Обломки непрожитой жизни

Если бы он знал тогда, как мало на самом деле времени. Если бы ценил каждый день, каждую встречу, каждый бокал дешёвого вермута в компании друзей. Каждая шутка Димки. Каждый обед с матерью. Каждый разговор с отцом.

Но молодость не знает цены времени. Она расточительна, как миллионер, которому кажется, что деньги никогда не кончатся. Она тратит дни и годы, не считая, уверенная, что запас бесконечен.

А потом ты лежишь в луже собственной крови и понимаешь – всё. Счётчик остановился. Лимит исчерпан. Больше не будет ни друзей, ни вермута, ни веры в светлое будущее.

Только память. И голос, который заставляет вспоминать. Который не даёт забыть.

– Не засыпай, – приказал голос. Теперь он звучал жёстче. – Ещё рано. Нам многое предстоит пройти.

Александр послушно открыл глаза. Потолок кухни расплывался, двоился. Трещина в углу – он собирался замазать её год назад. Не замазал. Теперь уже не замажет.

Но он держался. Должен был держаться. Потому что история ещё не окончена. Потому что самое важное – впереди.

История продолжается. Пока есть силы.

Глава 3: «Три месяца счастья»

Марину он впервые увидел в очереди в поликлинике.

Людмила записалась на приём к кардиологу – после всех переживаний у неё пошаливало сердце. Сашка взял выходной, чтобы сопроводить мать. Они сидели в коридоре среди бабушек с авоськами и мам с детьми и ждали своей очереди.

В коридоре стоял тяжёлый запах хлорки – едкий, колкий, он въедался в одежду и волосы. Сквозь него пробивался другой – слабый, но узнаваемый запах болезни, лекарств и страха. Потёртый линолеум местами истончился до бетона. Где-то капал кран – монотонно, раздражающе. Пластиковый стул холодил через джинсы. На стене висел плакат «Курение – медленное самоубийство» с почерневшим лёгким.

Сашка листал затёртый журнал «Техника молодёжи» – кто-то вырвал из него страницы, осталась только первая половина статьи про новые процессоры Intel. Бабушка рядом вязала и что-то бормотала себе под нос. Ребёнок в углу хныкал – тихо, устало.

И тут вошла она.

Она держала за руку мальчика лет шести. Высокая – почти вровень с Сашкой, а он был за метр девяносто. Темноволосая – волосы собраны в простой хвост, но несколько прядей выбились и падали на лицо. Простое серое пальто – советское, с потёртыми манжетами, воротник затёрт до блеска. Сапоги стоптанные, каблук на правом чуть скошен. Но было в ней что-то такое, что заставило Сашку замереть, забыть про журнал, про всё.

Может быть, дело было в том, как она держалась – прямо, с достоинством, несмотря на поношенное пальто и стоптанные сапоги. Спина ровная, подбородок приподнят. Движения плавные, несуетливые. Она шла медленно – под шаг мальчика, который едва переставлял ноги.

А может быть дело в её глазах – карих, с золотистыми искорками, когда она повернулась к свету. Глаза смотрели одновременно устало и решительно. Будто она была готова к бою, но бой этот длился уже слишком долго.

Или в том, как бережно она придерживала сына – рука на его плече, лёгкое прикосновение, но в нём чувствовалась готовность подхватить в любую секунду. Словно боялась, что он исчезнет, упадёт, сломается.

Мальчик был бледным и худеньким. Не просто худой – изможденный. Руки как веточки, запястья тоньше, чем должны быть у шестилетки. Шея длинная, хрупкая, на ней голова казалась слишком большой. Под глазами тени – синеватые, глубокие. Губы бескровные. Он медленно шёл, каждый шаг давался с усилием, опираясь на руку матери. Дышал часто, неглубоко – Сашка слышал это дыхание даже через шум коридора.

