Скорбный лист Мастера

— В кадры.

— А, — сказала она. — Это налево. Это не к нам.

Я свернул налево, в служебный коридор. Мрамор там кончился так же, как снаружи кончился подогрев, — ровно там, куда переставали смотреть дворяне. Дальше пошёл линолеум, а за ним — краска на стенах, уставшая от собственного цвета.

Дверь без таблички. Я постучал.

— Да-а.

Стол, шкафы с папками, чайник, цветок на подоконнике. За столом — женщина в блузке с бейджем: «Жанна Эдуардовна. Отдел кадров». В руке телефон. Из телефона быстро и с обидой говорил чужой голос:

— …и тут он ей, представляешь, говорит…

Жанна Эдуардовна подняла палец. Не мне — воздуху. Палец означал: голосовое ещё не кончилось, а ты ещё не начался.

Я ждал. Голосовое тянулось долго, как очередь, в которой стоят не за делом, а за новостями, и до самого интересного так и не дошло: что именно он ей сказал, подружка перенесла в следующее сообщение.

— Ну ты даёшь, — сказала Жанна Эдуардовна телефону. Потом посмотрела на меня. — Вам чего?

— Рубцов Тихон. Терапевт. По распределению.

Я положил направление на стол. Она взглянула на него, как на квитанцию, которую всё равно придётся оплатить.

— Документы.

Я выложил из внутреннего кармана всё: паспорт, диплом, квотный контракт. Жанна Эдуардовна сгребла стопку ладонью вместе с направлением и убрала в ящик. Ящик закрылся с тем мягким щелчком, с каким закрываются вещи, которые не собираются открываться по первой просьбе.

Контракт пережил Тихона, канаву и трассу. Ящик стола он пока не пережил. Впервые с канавы контракт лежал не у меня.

— Без визы главного не оформляю, — сказала Жанна Эдуардовна. Она взяла бланк, написала на нём две строки, шлёпнула штамп и протянула мне. — Пятый этаж. К главному.

На бумажке были штамп, подпись и моя фамилия. Всё, что от меня осталось на руках.

— Благодарю, — сказал я.

— Угу.

Телефон у неё в руке завибрировал. Подружка вернулась к тому, что он ей сказал.

Бабушка велела с начальством не спорить. Начальством Жанна Эдуардовна не была, но и спорить было не о чем: документы у неё, бумажка у меня. Обмен неравный, зато по форме.

Я вышел и закрыл за собой дверь. Империя верит бумаге. Вся моя бумага лежала теперь в чужом ящике, а при мне осталась одна, со штампом. По ней я пока и существовал.

Через дверь донеслось, как она зажала кнопку и надиктовала — громко, с выражением, на радость подружке:

— Опять квотника прислали. С рюкзаком.

Лифт до пятого этажа ехал бесшумно. Здесь даже лифт старался не беспокоить.

Приёмная начиналась с ковра. Ковёр был такой толщины, что шаги в нём тонули, как жалобы. Вдоль стены стояли кожаные кресла, на столике — графин с водой и ваза с конфетами в золотых обёртках. За столом у двери сидела секретарь и стучала по клавиатуре. На меня она посмотрела один раз — так смотрят на погоду за окном: отметила и вернулась к делу.

— К главному. Из кадров, — сказал я и показал бумажку со штампом.

— Ждите.

Я сел в кресло. Кресло приняло меня, как принимают человека, который ошибся креслом: вежливо, но с явным сомнением. Конфеты я не тронул. Их ставили не для меня, а для тех, кто сидел здесь до меня и будет сидеть после.

Из окна была видна вся территория: аллея, ели, туи шарами, проходная. За дворцом дымила котельная, а дальше, за насыпью, стояло что-то низкое, двухэтажное, без пилястр. Сверху оно выглядело как сарай, который забыли снести.

Ждать пришлось недолго — секретарь за это время успела дважды ответить на звонок и один раз поправить вазу, развернув её конфетами к двери. Судя по ковру, у такого главного обычно ждут часами, и мне, выходит, повезло. Везение, как я скоро понял, выдавали по той же ведомости, что и всё прочее: малыми порциями и в долг.

— Проходите.

Кабинет был вдвое больше приёмной. Стол, над столом портрет кого-то в мундире, под портретом барон — седой, гладко выбритый, в дорогом костюме, с запонками. Человек, который доживает до пенсии и не видит причин торопиться.

