ИСКРА. ЧУЖАЯ ЗЕМЛЯ.

Алиса фыркнула. С этим мужиком каши не сваришь — то ли издевается, то ли серьезен, то ли вообще параллельно живет в какой-то своей реальности.

— Веди, — сказала она. — Лева, за мной.

Кот, доедающий остатки похлебки, недовольно мявкнул, но поплелся следом.

***

Алиса стояла посреди того, что когда-то называлось кухней, и медленно сходила с ума. Не от ужаса — от масштаба катастрофы, которая распахнула ворота в чужую эпоху и стерла грань между реальностью и сном.

Грязь была везде. На полу — многовековой слой утрамбованной земли пополам с золой и чем-то, что лучше было не идентифицировать. По углам — паутина такая плотная, что хоть шторы шей. На единственном столе — массивном дубовом столе, бывшем когда-то гордостью кухни — слои жира, сажи и засохшей крови от разделки мяса. В воздухе висел запах, который мог бы свалить с ног любого, кто привык к ресторанной помойке, но здесь он подменял собой характерный аромат пищи — он был темной симфонией разложения и забытых рецептов.

Лева, зашедший следом, понюхал воздух, чихнул и выразительно посмотрел на Алису: "Ты серьезно? Здесь же готовить? Да тут мыши дохнут от антисанитарии".

Она подошла к столу, провела пальцем по поверхности. Палец утонул в жире.

— Михай! — позвала она. — Стол. Чемего отмыть?

Управляющий возник в проеме, хмурый как туча и посмотрел на нее как на сумасшедшую.

Алиса закрыла глаза. Досчитала до десяти. Открыла.

— Михай, дорогой. Сейчас я скажу страшную вещь. Если на столе, где лежало сырое мясо, остается кровь и жир, в них заводятся... ну, допустим, невидимые твари. Мельче мышей. Они попадают в еду, и люди потом болеют. Или дохнут.

Михай слушал внимательно. Потом спросил:

— Бесы, что ли?

— Какие бесы? — опешила Алиса.

— Ну, невидимые твари. Которые в еду лезут. Бесы. Наши бабы говорят, если еда портится — бесы напортили.

Алиса открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Пусть будут бесы, — сказала она обреченно. — Так вот, чтобы бесы не заводились, стол надо мыть. Горячей водой. С песком. Или с золой. Каждый день. И руки тоже.

— Каждый? — переспросил Михай с ужасом. — Руки?

— Руки перед едой. И после того, как в сортир сходили.

— Барыня, вы это... вы точно не ведьма?

— Точно. Я чистая. В прямом смысле. Давай, зови Флору и еще кого-нибудь. Будем наводить порядок.

Флора пришла с двумя бабами — молчаливыми, подозрительными, с лицами, выражающими глубочайший скептицизм.

Алиса выдала им инвентарь: ведра, тряпки (старые, но чистые), песок, золу.

— Значит так, — сказала она тоном, каким в прошлой жизни инструктировала новых поваров. — Сначала выносим отсюда все, что можно вынести. Утварь, посуду, доски. Потом скоблим стол. Потом пол. Потом стены. Вопросы?

Бабы молчали. Флора переглянулась с подругами.

— А... зачем? — решилась одна, помоложе. — Грязь она грязь и есть. Чего ее скоблить, если новая нарастет?

— Затем, — Алиса набрала воздуха в грудь, — что в грязи живут болезни. Люди болеют и мрут от того, что готовят в грязи. Ясно?

— Это бесы, — авторитетно заявила Флора. — Барыня про бесов говорила.

— Бесы, — согласилась Алиса сквозь зубы. — Именно. Бесы. Чтоб их выгнать — надо мыть. Сильно мыть. Горячей водой.

Бабы оживились. Про бесов было понятно. Против бесов мыться — святое дело.

Через час кухня гудела как улей.

Бабы скребли, мыли, выносили мусор. Алиса руководила процессом, то и дело лезла сама, показывала, как оттирать застарелый жир песком, как выпаривать доски кипятком, как проветривать помещение.

В какой-то момент она заметила, что за ней наблюдают. Мужики, проходившие мимо, останавливались и смотрели, как барыня собственноручно трет пол, стоя на коленях в грязи.

— Бабы, — сказал Пахом, появляясь в дверях с выражением глубокого удивления. — Она че, рехнулась?

— Бесов гоняет, — ответила Флора, не отрываясь от работы. — Чтоб в еде не плодились.

Через пару часов кухня изменилась до неузнаваемости.

