Скорбный лист Мастера

Медсестра увидела нас.

— Вы к кому? Посторонним сюда нельзя.

— Он со мной, — сказал Сергей.

Медсестра посмотрела на Сергея, потом на меня и решила, что ругаться ей сегодня есть с кем и без нас. Она повернулась к спутнице:

— Женщина, сядьте. Держите её, а не меня.

Спутница не села, но руку держать стала крепче.

— Как вас зовут? — спросил я медсестру.

— Алёна. — Она не поняла, зачем мне это, и на всякий случай добавила: — Медсестра.

— Благодарю, Алёна.

Вершкова на нас не смотрела. Она осматривала.

Осматривала она обстоятельно и с удовольствием, как читают письмо, в котором ждали хорошую новость. Положила ладони на живот. Живот ответил бурлением, громким, на всю комнату. Она пальпировала по квадрантам, остановилась, нажала глубже. Под пальцами, судя по её лицу, что-то толкнулось. Она нажала ещё раз. Толкнулось снова.

Лицо у Вершковой изменилось. Скуки в нём больше не было. Было то выражение, с каким смотрят на выигрышный билет, ещё не веря номеру, но уже прикидывая, на что потратить.

— Образование, — сказала она вслух. — Большое. Плотное. — Нажала в третий раз. — И пульсирует.

— Что с ней? — Спутница дёрнулась вперёд. — Что с ней, доктор?

Вершкова выпрямилась. Ответила она не спутнице, а Алёне, медленно и чётко, под запись:

— Гигантская киста яичника. Перекрут ножки. Угроза разрыва. Размер уникальный. — Она взяла кружку, отпила и добавила тем же тоном: — Готовь к операции. Хирурга поднимай. И карту веди подробно: это случай для «Императорского вестника акушерства и женских болезней».

Алёна записала. Ручка у неё скрипела так, будто тоже сомневалась. Потом Алёна посмотрела на часы над стойкой — так смотрят на часы, когда видят в них не время, а состояние человека, которого сейчас придётся будить.

— Глеба Ильича? — спросила она. — Сейчас?

— Сейчас, — сказала Вершкова. — Перекрут ждать не будет.

Алёна положила руку на телефон.

Перекрут кисты болит так, что человек не лежит, а мечется, и живот при нём не гремит, а замолкает, будто прислушивается к беде. Этот живот гремел на всю комнату. Вершкову противоречие не смущало. Противоречие было уникальным, а уникальное печатают. Обычное — лечат, и про обычное статей не пишут.

Я отметил и то, чего не сделали. Тест на беременность — первое, что делают у женщины с болью в животе, — стоит меньше кружки кофе, и ждать его пять минут. Его не сделали: уникальным случаям анализы только мешают. Аппарат УЗИ стоял во дворце, где-то по соседству с роботом. Чтобы его получить, надо было подняться и поклониться. Ночью поклон обошёлся бы дороже статьи. Хирурга поднять было дешевле: свой.

Я посмотрел на пациентку внимательнее, чем на неё смотрела Вершкова. Это было нетрудно: Вершкова смотрела в «Вестник».

Тело усталое, недосыпающее, сорок с небольшим. Матка по возрасту, пустая. Яичники обычные, без кист и без чего-либо, что можно назвать гигантским. Кисты нет — ни гигантской, ни малой, ни уникальной.

Зато кишечник работал за троих. Желудок и тонкая кишка воспалены, раздуты газом. Перистальтика шла волнами, сильно, судорожно: кишка пыталась выгнать то, что в неё попало, и делала это с усердием, какого в этом корпусе не проявлял больше никто. Волна под ладонью — вот и «пульсация». Петля, раздутая газом, — вот и «образование». Обезвоживание пока небольшое. Пока.

В Малом Лутове это называли гремучим брюхом. Учебник Тихона назвал бы острым гастроэнтеритом, пищевой токсикоинфекцией. Деревня и учебник снова сошлись. Не сошлась с ними только Вершкова, и её это не беспокоило: ни деревня, ни учебник в «Вестнике» не печатаются.

Через час Сапрыкина подняли бы оттуда, где его застаёт ночь, и он разрезал бы живот, в котором не было ничего, кроме чебурека.

Я не работаю. Я просто не могу на это смотреть.

Вершкова отвернулась к стойке, забрала у Алёны карту и стала писать сама — крупно, с наклоном. Так пишут первые строчки статьи, когда уже видят её в оглавлении.