— Ваше благородие, — сказал я и наклонил голову на нужный градус. — Рубцов. Терапевт. По распределению.

Барон Стрекачев не поздоровался. Сесть не предложил. Стулья в кабинете стояли, но стояли не для меня. Смотрел он не на меня, а на бумажку у меня в руке. В руки не взял. Прочёл издали, как читают объявление на заборе.

— Шляются тут разные нищеброды, — сказал он бумажке. — Во второй корпус. К заведующему. Он тебя определит. И вообще надоели всех ко мне посылать.

Я посмотрел на него внимательнее, чем он на меня.

Итог вышел короткий: сердце по возрасту, печень человека, который пьёт умеренно и только дорогое, а в предстательной железе, в периферической зоне, — узел с горошину. Опухоль. Маленький, гладкий, сидит смирно и капсулу не трогает, как чиновник, который двадцать лет числится на своём месте и ни разу не попросился выше. С такими живут годами и умирают от чего-нибудь другого. Барон о ней не знал. Анализ, который её показывает, берут из вены, а кровь у главного врача никто не берёт: для этого пришлось бы попросить барона.

Опухоль у него была под стать хозяину. Она никуда не спешила, ничего не делала, на приёмы не ходила, бумаг из чужих рук не брала и, как и хозяин, спокойно доживала до пенсии на хорошем месте, в тепле, под портретом, за казённый счёт, — не исключено, что с правом на подогретую аллею и персональную вазу с конфетами. Если бы её когда-нибудь нашли, ей, пожалуй, тоже не предложили бы сесть.

Касания не будет — ни для лечения, ни для чего другого. Руки барон простолюдину не подаёт, а бумажку из моих рук взять побрезговал. Брезгливость защищала его надёжнее любой охраны. От чего именно — он и сам не знал.

Я убрал это знание туда же, куда убирал всё ценное. Себе.

Барон уже смотрел в монитор. Разговор, по его расчётам, закончился. По моим тоже. Но голова у меня в эту минуту была занята периферической зоной, и рот сработал сам, по привычке человека, которому всю жизнь объясняли дорогу.

— А как туда пройти?

Барон поднял глаза. Впервые — на меня, а не на бумажку. Посмотрел так, как смотрят на грязь, которая вдруг заговорила.

Отвечать он не стал. Протянул руку к селектору, нажал кнопку и сказал в него, глядя мимо меня, в окно:

— Я главный врач, а не указатель на столбе. Кадры ко мне. Немедленно.

Кнопку он не отпустил. Ждал ответа. Меня в кабинете больше не было — ни у двери, ни на ковре, ни в Империи.

Я отступил к двери бочком, не поворачиваясь спиной. Так выходят из клетки с крупным хищником или из кабинета начальника; разница в протоколе небольшая. Нашёл ручку. Вышел. Закрыл дверь аккуратно, без звука.

За дверью селектор ещё работал:

— …эту дуру из отдела кадров. Сюда. Я ей объясню, где раки зимуют. И кого ко мне можно направлять, а кого нет.

Секретарь подняла голову от клавиатуры. Впервые за всё время она посмотрела на меня с интересом — так смотрят на камень, который скатился с горы и уже кого-то задел.

— Благодарю, — сказал я ей.

— За что?

— За ожидание.

Она не поняла. Я и не рассчитывал.

Визы главного на бумажке так и не появилось. Барон её не подписал — он вообще не взял её в руки. Бумажка вернулась ко мне в карман такой же, какой была: штамп, подпись кадров, моя фамилия. Без визы, которую требовали кадры, и с дорогой во второй корпус, которую мне не объяснили.

Лифт вниз тоже ехал бесшумно. Где-то внизу, в служебном коридоре, сейчас вставали из-за стола и откладывали телефон, не дослушав голосовое.

Пищевая цепочка в этом здании работала исправно. Сверху вниз.

Дорогу во дворце я больше не спрашивал. Девушка у стойки уже сказала, что я не к ним. Главный врач уже сказал, что он не указатель. Оставался человек, который утром прочёл моё направление до самой печати.

Я вернулся по аллее к проходной. Снег на аллее по-прежнему не лежал.

— Второй корпус, — сказал я в окно. — Как пройти?

Охранник вышел из будки, чтобы показать рукой. Показывал он старательно, всей рукой от плеча, как показывают дорогу иностранцу.