Стол — чистый, выскобленный до белизны. Пол — выметен, вымыт, присыпан свежим песком. Стены — без паутины. В углу стояли горшки и плошки, рассортированные по размеру. На полках — травы, связанные в пучки.

— Красота, — сказала Алиса, оглядывая результат.

Бабы стояли сзади и тоже смотрели. В их глазах читалась гордость пополам с недоверием — они это сделали? Они? Такое красивое?

— Завтра, — объявила Алиса, — будем печь чинить. А послезавтра — готовить. Настоящую еду. А пока — все молодцы. Флора, раздай людям по лишней порции похлебки. За работу.

Бабы заулыбались. Работать за еду — это понятно. А то, что в чистоте... может, и правда бесов меньше будет.

***

— Барыня, а чего это вы нож точите? — спросила Флора, с подозрением глядя, как Алиса водит лезвием по камню, найденному во дворе.

— Чтоб резал, а не мучил, — ответила Алиса, проверяя остроту большим пальцем. — Давайте-ка ваши ножи сюда. Все, что есть.

Флора принесла. Зрелище было печальное: три ножа, два из которых годились только на то, чтоб гвозди забивать, а третий — с щербатым лезвием и шатающейся рукояткой.

Она взяла самый приличный нож, проверила баланс, покачала головой и начала точить. Движения были отработаны до автоматизма: камень под правильным углом, нажим, скольжение, снова проверка.

Флора смотрела как завороженная.

— Вы... вы как будто всю жизнь это делали, барыня.

— Всю жизнь, — усмехнулась Алиса. — Почти.

Закончив с ножами, она оглядела припасы. В кладовой, помимо уже известной репы и вялой моркови, нашлись: мешок гороха твердого, как камешки, несколько связок чеснока (сморщенных, но живых), ягоды сушеные и — о чудо! — пучок какой-то зелени, которую Флора называла "душица", а Алиса опознала как дикий укроп.

— Хорошо, — сказала она, потирая руки. — Будем творить.

Первым делом она занялась горохом.

— Его ж варить до вечера, — удивилась Флора. — Разве что на похлебку, да и то...

— Замачивать надо, — отрезала Алиса. — На ночь. В воде. Тогда разварится быстро. А если добавить соды — вообще за час.

— Соды? — Флора округлила глаза. — Это чего?

— Ну... — Алиса задумалась, как объяснить. — Белая такая пыль. От бесов помогает. — Она махнула рукой. — Ладно, без соды пока. Просто замочим.

Горох отправился в горшок с водой.

Потом Алиса взялась за репу. Но вместо того чтоб просто кинуть ее в котел, она сделала неожиданное: выбрала несколько самых мелких репок, вымыла, обсушила и отложила.

— Это зачем? — спросила Флора.

— Запечем потом. В углях. С маслом — пальчики оближешь.

— С каким маслом? — Флора скептически поджала губы. — Масла нету.

— Будет. Сало есть. Вытопим жир — считай, масло.

Флора замолчала, переваривая информацию.

Алиса тем временем взялась за лук. Нож в ее руках мелькал так быстро, что Флора отшатнулась.

— Барыня! Порежетесь!

— Не порежусь. Смотри и учись.

Пальцы левой руки согнуты, костяшки наружу, нож скользит по костяшкам — тук-тук-тук — и лук превращается в тончайшие полукольца, прозрачные, почти невесомые.

— Двуединый свидетель, — прошептала Флора. — Я так не умею.

— Научишься. Дело практики.

Морковь пошла под нож следующей. Ее Алиса нарезала не кружочками, а тонкой соломкой — ровной, одинаковой, будто по линейке.

— В похлебку? — спросила Флора.

— В похлебку. Если нарезать по-разному, сварится по-разному. Одно переварится, другое сырым останется. А так — все сразу готово.

Флора кивала, но в глазах ее читался благоговейный ужас пополам с восторгом.

Подошел Михай. Постоял, посмотрел.

— Ножом работаете, — сказал он. — Как воин.

***

Печь на кухне превратилась в развалину — это Алиса поняла еще вчера. Сегодня она пришла рассмотреть ее внимательнее, будто надеялась, что при дневном свете разрушение окажется не таким страшным. Но свет, серый и беспощадный, лился сквозь дыру в крыше, и в его холодном потоке печь выглядела еще плачевнее: груда камней, поросшая мхом, с провалившимся нутром, из которого торчали черные головешки.