Мне нужен был довод. Не мой. Довод, который Вершкова смогла бы проверить своими руками, своим инструментом, и не спросить, откуда я его взял. Чужое объяснение. В прошлый раз его за меня нашла аптека. Здесь аптеки не было, была только Вершкова, и объяснение надо было найти такое, чтобы она его приняла, а лучше — сочла своим.

Я подошёл к изголовью каталки. Спутница посмотрела на меня с надеждой, не зная, кто я. Ей было всё равно кто. Лишь бы не уходил.

Я наклонился к лицу пациентки близко, как наклоняются послушать дыхание, и вдохнул.

Запах был кислый, тяжёлый, с подгоревшим маслом и тем, во что масло превращается, если ему дать постоять в тепле. Желудок рассказал всё сам. Мне оставалось задать вопрос — один, из тех, что задают на первом курсе и забывают к пятому.

— Что вы сегодня ели? — спросил я.

Пациентка открыла глаза и посмотрела на меня мутно, как смотрят на того, кто спросил совсем не то.

— Да времени не было, — сказала она. — Работы много. Чебуреков купила. В палатке.

Я выпрямился.

Вершкова писала, не поднимая головы. Ручка шла легко: у неё был уникальный случай.

У меня был чебурек.

— Коллега, — сказал я.

Вершкова не подняла головы.

— Коллега, — повторил я, не громче. — Перистальтику слушали? Она ела чебуреки из палатки. Похоже на кишку.

Ручка остановилась.

Вершкова подняла глаза. На меня она посмотрела впервые за вечер, и на этот раз взгляду было на чём задержаться.

— Какая я вам коллега? — сказала она. — Вы кто вообще такой? Что вы тут делаете в такое время?

Ответа она ждать не стала и повернулась к Алёне:

— Охрану вызови. У нас посторонние. Вне часов посещения.

Алёна посмотрела на трубку у себя под ладонью так, будто решала, кого из двоих ей теперь будить первым. Посмотрела на Сергея. Сергей посмотрел на потолок — так внимательно, будто там висел график его дежурств.

Я сунул руку во внутренний карман, достал пластиковую карточку и положил на стойку перед Алёной. Лицом вверх.

Алёна прочла, шевельнув губами:

— «Дворянский корпус. Сотрудник».

Трубку она не сняла. Рука осталась на телефоне, но набирать не стала — ни охрану, ни хирурга. Так оставляют руку на перилах, когда уже раздумали спускаться.

Вершкова тоже прочла. На карточку она смотрела дольше, чем на меня, и дольше, чем на пациентку. Пропуск в здание, куда она рвалась второй год, лежал на стойке второго корпуса, и выдан он был квотнику с рюкзаком, который ещё сегодня утром не знал, где в этом городе отдел кадров.

Днём этот пропуск не открыл во втором корпусе ни одной двери. Сейчас он сработал первый раз. Сработал на человеке.

Я подождал. Потом пододвинул к Вершковой по стойке её кружку.

— Остынет.

Она посмотрела на кружку так, будто я пододвинул ей мину.

— Выговорились? — спросил я. — Теперь попробуем сначала. Я ваш новый врач-терапевт. Рубцов. С завтрашнего дня заступаю на смену.

Сергей у стойки кивнул так, будто это он меня назначил.

— А раз сначала, то по порядку, — сказал я. — Ваша киста пахнет чебуреком из палатки и скоро выйдет через запасной выход. Дайте ей «Капли Пузыревские». И солевой раствор: пить понемногу и часто. Два ведра. И освободите туалет на первом этаже. Хирурга будить не надо.

Спутница пациентки перестала держать руку обеими руками. Теперь она держала её одной, а другой зажимала себе рот, будто боялась засмеяться в больнице без разрешения.

— Теперь по существу, — сказал я. — У неё специфический запах изо рта. Застой в желудке. Плюс чебуреки неизвестной свежести. Это бурная перистальтика: кишечник пытается выгнать то, что в него попало. Ваша пульсация — его волны. Ваше образование — петля, раздутая газом.

— На глаз вы такое не определите, — сказала Вершкова.

— Не определю, — согласился я. — Поэтому возьмите стетоскоп и послушайте.

Стетоскоп висел у неё на шее. Весь осмотр.