— За главный. Мимо котельной, через двор. Там тропинка. Увидишь.

Потом он посмотрел на меня. Не на направление, не на рюкзак — на меня. Так смотрят на человека, которому выдали путёвку и не сказали куда. Он открыл рот, подумал и закрыл.

Больше он не сказал ничего. Сочувствие здесь выдавали вместо информации: сочувствие ничего не стоило и ни к чему не обязывало.

Подогрев кончился на углу дворца — без предупреждения, без таблички, одной ровной линией, как обрезанный ножом. С этой стороны — сухой асфальт, с той — талый снег по щиколотку. Ботинки узнали его сразу: трасса, обочина, Тихоновы ботинки, казённая вода.

Дальше начинался хозяйственный двор. Прачечная выдыхала пар из решётки. У мусорных баков сидели вороны, сытые и наглые, как буфетчицы в конце смены. Котельная гудела и дымила в небо. Она грела аллею. Тропинку не грел никто.

Тропинка была протоптана по насту в одну ногу шириной. Две ноги на ней не помещались, и я пошёл, как по канату: левая, правая, левая. По такой тропинке ходят гуськом. Видимо, простолюдины в этом корпусе и лечились по одному.

За насыпью стоял второй корпус.

Сверху, с пятого этажа, он выглядел как сарай, который забыли снести. Вблизи — тоже. Два этажа, кирпич под облезлой штукатуркой; штукатурка отходила пластами, как кожа после ожога. Крыльцо с деревянным пандусом, доски прогнулись посередине: по нему возили.

Окон было двенадцать. Деревянных рам девять, с замазкой и бумагой в щелях. Пластиковых три, и все три — разного белого. Каждое меняли в свой год, на свои деньги и, судя по всему, по своему случаю: одно — когда в палате замёрз больной, другое — когда в палате замёрз проверяющий, а третье — когда кто-то из благодетелей решил остаться в истории губернии и спонсировал ровно одно окно, с табличкой, которую потом украли. Если читать фасад слева направо, он рассказывал историю финансирования земской медицины лучше любого годового отчёта, и ни одна глава в этой истории не кончалась хорошо.

После дворца это было как выйти из операционной в морг. Ведомство то же, губерния та же. Только смотреть сюда никто не собирался.

Я поднялся на крыльцо и открыл дверь.

Дверь вела сразу внутрь — без холла, без тамбура, без пальм. Стойка, две лавки вдоль стены, каталка у стены напротив. Лампа над стойкой. Пахло хлоркой и мокрой тряпкой.

Приёмный покой. Слово всплыло из памяти Тихона вместе с запахом: шесть лет ночных смен, ведро, швабра. Память опознала помещение раньше меня. Вход и приёмный покой здесь были одним и тем же. Экономили на дверях.

За стойкой сидела женщина. Немолодая, прямая, будто её поставили к стойке по команде и забыли скомандовать «вольно». Короткая стрижка. Халат застёгнут на все пуговицы.

— Где болит? — спросила она, не здороваясь.

Колени у меня чуть подогнулись сами, как под команду «ложись». Я выпрямился.

— Нигде. По распределению. Новый врач-терапевт. Рубцов.

Женщина посмотрела на меня ещё раз, уже как на коллегу. Взгляд потеплел на полградуса — по её меркам это было почти объятие.

— А. Тогда беги на второй, к заведующему. Беги, пока у него приём. Операций сегодня нет, а после обеда он не принимает.

Сказала она это ровно, как расписание автобуса, и посмотрела на меня на полсекунды дольше, чем требовало расписание. Хирург, у которого нет операций и который после обеда не принимает, бывает двух видов. По её взгляду я понял, какого.

— Заведующий — он же хирург, — добавила она. — Другого у нас нет. Сестёр не хватает, днём я тут за сестру. Фельдшер Раиса Фёдоровна.

— А там? — Я кивнул туда, откуда пришёл.

— А там для благородных. И для тех, кто платит. — Она пожала плечами. — Тут для простых. Ты где был-то?

— У главного.

— Ну, — сказала Раиса Фёдоровна, и в этом «ну» было всё, что она думала о главном, вместе с выводами и резолюцией.

Она закашлялась. Кашель был сухой, низкий, из нижних отделов, и шёл приступами. Я посчитал: три за минуту. Отметил. Отложил.