Она обошла развалины кругом, ступая осторожно, чтобы не споткнуться о битый камень. Присела на корточки, тронула ближайший булыжник. Пальцы скользнули по шершавой поверхности, обожженной сотнями огней. Камень был старый, хороший — плотный, не крошился, не рассыпался в труху под пальцами. Такие камни могли стоять веками, если их правильно сложить.

Алиса представила, как эта печь выглядела когда-то: огромная, жаркая, с уютно гудящим огнем внутри, с чугунками, в которых томится похлебка, с хлебами, что выпекаются на поду. Сердце дома. Теперь — могильник.

Печь можно сложить заново. Мысль пришла неожиданно и тут же зацепилась, пустила корни. Если знать как. И если есть из чего. Вопрос упирался в материал, как все в этом мире упиралось в то, чего нет.

Она подняла голову, нашла взглядом Михая. Он стоял у входа, прислонившись к косяку, и смотрел на нее с тем же выражением, с каким смотрел вчера у костра — будто пытался разгадать загадку, на которую не было ответа.

— Где здесь берут глину для кладки? — спросила она без предисловий.

Михай моргнул, переваривая вопрос. Почесал затылок, глядя куда-то в стену, будто ответ был написан на облупившейся штукатурке.

— У реки есть. Синяя, жирная. — Он помолчал. — Только кто ж ее копать будет?

Алиса пропустила вопрос мимо ушей.

— А камни? Откуда эти? — она кивнула на развал.

— Камни? — Михай усмехнулся, и в усмешке этой проскользнуло что-то похожее на гордость за давно минувшее. — Вон, за башней, развалины старой стены. Там полно. Еще от древних времен осталось. — Он хмыкнул. — Никто не трогает — тяжелые больно. Лежат себе, зарастают.

Алиса поднялась, отряхнула колени и подошла к тому, что когда-то было окном. Теперь это была просто дыра в стене — с рваными краями, с остатками гнилой рамы, с кусками штукатурки, отвалившимися по краям. Она высунулась наружу, вглядываясь в серую муть осеннего дня.

За башней, на фоне низкого неба, темнели остатки стены. Сложенная из огромных, грубо отесанных валунов, она напоминала миниатюрный Стоунхендж — такой же древний, такой же ненужный теперь. Камни лежали друг на друге тяжело, основательно, будто знали, что простоят дольше любых людей и любых их построек.

Алиса смотрела на них и чувствовала странное волнение. В этих камнях была сила. Тысячелетняя, немая, но настоящая. Если суметь ее забрать, если заставить работать на себя

— Таскать кто будет? — спросила она, не оборачиваясь.

— Ну, я могу, — голос Михая прозвучал неохотно. — Пахом поможет, если припрет. И еще пара мужиков, может. — Пауза. — Только они бесплатно не будут. Им есть надо.

Алиса обернулась. Встретилась с ним взглядом. В его глазах не было хитрости — только усталая констатация факта. Здесь все упиралось в еду. Хлеб решал все.

— А если я накормлю?

Михай посмотрел на нее долго. Очень долго. Потом в глазах его мелькнуло что-то, похожее на проблеск надежды — такой робкой, что он сам ее испугался.

— Если накормите — горы свернут, — сказал он тихо, но твердо. — Тут народ простой. Сытый — добрый, голодный — злой.

Алиса кивнула, принимая информацию к сведению. В ее мире все было сложнее, но здесь, похоже, действовали древние законы: еда в обмен на работу. Честно. Понятно. Работает.

Она помолчала, прокручивая в голове цепочку действий. Камни есть. Глина есть. Люди будут, если накормить. Но камни надо скрепить, а для этого нужно железо. Дверцы, заслонки, прутья для поддувала. Без железа печь рассыплется, даже не успев родиться.

— А скажи мне, Михай, — она повернулась к нему, — где у вас тут кузнец?

Вопрос повис в воздухе. Михай как-то странно дернулся, отвел глаза. Это было красноречивее любых слов.

— Был кузнец, — сказал он наконец. — Спиридон. Лучший в округе. — Он помолчал, будто собирался с силами. — Только пьет. Беспробудно. С тех пор как жена умерла. Уже второй год.

Алиса слушала молча, впитывая детали. Кузня заросла, инструменты ржавеют. Никому ничего не кует. Иногда, если заплатить или пригрозить, может сделать что-то простое. Но ненадежный.

