

Алиса опустила глаза. Кот сидел и нагло щурился, урча, как трактор.

— Значит, у него теперь новое имя, — сказала она. — Леопольд. Лева. И он хочет есть. И я хочу есть. Ведите уже, пока мы тут не рухнули.

Михай постоял еще секунду, качнул головой — то ли удивленно, то ли обреченно — и махнул рукой:

— Идемте, баронесса. Покажу ваше хозяйство. Только не говорите потом, что я не предупреждал.

И он пошел вперед, прихрамывая, но стараясь не замедляться.

Алиса подхватила кота на руки и шагнула следом. Лева возмущенно бухнул, но с рук не слез.

В грязь. В нищету. В чужую жизнь, полную боли и тайн.

Но первый шаг был сделан.

Глава 1: Смотрины

Михай резал сырой воздух своим стремительным шагом. Казалось, хромота была лишь обманкой, частью его неразгаданного образа. Алиса, спотыкаясь и чертыхаясь, скакала за ним, как жалкая блоха за гончей. Весь мир сейчас для нее сузился до чавкающей грязи, дырявой подошвы и тяжести кота Левы. Кот, подлец, урчал так, будто внутри него работал маленький, но очень довольный жизнью трактор.

— Долго еще топать? — выдохнула она, перемахнув через лужу, в которой, кажется, утонула чья-то цивилизация.

Михай замер. Алиса по инерции сделала еще шаг и остановилась рядом.

— У цели, — глухо произнес он и повел рукой, словно фокусник, показывая главный приз. — Полюбуйтесь на наследие предков.

Алиса подняла взгляд.

И мысленно высказалась любезно.

Наследие предков оказалось каменным кошмаром. Из серой мути неба в серую муть земли уходила корявая башня. Стены ее, казалось, впитали в себя всю сырость и тоску этого края, почернели и оплавились от времени. Окна-бойницы напоминали пустые глазницы черепа. Приземистая пристройка, притулившаяся сбоку, и вовсе разинула пасть: крыша, с одной стороны, провалилась и наружу, точно гнилые зубы или сломанные кости, торчали стропила.

Тощий плетень, окружавший это великолепие, висел на честном слове и соплях из веревок. За ним, во дворе, кипела жизнь: куры самозабвенно терзали навозную кучу, а лохматый сторожевой пес, взглянув на пришельцев, с чувством выполненного долга рявкнул и уполз досматривать сны. Его конура выглядела надежнее господского дома.

— Красота — выдохнула Алиса, чувствуя, как внутри закипает истерический смех. — Прямо как я мечтала. С видом на курятник и перспективой рухнуть мне на голову. — Уютненько, — одними губами произнесла я, чувствуя, как грязь засасывает последнюю надежду на нормальную жизнь.

— Это... дом? — уточнила Алиса на всякий случай.

— Бывший, — равнодушно подтвердил Михай. — Последний барон, предпочитал жить в тепле. А здесь топить нечем, стены промерзают насквозь. Он здесь и не ночевал ни разу. Приезжал раз в год — дань собирать.

— А где он жил?

— У соседа. У барона Рутгера. Друзья они были закадычные. Вместе пили, вместе охотились, вместе... — он запнулся. — В общем, неважно.

Алиса почувствовала, как внутри кольнуло. «Вместе» — это вместе с тем мужчиной, который убил ребенка? С тем, от кого тело Искры получило эти синяки на запястьях?

— Здесь была кухня. — Голос Михая гулко стукнулся о стены и погас. — Была.

Они шагнули внутрь, и Алису накрыло.

Снаружи было просто уныло. А здесь, внутри, сама реальность, кажется, пошла ко дну. Она замерла на пороге, втягивая запах прелой земли и мертвого камня.

Печь. Огромная, сложенная из дикого булыжника, она не просто треснула — ее словно разорвало изнутри. Груда камней расползлась по центру помещения, точно внутренности каменного зверя. Свод не выдержал тяжести лет, рухнул вниз, проломив заодно и крышу. Теперь в этой дыре, как в глазу циклопа, плавало серое небо, и оттуда, с монотонным «кап-кап», сочилась вода.

По углам, где когда-то стояли столы и лавки, теперь рос мох. Ядовито-зеленый, неестественно яркий на фоне всеобщего тлена. Пахло так, будто здесь похоронили саму надежду на горячий ужин — сыростью, мышами и вечностью.

— Давно? — Голос Алисы сел до шепота.

— Два года. Третий пошел. — Михай говорил буднично, словно перечислял цены на рынке. — Крыша сдалась первой, протекла. А за ней и печь не выдержала. — Он хрустнул шеей, оглядывая разгром. — Варить негде. Топить нечем. Еду готовим на кострах, зимой в избах.

Алиса молча опустила Леву на пол. Кот брезгливо отряхнул лапы, словно приземлился не в руины, а в лужу помоев. Но любопытство взяло верх — он деловито затрусил вдоль стен, изучающе поводя усами и тыкаясь носом в камни. Инспектор хренов.

Она подошла к остову печи. Присела на корточки, тронула ближайший булыжник. Холодный. Мертвый. От пальцев не шло ни единого слабого отклика тепла. Она уже хотела встать, как взгляд зацепился за кладку.