На дальнем конце лавки, лицом к стене, сидела женщина в платке. Платок был повязан низко, по-деревенски, хотя пальто было городское. Из-под платка, у виска, виднелось зелёное. Женщина говорила по телефону, тихо и зло:

— …и простой ещё на меня повесили. Семь человек на десять суток. Ага. Нет. Не пройдёт. Найду нормального врача, пусть напишет…

Голос я узнал раньше, чем понял, чей он. «Ой, не могу». «Как гусь». «Верка».

Шаг у меня сам стал короче и тише — как у санитара, который проходит мимо палаты, где спит буйный.

Идти. Не оборачиваться.

Лестница на второй этаж начиналась за каталкой. У лестницы стоял рентген-аппарат, старый, громоздкий, под чехлом, как мебель в доме, откуда давно уехали хозяева. Я прошёл мимо него, мимо лавки, мимо зелёного виска. Ступени скрипели, каждая по-своему.

Женщина у стены не обернулась. Ей было не до лестницы. Ей надо было найти нормального врача.

Нормальный врач поднимался на второй этаж, к заведующему, который скоро напьётся.

Второй этаж начинался с коридора. Линолеум вздулся у стыков пузырями. Вдоль стены — пустые лавки. Справа и слева двери, на дверях таблички, написанные от руки. Где тут кто, я не знал. Память Тихона здесь не работала: он здесь тоже не работал.

Я пошёл по табличкам. «Процедурная». «Сестринская» — зачёркнуто, сверху приписано «Склад». «Заведующий» — эта была напечатана на принтере. Хоть кто-то в этом корпусе заслужил шрифт.

Я постучал и вошёл.

Пожелтевшие жалюзи, шкаф с историями болезней, рама подоткнута ватой. За столом — мужчина лет за пятьдесят, в халате поверх свитера. Небритый, но не сегодня: щетина была уже не небрежностью, а решением, принятым давно и окончательно. На стене диплом в рамке.

Пахло килькой и спиртом.

Мужчина резко накрыл что-то на столе газетой. Резко — но поздно. Я успел увидеть налитую стопку и бутерброд из чёрного хлеба, на котором лежала килька. Не одна — три, хвостами в одну сторону, на равном расстоянии друг от друга, как по линейке.

Хирург. Даже закуску раскладывает, как инструмент. Я бы не удивился, если бы под бутербродом нашлась стерильная салфетка, справа от него — нож лезвием к тарелке, а сам бутерброд, перед тем как отправиться по назначению, проходил бы у хозяина предоперационный осмотр, обработку краёв и проверку, все ли кильки на месте после вмешательства. Порядок на столе у этого человека был такой, какого в его корпусе не было больше нигде, и держался он, судя по всему, на одной закуске.

Газета легла поверх. Стопка под ней образовала бугорок, и вышло похоже на маленького покойника под простынёй. Всё как положено: прикрыли и сделали вид, что ничего не было.

Он посмотрел на меня, как смотрят на санинспектора, пришедшего без звонка.

— Ну?

— Рубцов Тихон. Терапевт. По распределению. Меня к вам направил главный врач.

Третий раз за утро. Я начинал говорить это лучше, чем своё прежнее имя.

— Сапрыкин. Глеб Ильич. — Он протянул руку через стол. Ладонью вверх. Не для рукопожатия. — Документы.

— Документы в отделе кадров.

Рука повисла в воздухе. Потом медленно легла на газету, прямо на бугорок. Стопка под ней звякнула.

Сапрыкин вздохнул — длинно, всей грудью, как вздыхает человек, у которого отняли то, ради чего он вообще сегодня пришёл на работу.

— Назад, — сказал он. — В кадры. Пусть отдаст.

Я повернулся к двери.

— Стой.

Я остановился.

— Бог с тобой, — сказал Сапрыкин и потёр лицо ладонью. — Сейчас ты туда, она тебя обратно, потом опять туда. Знаю я её. Бери бумагу. — Он выдвинул ящик, достал лист и ручку и толкнул их через стол. — Пиши заявление о приёме. Я сразу подпишу. И скажи этой мымре, чтоб оформила сразу. А то будешь тут курьера изображать. Она это умеет.

Я сел на стул для посетителей. Стул качнулся: одна ножка была короче. Санитарские шесть лет подсказали, где у такого стула центр тяжести, и я сел туда.