Она вздохнула про себя. Пьющий гений — классика жанра. В ее прошлой жизни таких было полно: гениальные повара, которых губила страсть к бутылке, талантливые кондитеры, срывавшиеся в запой перед праздниками. Она умела с ними работать. Знала, что движет этими людьми, знала, как до них достучаться.

Но там были другие времена. И другие люди. И другие рычаги давления.

Здесь у нее не было ничего, кроме горшка с медом и умения варить похлебку.

— Пойдем, — сказала она коротко.

Он покачал головой — то ли осуждающе, то ли восхищенно — но спорить не стал. Только спросил, уже двигаясь к выходу:

— А глина? Камни?

— Потом. — Алиса шагнула за ним, на ходу поправляя платок, который все время сползал на глаза. — Сначала — инструмент. Без железа мы даже камни не скрепим.

Она вышла во двор, и серый свет ударил в глаза. Лева, дремавший на крыльце, лениво проводил их взглядом, затем потянулся и потрусил следом.

Алиса шагала за Михаем по разбитой тропинке и думала о том, что пьющий кузнец — это, наверное, даже хорошо. Пьющие люди часто оказываются самыми чуткими. Они просто не умеют носить свою боль молча, вот и топят ее в вине. Если найти правильные слова, если дать ему дело, за которое он сможет зацепиться

Она не знала, получится ли. Но попробовать стоило.

В конце концов, терять ей было нечего. Кроме времени, кроме надежды, кроме этой странной новой жизни, которая с каждым днем становилась все более настоящей.

Они вышли со двора, и раскисшая дорога приняла их в свои объятия с чавкающей готовностью. Грязь налипала на башмаки тяжелыми пластами, делая каждый шаг маленьким испытанием — приходилось приноравливаться, искать места потверже, перепрыгивать лужи, в которых отражалось серое, равнодушное небо. Сырой ветер тянул с запада, пахнуло прелой листвой и близкой водой — где-то там, за косогором, должна была течь река, та самая, с синей глиной на берегах.

Лева носился впереди, забыв о своем аристократическом достоинстве. То замирал у придорожного куста, подозрительно его обнюхивая, то вдруг срывался с места и летел наперерез вороне, которая каркнула с ветки что-то обидное, судя по тому, как обиженно захлопала крыльями. Серая молния на длинных лапах — так Алиса назвала бы это зрелище, если бы у нее было настроение шутить. Но настроения не было.

Михай молчал, глядя себе под ноги. Алиса тоже молчала, но молчание ее было другим — внутренним, напряженным, полным обрывков мыслей, которые никак не складывались в стройную картину. Надо было уговорить спившегося кузнеца работать. Но чем платить? Денег нет, еда есть, но еда — понятие растяжимое: тот мед, что нашли, да пара горстей репы, да похлебка, которую она сварила вчера. На это людей не купишь, это только задаток, только знак того, что ты не пустой.

За идею? Алиса чуть не фыркнула вслух. Мужикам, которые два года выживают на репе и воде, плевать на идеи с высокой колокольни. Им нужен хлеб. Им нужна уверенность, что завтра будет то же, что сегодня. А она пришла — чужая, непонятная, с котом под мышкой и с бабкиными рецептами в голове — и говорит: давай, кузнец, работай, строй печь, верь мне.

Кто она такая, чтобы в нее верили?

— А что за женщина у него была? — спросила она, чтобы разорвать тишину, которая уже начинала давить на уши. Голос прозвучал хрипловато — от сырости, от молчания, от всего сразу.

Михай поднял голову, посмотрел куда-то в сторону леса, будто там, за голыми ветвями, можно было разглядеть прошлое.

— Жена? — переспросил он, хотя вопрос был простым. Помрачнел, сжал челюсть так, что желваки заходили под щетинистой кожей. — Хорошая была баба. Молодая, красивая. Душа у нее была добрая, люди к ней тянулись.

Он помолчал, перешагивая через особо глубокую лужу. Алиса ждала, не торопила. Такие вещи нельзя торопить.

— Детей долго не было, — продолжил Михай глухо. — Года три, может, четыре. Лечили ее, травы поила, к знахарке возил. Все ждали, молились. А потом... забеременела. Радость-то какая была, он на руках ее носил, всем хвастался. — Он покачал головой, будто отгоняя видение. — А роды тяжелые пошли. Очень тяжелые. Повитухи не случилось — уехала куда-то, занемогла ли. И Спиридон сам принимал. Сам.

Алиса остановилась.

Лева, почуяв, что хозяйка замерла, обернулся, удивленно моргнул и застыл столбиком, навострив уши.