— При отравлении, — сказал я, — там бурлит и переливается: кишка гонит наружу то, что в неё попало. При перитоните кишка молчит. — Я развёл руками. — Вы всё поймёте сами. А на глаз — даже не знаю.

Вершкова смотрела на меня. Потом молча сняла стетоскоп с шеи.

Она подошла к каталке и вставила оливы в уши. Положила мембрану на живот, справа, ниже пупка. Переставила. Переставила ещё раз.

Слушать было что. Даже я, без стетоскопа, слышал, как в животе у пациентки переливается и урчит. Через стетоскоп это должно было звучать как оркестр на репетиции, где каждый играет своё и никто не слушает дирижёра.

Лицо у Вершковой не менялось. Слушала она долго, дольше, чем требовалось, — так слушают, когда надеются услышать другое. Другого не услышала. Кишка играла своё громко и честно, и ни одной ноты для «Вестника» в её партии не было.

Вершкова вынула оливы из ушей, повесила стетоскоп обратно на шею и повернулась к Алёне.

— Дай ей «Пузыревские». Солевой раствор. И проводи в туалет.

Ни слова мне. Ни слова пациентке. Ни слова про «Вестник».

Алёна вскочила и достала из шкафа за стойкой коробку. На коробке крупно, для больного: «Капли Пузыревские. От живота». Мелко, латынью, для другого читателя: Simeticonum.

Капли снимут газ. Отравление вылечат раствор и время. Благодарить пациентка будет капли. Аптека снова оказалась на моей стороне и на этот раз даже не взяла денег вперёд — только славу, которую ей отдают все, кому полегчало.

Алёна помогла пациентке сесть, спутница подхватила с другой стороны. Пациентка охнула, прижала руку к животу и сказала тихо и с ужасом:

— Ой. Скорее.

— По коридору, — сказала Алёна спутнице коротко. — Ведите. Бегом. — И пациентке, вдвое мягче: — Потерпи, милая. Тут близко.

Запасной выход открывался по расписанию.

Вершкова закрыла карту. В последний раз она посмотрела на написанные строчки — крупно, с наклоном. Статья в «Вестник» закончилась на первой странице, так и не дойдя до слова «уникальный» во второй раз.

Она протянула руку к кружке. Коснулась. Кофе остыл, как я и обещал. Брать она не стала.

Потом развернулась и пошла к выходу. Не торопясь. Тем же шагом, которым шла сюда.

У двери остановилась.

— А вас, — сказала Вершкова от двери, — я попрошу больше не вмешиваться в мою работу.

Она повернула голову — не всю, ровно настолько, чтобы я видел, что она на меня смотрит, а Алёна видела, что ей самой на меня смотреть не обязательно.

— Я так понимаю, раз вы здесь в такое время, жилья у вас нет. — Уголок рта у неё поднялся. — Вот и идите в свою общагу.

Она усмехнулась, довольная. Ответ был найден, вечер спасён, последнее слово осталось за ней.

Я посмотрел на Алёну. Посмотрел на Сергея.

— Благодарю, коллега, — сказал я. — Общежитие у меня тихое. Будет нужна консультация — стучите в рентген. Да и туалет здесь на ближайший час занят, так что милости просим.

Из коридора, со стороны туалета, донёсся звук. Подтверждение пришло само и вовремя, без направления и без визы главного.

Вершкова фыркнула, развернулась и вышла. Шаг у неё на этот раз был быстрее, чем весь вечер.

Кофе она оставила на стойке.

Алёна смотрела ей вслед, пока шаги в коридоре не затихли. Потом посмотрела на кружку. Кружка стояла на стойке, как чемодан, забытый на перроне: хозяйка уехала, а он всё ждёт.

— Помыть, что ли, — сказала Алёна сама себе.

— Пусть стоит, — сказал Сергей. — Утром заберёт. Она за своим всегда возвращается.

Алёна подумала и не тронула. Кружка Вершковой осталась ночевать во втором корпусе — единственная из её вещей, которая провела здесь больше времени, чем было положено по графику.

Потом Алёна взяла со стойки мою карточку, развернула лицом ко мне и протянула.

— Ваш пропуск, доктор.

Доктор. Первый раз в этом корпусе — без «вы к кому».

— Благодарю, Алёна.

Я убрал пропуск во внутренний карман, к контракту. В кармане он лежал так же, как утром, но весил теперь по-другому: утром это был пластик, а сейчас — довод.