— Пиши, — сказал Сапрыкин. — Вверху справа. Главному врачу земской больницы города Кокшенска, его благородию барону Стрекачеву Модесту Аполлоновичу.

Я писал.

— От врача-терапевта Рубцова Тихона. Полностью, как в паспорте.

Сапрыкин заглянул в лист вверх ногами.

— Разборчиво пишешь, — сказал он с подозрением. — Не приживёшься.

— Ниже, посередине: «Заявление». С большой. Дальше с красной строки. Прошу принять меня на должность врача-терапевта второго корпуса земской больницы города Кокшенска по распределению, в соответствии с выданным мне направлением и заключённым квотным контрактом.

— Второго корпуса, — повторил я.

— Второго. — Он хмыкнул. — На бумаге мы второй. По жизни — последний. Но пишут нас вторым, это у них тоже для красоты.

Пока он диктовал, я посмотрел на него внимательнее, чем он на меня.

Печень увеличена, жирная, по краю уже уплотнение: фиброз пошёл. Ещё несколько лет такой закуски — и цирроз. Сердце в порядке, руки в порядке: тремора нет. Пьёт, но рукам ещё не сказал.

Печень просила. Я в отпуске.

— Подпись, дата, — сказал Сапрыкин. — Дату не ставь. Пусть она ставит. Ей за это деньги платят.

Он развернул лист к себе, прочёл, кивнул и размашисто расписался в углу: «Не возражаю. Сапрыкин». Подул на подпись. Потом посмотрел в окно, на дворец за насыпью. Отсюда было видно только два верхних этажа.

— У них там робот, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Свои врачи. Лучшие в городе. А надо — из Вологды выпишут, из Москвы. Деньги всё решают. — Он помолчал. — Дворянам — робот без хирурга. Нам — хирург без робота.

Я ждал. Он протянул мне лист.

— Иди. И в кадрах не застревай. Задерживать она любит.

— Спасибо, Глеб Ильич.

— Иди уже.

Я вышел и закрыл дверь.

За дверью сразу зашуршала газета. Звякнуло стекло. Плановых сегодня не было. Внеплановое шло по расписанию.

Я спустился по скрипучей лестнице. Женщина в платке сидела на прежнем месте, лицом к стене, и снова кому-то звонила. Заявление я сунул во внутренний карман, туда, где утром лежал контракт, и прошёл мимо лавки тем же коротким тихим шагом, к двери.

Тропинка обратно оказалась той же ширины. Подогрев начался на том же углу.

Дверь отдела кадров была распахнута. Утром её держали закрытой, чтобы не мешали. Теперь мешать было уже нечему.

Жанна Эдуардовна сидела за столом прямо, как сидят после ковра: дыхание ещё не вернулось, а спина уже на месте. Щёки красные, пятнами. Телефон лежал экраном вниз. «Перекличка» молчала: подружке, видимо, рассказали про главного, и подружка затихла из уважения.

Я постучал по открытой двери.

Жанна Эдуардовна подняла глаза, и лицо у неё прояснилось. Так светлеет лицо у человека, который полчаса стоял под чужим криком, а теперь видит, кому этот крик можно передать дальше.

— Ру-убцов, — сказала она нараспев. — Заходите. Заходите, Рубцов.

Я вошёл и положил на стол заявление.

Она прочла его один раз. Потом второй, медленнее, с карандашом, будто искала в нём не ошибки, а слабое место, куда можно поставить ногу.

— Не по форме.

— Что именно, Жанна Эдуардовна?

— Всё. — Она постучала карандашом по резолюции Сапрыкина. — «Не возражаю». А виза где? Я вам утром что сказала? Без визы главного не оформляю.

Я кивнул. Со всем, что говорит начальство, я согласен.

— Главный врач, — сказал я, — велел передать, что он не указатель на столбе. Мне сходить к нему ещё раз? За визой?

Карандаш остановился.

Жанна Эдуардовна посмотрела на дверь. Дверь вела в коридор, коридор — к лифту, лифт — на пятый этаж, где ей только что объяснили, где раки зимуют и кого к главному можно направлять, а кого нет. Меня — нельзя. Это ей теперь было известно лучше всех.

— Не надо, — сказала она. — Заведующий подписал — и ладно.

Виза главного осталась там же, где была. Нигде.