— Не справился, — сказал Михай просто. Без осуждения, без попытки оправдать или обвинить — просто констатировал факт, который уже два года висел в воздухе над этой дорогой, над этим лесом, над покосившейся кузней. — И она умерла. И дитя. Оба. У него на руках.

Ветер дернул полы его куртки, зашелестел в голых ветвях. Где-то далеко, над лесом, каркнула ворона — может быть, та самая, которую гонял Лева.

— Боже... — выдохнула Алиса.

Слово прозвучало пусто, жалко, несоразмерно тому, что она услышала. Но других слов у нее не было. Как не было их у Михая, когда он пытался объяснить, почему лучший кузнец в округе второй год стучит молотом впустую, по ночам, разводя огонь в горне, который никому не нужен.

— Вот с тех пор и пьет, — голос Михая стал тише, почти неслышным. — Второй год. С ума сходит потихоньку. Говорят, по ночам в кузню ходит — огонь разводит, стучит молотом. Часами стучит. А утром придешь — пусто. Ничего не сделано. — Он посмотрел на Алису, и в глазах его было что-то, похожее на мольбу. — Просто так стучит. Будто... будто надеется, что она услышит. Или вернется.

Алиса стояла, вцепившись пальцами в край платка, и чувствовала, как внутри разрастается холод. Чужая боль. Две смерти сразу — жена и ребенок. Та женщина, настоящая Искра, умерла в своей постели, а ребенка утопили в тазу, приказал муж. Там было убийство, холодное, расчетливое. А здесь — любовь, которая не смогла, не сумела, не справилась. Итог один.

Горе не выбирает, каким способом приходить.

Она вспомнила лицо женщины из сна. Восковую маску, синие губы, слезу, скатившуюся по щеке. И последний вопрос, который так и остался без ответа: за что?

Здесь тоже был вопрос. Только спрашивать было не у кого.

— Пойдем, — сказала она тихо, трогая Михая за рукав. Он вздрогнул, будто забыл, что она здесь. — Надо поговорить с ним. Просто поговорить.

Лева, поняв, что движение возобновляется, деловито потрусил дальше, но теперь без прежнего задора — будто и он почуял, что впереди их ждет не просто пьяный мужик, а человек, у которого внутри такая же черная пустота, как в провалившейся крыше кухни.

Алиса шагала и думала о том, что словами тут не поможешь. Словами вообще редко помогают. Но иногда одно только присутствие, одна только попытка понять — уже лекарство. Может быть, слабое, может быть, недостаточное. Но другого у нее не было.

В конце концов, что она теряет?

***

Кузня стояла на пригорке у самого леса — когда-то, видимо, это было крепкое, основательное хозяйство. Добротный сруб из темных, просмоленных временем бревен, широкая труба из красного кирпича, рядом дом с резными наличниками — такие Алиса видела только на картинках в книгах о русском зодчестве. Все здесь говорило о том, что жил здесь мастер, знающий цену своему делу, умеющий и строить, и растить, и держать хозяйство в кулаке.

Теперь это был памятник собственному прошлому.

Крыша просела, прогнулась под тяжестью запустения. Окна затянуло паутиной так густо, что они казались мутными, слепыми глазами. Крапива вокруг поднялась в человеческий рост — злая, жгучая, охраняющая это место от чужих лучше любого пса. Тропинка к дому заросла совсем, только к кузне еще можно было пройти — узкой стежкой, протоптанной одним-единственным человеком, который приходил сюда каждую ночь.

Из кузни доносился звук. Ритмичный, тяжелый, он врезался в тишину леса с пугающей монотонностью.

Бум. Бум. Бум.

Алиса остановилась, прислушиваясь. В этом звуке не было жизни. Было отчаяние, застывшее в ритме, было безумие, выстукивающее бесконечную, никчемную дробь. Так стучат, когда надеются, что стук заглушит мысли. Так стучат, когда боятся остановиться, потому что в тишине придется встретиться с самим собой.

— Стучит, — шепнул Михай, и в его голосе Алиса расслышала не столько страх, сколько усталую привычку. — Как всегда.

Она шагнула вперед, раздвигая пожухшую крапиву руками — та жглась даже сквозь плотную ткань рукавов, оставляя на коже зудящие следы. Дверь кузни, массивная, обитая полосами ржавого железа, поддалась не сразу. Петли взвыли так, будто их не смазывали со времен постройки, но Алиса нажала сильнее, и створка пошла, открывая темный провал.