Стоп.

Она присмотрелась. Камни были старые, грубые, но не рассыпались в труху. Лежали плотно, без пустот. Хорошие камни. Добротные. Рука сама скользнула по шву — кто-то когда-то сложил это на совесть.

Алиса подняла глаза на Михая, потом снова перевела взгляд на груду обломков.

Печь можно сложить заново.

Она вдруг отчетливо это поняла. Можно разобрать завал, очистить камни, выложить новый свод. Она представила, как встает здесь, по колено в мусоре, и укладывает ряд за рядом. Если знать как.

Если есть кому.

Она пока не знала, есть ли у нее это «как». И захочет ли она вообще мараться. Но мысль уже зацепилась когтями, как Лева за старую мешковину.

— Ладно, — сказала она вслух, скорее себе, чем Михаю. — Хрен с ним. Посмотрим.

— А где все? — спросила она, оборачиваясь. — Люди? Крестьяне?

— В поле, — Михай пожал плечами. — Клубни копают, пока не сгнили. До снега надо успеть. Урожай в этом году... — он махнул рукой. — Хуже некуда. Дожди залили. Половина в земле сгнила. До весны не дотянем.

Он говорил это так спокойно, будто обсуждал погоду. И Алиса вдруг поняла: он уже смирился. Люди здесь привыкли умирать. Голод, холод, болезни — это норма. А она, со своими ресторанными амбициями, со своим «мы что-нибудь придумаем», выглядит, наверное, как сумасшедшая.

— Покажите клубни, — сказала она. — Урожай, что там у вас? Хочу посмотреть.

Михай посмотрел на нее долгим взглядом. В этом взгляде читалось: «Ты дура или притворяешься?» Но вслух он ничего не сказал, только кивнул и вышел наружу.

Алиса шагнула было за Михаем, но на пороге ее остановила тишина. Не та тишина, что бывает в пустых домах, — другая, настороженная. Она обернулась.

Лева не шел.

Он сидел в самом темном углу кухни, у стены, превратившись в напряженный серый комок шерсти. Лапа его ритмично скребла по камню — не по-кошачьи, не играючи, а с какой-то одержимой целеустремленностью.

— Лева, — позвала она тихо, но кот даже ухом не повел.

Алиса вздохнула, вернулась. Присела на корточки рядом, и только тогда увидела: под его когтями не просто камень, а край чего-то металлического. Темного, старого, почти утонувшего в земляном полу. Крышка. Или ручка.

— Клад, что ли? — шепнула она скорее себе, чем коту, и осторожно отодвинула его в сторону.

Лева возмущенно фыркнул, но остался рядом, уселся, обернув хвост лапами, и уставился на ее руки с видом строгого прораба.

Алиса подцепила край пальцами. Крышка поддалась не сразу, со скрежетом, словно нехотя отпуская то, что прятала годы. Потянула сильнее — и в лицо пахнуло холодом и землей. Под крышкой оказалась яма. Неглубокая, аккуратно выложенная камнем. Старый погребок. Забытый. Потерянный.

Она сунула руку внутрь, пошарила в темноте. Пальцы наткнулись на что-то твердое, шершавое, завернутое в тряпку. Потянула.

Тряпка рассыпалась в прах, едва коснувшись воздуха, — и в ладонях Алисы остался горшок. Глиняный, темный, с плотной крышкой, залитой по краям воском. Запечатанный так, будто его прятали от самого времени.

— Ничего себе, — выдохнула она, и звук собственного голоса показался чужим.

Сверху, с лестницы, донеслись шаги. Хромые, торопливые. Михай.

— Вы там живы? — Голос его отразился от стен, и в нем впервые проскользнуло что-то похожее на беспокойство.

— Идите сюда, — негромко сказала Алиса, не оборачиваясь. — Быстро.

Он появился в проеме через несколько секунд, замер, разглядывая картину: она сидит на корточках, в руках — горшок, рядом довольно жмурится кот.

Михай шагнул ближе, присел рядом, молча взял горшок, повертел в руках. Ноготь скребанул по воску. Поднес к лицу, принюхался. Брови его дрогнули, разглаживая морщины усталости.

— Мед, — сказал он негромко, и в голосе прорезалось удивление. — Старый. Еще бабка прошлого барона ставила меды. Говорят, до ста лет хранятся. И не портятся. Целый погребок с медовыми горшками – это нужная находка.

Внутри Алисы что-то дрогнуло. Маленький, теплый огонек, которого она не чувствовала с того самого момента, как ступила на эту разбитую дорогу.

— Открывай, — сказала она тихо, но твердо.

Он поднял на нее глаза. Взгляд уже не тот — не усталый, не отстраненный. В нем проступило живое, острое любопытство.

— Мед — это сахар. А сахар — это сила. Брага, лепешки, или просто так, чтобы чувствовать, что мы не сдохли. — Она кивнула на горшок. — Открывай, Михай.

Он смотрел на нее еще мгновение, словно видел впервые. Потом коротко хмыкнул — и принялся ломать воск.

Алиса перевела дух и погладила Леву. Кот терся о ногу, довольно щурясь, — требовал законную долю за находку.

Глава 2: Похлебка