— Копии документов, — сказала Жанна Эдуардовна уже другим тоном, деловым и сладким, как чай, в который положили сахар, чтобы не было видно, что он остыл. — Паспорт, диплом, контракт. Копир на третьем этаже. Платно.

— Оригиналы у вас с утра, — сказал я. — В ящике.

— Значит, заберёте и сделаете.

— Будьте любезны. Денег у меня нет.

— Это не мои проблемы, Рубцов.

— Конечно. Я подожду.

Я снял рюкзак, поставил его на стул для посетителей, расстегнул и достал бабушкин пирожок — не первый за утро: в автобусе я ел их всю дорогу, по одному на каждую деревню, которую память Тихона знала по названию. Полотенце, газета, пакет: бабушка упаковывала на совесть, как упаковывают документы, которые должны пережить переезд. Еда — запас. Шесть килограммов сами не вернутся, а ждать предстояло неизвестно сколько.

Я откусил.

Запах сразу пошёл по кабинету — печной, домашний, тяжёлый. Он лёг на шкафы с папками, на цветок на подоконнике, на чайник, на бейдж Жанны Эдуардовны и, по ощущениям, проник в личные дела за последние десять лет. Кабинет кадров пах бумагой и духами. За одну минуту он запах Малым Лутовом — капустой, печью, тестом и бабушкиной правотой. Против этого запаха у отдела кадров не было ни одной формы, ни одного бланка и ни одного параграфа инструкции, по которому его можно было бы оформить, вернуть на доработку или подшить к делу как нарушение. Его можно было только вытерпеть или выставить за дверь вместе с хозяином.

Жанна Эдуардовна смотрела на пирожок так, будто он явился в кадры без визы.

— Вы что делаете?

— Жду, Жанна Эдуардовна. Вы сказали — не ваши проблемы. Я с вами согласен.

— В кабинете не едят. — Она показала карандашом на дверь. — Ждите в коридоре.

— Конечно. — Я поднялся и взял рюкзак. — Только оригиналы пусть пока у вас полежат. Без них меня не оформить. А без оформления мне, наверное, опять к его благородию. Спросить, как быть.

Карандаш опять остановился.

Жанна Эдуардовна посмотрела на дверь — ту самую, что вела к лифту, — потом на меня с пирожком, потом на ящик. Пирожок она бы вытерпела. Второй разговор с пятым этажом за одно утро — нет.

Я сел обратно и откусил ещё. Крошка упала на заявление. Я её аккуратно стряхнул.

Жанна Эдуардовна выдвинула ящик. Достала мои документы. Встала. Вышла из кабинета, стуча каблуками так, будто каждым шагом подписывала мне выговор. Вернулась быстро, с ещё тёплыми копиями. Оригиналы положила передо мной стопкой, как сдают карты проигравшему.

— Ваше, — сказала она. — Оригиналы не храним. Только копии.

Паспорт. Диплом. Квотный контракт. Я убрал всё во внутренний карман. Контракт вернулся на место. Ящик стола он всё-таки пережил.

Пирожок я доел. Выбрасывать запас нерационально.

Дальше она оформляла и проговаривала вслух, громко, полными формулами, будто диктовала самой себе под протокол:

— Принят на должность врача-терапевта второго корпуса земской больницы города Кокшенска по распределению, на основании заявления, подписанного заведующим вторым корпусом. — Поставила дату. — Личное дело заведено. — Захлопнула папку. — Место в общежитии для молодых специалистов предоставлено. Ключ у заведующего.

На слове «общежитие» она улыбнулась. Первый раз за день. Не мне — бумаге.

Бабушка спрашивала, где я буду жить. Я ответил: скажут на месте. Сказали.

— И пропуск, — добавила Жанна Эдуардовна. — К начальнику охраны. Цокольный этаж, у служебного входа. Без пропуска вас на территорию пускать не обязаны.

— Спасибо, Жанна Эдуардовна.

Она не подняла глаз от папки. Положила на неё ладонь, как кладут ладонь на голову ребёнку, которого не собираются отпускать гулять.

— Личное дело ваше теперь у меня, Рубцов, — сказала она ласково. — Три года.

Начальник охраны сидел в кабинете с табличкой на двери и смотрел в монитор. Меня он выслушал, не отрываясь от экрана. Потом, не оборачиваясь, ткнул большим пальцем через плечо, в дверь у себя за спиной.