Внутри было сумрачно и жарко. Только в глубине, у горна, полыхал огонь — не ровное, рабочее пламя, а дикое, неровное, будто его развели в спешке и забыли унять. Отблески плясали на стенах, выхватывая из темноты инструменты, развешанные по порядку — когда-то здесь был порядок, Алиса это сразу поняла. Клещи разного калибра, молотки, зубила — все висело на своих местах, но покрытое толстым слоем пыли. В углу громоздилась груда металлолома — ржавые обода, покореженные подковы, обломки каких-то механизмов, назначения которых она не знала.

И у наковальни — фигура.

Огромный мужик стоял, широко расставив ноги, и бил молотом. Бил по пустой наковальне — с такой силой, с такой яростью, что искры летели во все стороны, хотя металла под молотом не было. Тяжелый, восьмифунтовый молот взлетал над головой и обрушивался вниз, на гладкую, отполированную годами работы поверхность.

Бум. Бум. Бум.

— Спиридон, — позвал Михай негромко, будто боялся спугнуть дикого зверя.

Звук оборвался. Молот замер на полпути к наковальне, повис в воздухе, и огромная фигура медленно, с пугающей плавностью, развернулась к ним.

Алиса вгляделась в лицо и поняла, что такое настоящая пустота.

Красные, опухшие глаза смотрели сквозь них — не на них, а сквозь, куда-то в другое пространство, где не было ни кузни, ни гостей, ни этого бесконечного серого дня. Дикая рыжая борода торчала клочьями, лысая голова блестела в отблесках огня, и во всем его облике было что-то первобытное, страшное, нечеловеческое. Так мог бы выглядеть древний бог, забытый своими почитателями и сошедший с ума от одиночества.

— Уйди, Михай, — голос у него оказался низким, хриплым, будто он перекатывал во рту камни. — Не мешай. Я работаю.

— Ты по пустой наковальне бьешь, — сказала Алиса.

Она не знала, зачем это сказала. Может быть, чтобы он услышал чужой голос. Может быть, чтобы сама себе доказать, что не боится. Может быть, просто потому что молчать было невозможно.

Спиридон перевел на нее взгляд. Медленно, с усилием, будто ворочал тяжелые жернова. И вдруг в глазах его мелькнуло что-то похожее на интерес. Или на угрозу — на таком лице трудно было различить.

— А ты кто такая?

— Я Искра. Новая баронесса из Каменного Лога.

Она сказала это и почувствовала, как странно звучат эти слова в ее собственных ушах. Баронесса. Каменный Лог. Слова из чужой жизни, примерить которые на себя она так и не научилась.

Спиридон усмехнулся. Усмешка вышла страшной — губы растянулись, обнажив желтые, редкие зубы, но глаза остались такими же мертвыми.

— Баронесса, — повторил он, и в голосе его было столько презрения, сколько Алиса не слышала за всю свою жизнь. Презрения и еще чего-то — боли? Злости? Она не могла определить. — Баронесса пришла смотреть на пьяного кузнеца. Насмотрелась? Проваливай.

Он отвернулся, снова занося молот. Бум! — ударил по пустоте, по железу, по своей тоске, не находившей выхода.

Алиса стояла и смотрела на его широкую спину, на лопатки, ходившие ходуном под грязной рубахой, и думала о том, что словами тут не поможешь. Что она вообще здесь делает? Кто она такая, чтобы лезть в чужую боль, в чужое горе, в чужое безумие? У нее нет права. У нее нет опыта. У нее нет ничего, кроме того сна, который приснился ей прошлой ночью, и того чувства, которое не отпускало с самого утра.

— Стой, — сказала она.

Голос прозвенел неожиданно звонко в этом темном, пропахшем гарью и запустением пространстве. Спиридон замер, молот застыл в воздухе.

— Я не смотреть пришла, — сказала Алиса. — Я работать предлагаю.

Тишина. Только огонь потрескивал в горне да где-то за стеной шуршала мышь.

— Работать, — повторил Спиридон, не оборачиваясь. — Я два года работаю. — Он медленно повел рукой, обводя кузню. — Видишь, как много сделал?

Бум! — снова удар по наковальне, бессмысленный, яростный.

— Я вижу, — сказала Алиса тихо, но твердо. — Я вижу мужика, который убивается по жене и ребенку. И вместо того чтобы жить дальше, колотит по железу, надеясь, что оно его убьет. Или воскресит.

Она шагнула ближе. Краем глаза заметила, как Михай напрягся, готовый рвануть следом, но остановила его легким движением руки.