— Спокойной ночи, — сказал я.

— Какой она будет, ещё неизвестно, — сказала Алёна и посмотрела в сторону туалета. — Но спасибо.

Мы спустились. Сергей шёл впереди и молчал. Молчал он так, как молчат люди, которые видели что-то и пока не решили, как это пересказывать, — а пересказывать Сергей, судя по чаю, любил и умел. Такое молчание дорого стоило. Я не знал ещё, надолго ли его хватит.

В подвале всё было так, как мы оставили. Чайник, две кружки, газета на столе. На газете — три пирожка.

Сергей остановился у порога и не вошёл. В комнату, где он ночевал втихую неизвестно сколько, он теперь не входил без спроса.

— Мне… — Он подумал, как сказать, и сказал прямо: — Мне можно остаться?

Я не ответил. Я взял газету с тремя пирожками и переложил её на дальнюю тумбочку — на ту, где жили его чайник и вторая кружка. Четвёртый пирожок остался в рюкзаке.

Три — ему. Один — мне. Счёт сошёлся не в мою пользу, и я его подписал.

Сергей перевёл взгляд с тумбочки на меня и обратно. Второй раз спрашивать не стал — понял. Он из тех, кто привык понимать по жестам, потому что словами ему обычно отказывали.

Он сел на край своей тумбочки и съел пирожок. Медленно, не так, как первые три. Медленно едят то, что уже не отнимут.

— Доктор, — сказал он, дожевав. — А вы правда по запаху? Вот так, с одного раза?

— Застой в желудке даёт кислый запах с примесью прогорклого жира, — сказал я. — Описано в учебнике пропедевтики, раздел «Осмотр полости рта», второй абзац снизу. Там же сказано, что ошибиться трудно, если не торопиться. Вершкова торопилась в «Вестник».

Абзац я назвал точно — точнее, чем нужно человеку, который просто спросил, и точнее, чем помнил его сам Тихон. Так я отвечаю, когда отвечаю не всё.

— А, — сказал Сергей с уважением, с каким говорят о книгах, которых не читали и читать не собираются. — Ну да. Учебник.

Учебник Тихона выручал меня сегодня второй раз: сначала с диагнозом, теперь с алиби. Пусть привыкает.

Человек, которого некому искать. Квартиры нет, общежития не положено, фамилия из драгоценного металла и больше ничего. Видел, как я ставлю диагноз носом. Видел пропуск. Знает, где я сплю, и теперь спит там же. На другом конце любого из этих фактов можно было бы поставить вопрос, а вопросы мне в этом городе были ни к чему. Но на этом конце стоял человек, который спросил один раз, удовлетворился учебником и доел пирожок.

Я отметил: свой. Отметил и отложил.

Он не знал, что его записали. Записанные обычно не знают.

Сергей полез на верхний ярус. Лестницы у кровати не было, и он забирался по раме, привычно, как забираются туда, где делали это сто раз в темноте и ни разу при свидетелях. Кровать скрипнула под ним по-своему. Подо мной она скрипела иначе. Даже кровать в этой комнате теперь говорила на два голоса.

Я лёг на нижний ярус.

Сергей свесил руку с края, пошарил по стене в сторону двери. До выключателя не дотянулся. Подумал, спустился, погасил свет по памяти и забрался обратно уже в темноте.

Темнота была полная. Свинец своё дело знал.

— Доктор, — сказал Сергей сверху. Голос у него был уже сонный. — Она с утра в кадры зайдёт. Она всегда заходит.

— Я знаю, — сказал я.

Больше он ничего не сказал. Через минуту сверху задышали ровно, как дышат люди, которых впервые за долгое время никто не выгонит до утра.

Жильцов — два. Врагов — тоже два. Одна держит моё личное дело. Вторая утром расскажет ей, как квотник без смены полез в чужое дежурство. Из таких рассказов в кадрах пишут докладные.

В девять у меня на приёме Тамара.

Глава 7

Будильник зазвонил в семь пятнадцать.

Звонил он не у меня. Я его не ставил: я считал до девяти, а будильник, как выяснилось, считал быстрее и пришёл первым. Счёт мой он перебил на полуслове, не извинившись, как перебивают те, кто живёт здесь дольше.

В бывшем рентген-кабинете утро не наступает. Окна нет, а стены строили так, чтобы ничего не пропускать, и рассвет они не пропускали тоже. Утро здесь объявлял телефон Сергея — и объявлял с таким удовольствием, будто ему за это доплачивали.

Наверху заворочались. Нога в носке нашла раму, потом вторая. Сергей спустился с верхнего яруса, как спускаются по лестнице, которой нет, — уверенно, потому что каждый день. Щёлкнул выключатель. Трубы под потолком загудели, будто проснулись вместе с ним и тоже без охоты.

— Доброе утро, доктор, — сказал Сергей.

Он выспался. На законном ярусе спят иначе, чем втихую.

— На завтрак идёте?

— На какой завтрак?

Сергей посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который спросил, где здесь выдают воздух.

— А вы куда собирались?

— В ларёк у проходной, — сказал я. — За лапшой. Туда и обратно до приёма как раз успею.

— Лапша, — повторил Сергей.

— Шесть лет.

Он кивнул с пониманием человека, который знает лапшу в лицо и здоровается с ней по имени.

— Так при больнице ж пищеблок. В торце — столовая для своих. Завтрак, обед, ужин. Бесплатно.

Слово «бесплатно» я слышал в Империи впервые. В контракте его не было, в направлении тоже, а Жанна Эдуардовна, судя по всему, не знала его вовсе. Я ждал продолжения. В Империи у бесплатного всегда есть продолжение, и обычно оно мелким шрифтом.

— Почему? — спросил я.

— Тётя Зина говорит, кормят из нормы. Норма на семьдесят коек, а лежит меньше. Остальное списывают на нас. — Сергей натянул свитер с вытянутыми локтями. — По бумагам мы с вами едим как больные.

Вот оно, продолжение. Даром в Империи кормят только больных, а здоровому, чтобы поесть даром, надо числиться больным. Где-то в отчётах губернии мы с Сергеем каждое утро лежали в палате с диагнозом, получали пшённую кашу по норме и, судя по отчётам, шли на поправку. Ни одна комиссия не нашла бы в этом нарушения: больные ели, норма сходилась, а то, что больные при этом сами ходили в столовую, бумаге было неинтересно. Хоть в чём-то Империя последовательна.

— Только по расписанию, — добавил Сергей. — Завтрак с половины восьмого до четверти девятого. Кто не успел, тот опоздал.

Расписание. Поезд ради меня стоять не стал. Каша, надо думать, тоже не станет.

Я прикинул. Еда — запас. Всё серьёзное, что я когда-нибудь сделаю с этим телом, будет оплачено жиром, а жир покупают едой. Бесплатная еда — бесплатный материал, и пропускать её было бы так же глупо, как мастеру отказываться от дармового сырья только потому, что его выдают по часам.

— Идём, — сказал я.

Лестница из подвала вывела под лестницу наверх, а оттуда в приёмный покой. Пахло хлоркой и мокрой тряпкой. Раиса Фёдоровна уже сидела за стойкой — прямая, в халате, застёгнутом на все пуговицы, — и писала в журнале.

Кружки Вершковой на стойке не было. За своим она и правда возвращалась.

Сергей прошёл мимо стойки быстро, не замедляя шага. Так проходят мимо человека, который может спросить, откуда ты идёшь в такую рань и почему снизу. Раиса Фёдоровна головы не подняла. Она закашлялась — сухо, низко, из нижних отделов — и снова взялась за ручку. Кашель я запомнил. Больше она мне ничего не сообщила.

Крыльцо. Пандус, прогнутый посередине. Дальше — тропинка шириной в одну ногу.

Сергей шёл первым и обходил ямки, которые знал наизусть. Я ставил ногу туда, где только что стояла его. Память Тихона здесь молчала: он здесь не ходил. Работала спина Сергея. Прежде за мной ходили другие, след в след, и считали это честью. Теперь я ходил за медбратом и считал это временным.

Заодно я подсчитал, что он знает. Выключатель, розетку за тумбочкой, график дежурств, всех врачей корпуса с их рыбалками и долгами, тропинку, ямки на тропинке и место, где кормят даром. Полезный жилец. Учёт — тоже привычка, и не самая плохая.

На завтрак здесь тоже ходили гуськом.

За насыпью начинался хоздвор. Из решётки прачечной валил пар. На мусорных баках сидели вороны, сытые и спокойные: расписания у них не было, у них был доступ. Котельная гудела.

Из боковой двери низкого кирпичного здания выкатили тележку. На тележке стояли судки под крышками, и крышки блестели так, как блестит только то, что везут наверх. Тележка свернула за угол дворца, на сухой асфальт, и покатилась по аллее мягко, без тряски. Под ней грели. Каша в этих судках ехала туда, где ей не придётся остывать по дороге.

— Это туда, — сказал Сергей. — В главный. Им носят.

— А нам?

— А мы сами ходим.

Столовая была в торце того же низкого здания, откуда выкатили тележку. Своя дверь, без крыльца. На двери висел лист:

«Завтрак 7:30–8:15. Обед 13:00–13:45. Ужин 18:30–19:00. После окончания раздачи не обслуживаем».

Подписи не было. Расписанию подпись не нужна, ему достаточно часов. Часы, судя по всему, и были начальством: их слушались все, и никто не видел, чтобы они кому-нибудь уступили.

Внутри стояли четыре стола под клеёнкой. Дальше — раздатка, за ней окно мойки. Пахло пшёнкой и топлёным маслом. Где-то в глубине гремели кастрюли, как гремят на кухне, где кастрюлям не перечат. Людей не было. Мы пришли первыми.

За раздаткой стояла женщина в белом колпаке и в халате с закатанными рукавами.

— Доброе утро, Зинаида Матвеевна, — сказал Сергей.

— Серёженька!

Она улыбнулась сразу и вся. Так улыбаются тому, кого надо накормить, пока он не передумал или пока его не забрали.

— Зинаида Матвеевна, это наш новый терапевт. Доктор Рубцов.

— Доброе утро, Зинаида Матвеевна, — сказал я.

Она кивнула коротко, без улыбки. Улыбка у неё, видимо, выдавалась по стажу, как надбавка. На «Серёженьку» я пока не наработал.

— Ну, мальчики, что будем? — Она взяла половник. — Каша пшённая, на молоке, с маслом. Сырники со сметаной. Яичница на сале. Макароны с сосиской. Хлеб с маслом. Какао, чай.

Мальчиками здесь были все, кого кормят.

Я посчитал. Не деньги — денег не просили. Другое.

— Сырники. Два. Со сметаной — около четырёхсот пятидесяти. Макароны с сосиской — ещё четыреста. Хлеб с маслом — три куска, по полторы сотни. Какао, сладкое — двести.

Половник остановился над кастрюлей.

— Доктор, — сказала тётя Зина, — ты считаешь или заказываешь?

— Заказываю, Зинаида Матвеевна. Вслух.

— Вслух у нас только батюшка в праздник заказывает. — Она зачерпнула. — Держи, считальщик.

— Мне то же самое, — сказал Сергей. — И какао.

Тётя Зина вздохнула, как вздыхают над двумя голодными сразу, и стала накладывать. Сергею макароны она зачерпнула со дна, где гуще, и сосиску выбрала потолще. Мне — сверху, как всем. Со дна здесь клали своим. Сословие было и тут, только кухонное, и, в отличие от губернского, оно хотя бы пахло топлёным маслом.

Прежде я собирал химер. Теперь собирал поднос. Подход был тот же: сначала материал, потом всё остальное. Разница была в масштабе и в том, что химера никогда не спрашивала, считаю я или заказываю.

Мы сели за ближний стол. Сергей ел быстро, молча, левой рукой придерживая тарелку. Тело Тихона глянуло на него и вспомнило шесть лет ночных смен, когда есть приходилось между двумя каталками. Вспомнило и потянулось ускориться. Я его придержал. Запас лучше закладывать без спешки: в спешке материал ложится комом.

Первый сырник был горячий, с корочкой, сметана на нём таяла. Тяги из-под кожи не было. Было обратное: что-то ложилось внутрь и оставалось. За всё время в Кокшенске я впервые был чем-то доволен. Этим чем-то были сырники. Если бы Империя знала, как дёшево обходится довольство мастера живой плоти, она бы, пожалуй, не тратилась на подогрев аллеи.

— Слякоть, — сказал Сергей, глядя в окно.

— Слякоть, — согласился я.

— Тропинку к обеду развезёт.

— Развезёт.

— А на обед, может, котлета будет. Если повезёт.

— Посмотрим.

Разговор шёл ни о чём, и в этом было его главное достоинство. Ни о чём разговаривают люди, которым нечего друг у друга выпытывать. Мне было что. Я не стал.