Они сели напротив. Женщина помогла мальчику устроиться на стуле, поправила на нём куртку – слишком большую, явно на вырост. Достала из сумки термос, налила в крышечку что-то – чай, наверное. Пар пошёл вверх, и мальчик жадно припал к крышечке губами. Пил маленькими глотками, руки дрожали.

Сашка украдкой разглядывал их поверх журнала. Не мог оторвать взгляд. Что-то в этой картине – усталая красивая женщина, больной ребёнок, термос с чаем – царапнуло что-то внутри. Сжало горло.

– Мам, я устал, – мальчик прислонился к плечу матери. Голос слабый, но Сашка расслышал.

– Потерпи, Артёмка. Скоро пойдём к доктору.

Голос. Её голос. Низкий, глубокий – непривычный для женщины. С лёгкой хрипотцой, будто она когда-то много курила или плакала. Или кричала до хрипоты. Голос уставший, но в нём была сталь. Мягкая сталь – так бывает.

Сашка почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Не просто сжалось – перехватило дыхание. Дурацкое ощущение, будто он оступился на лестнице, падает, и земля уходит из-под ног. Сердце ёкнуло, пропустило удар. Ладони вспотели. Он сжал журнал так, что страницы смялись.

Это было неправильно. Он же даже не знал её. Он просто увидел красивую женщину с больным ребёнком. Мало ли их. Город полон красивых женщин.

Но он не мог оторвать взгляд. Смотрел, как она гладит сына по голове – осторожно, нежно, как гладят что-то очень хрупкое. Как поправляет ему воротник куртки. Как достаёт из сумки книжку – потрёпанную, с заломами на обложке.

– Почитаем? – спросила она мягко.

Мальчик кивнул. Она открыла книгу и начала читать вполголоса. «Незнайка на Луне» – Сашка разглядел обложку. Голос её был монотонным, убаюкивающим. Мальчик слушал, прикрыв глаза.

– Ткаченко, заходите! – медсестра выглянула из кабинета. Полная женщина лет пятидесяти, в мятом халате, с уставшим лицом.

Людмила поднялась, но пошатнулась – слегка. Сашка заметил. Он подхватил её под локоть.

– Иди, сынок. Я сама.

– Мам, я с тобой.

– Не надо. Посиди здесь. Я быстро.

Она исчезла за дверью кабинета. Сашка сел обратно. И понял, что теперь совсем нечем заняться. Журнал валялся рядом, но читать не хотелось. Он смотрел на женщину напротив.

Она читала сыну, склонив голову. Прядь волос упала на щёку – тёмная, блестящая. Она не поправляла её, увлечённая чтением. На шее – тонкая золотая цепочка, совсем простая, без подвески. Пальцы длинные, ухоженные, но ногти коротко обстрижены – руки женщины, которая работает. Над верхней губой – маленькая родинка, почти незаметная.

Сашка запоминал детали, не понимая зачем. Как будто знал, что они понадобятся.

Вышла Людмила – бледная, с рецептами в руках. Пальцы дрожали, когда она складывала бумажки в сумку.

– Мам, что сказали?

– Потом, дома. Пойдём.

Голос натянутый. Плохие новости, понял Сашка. Сердце совсем не в порядке.

У выхода он обернулся. Не мог не обернуться. Женщина как раз оторвала взгляд от книги – может, почувствовала, что на неё смотрят. Их взгляды встретились на секунду – не больше. Карие глаза с золотистыми искорками. Тёплые. Грустные. Но добрые.

Она слегка улыбнулась – вежливо, отстранённо. Уголки губ приподнялись, но глаза остались грустными. Дежурная улыбка незнакомцу.

Но этой секунды было достаточно.

Сашка шёл по коридору и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Как будто мир сдвинулся на миллиметр. Всё осталось на месте, но стало другим.

Дома Сашка не мог ни на чём сосредоточиться.

Открывал учебник по электронике – перед глазами возникали её карие глаза с золотистыми искорками. Буквы расплывались, схемы не складывались в единое целое. Он читал одну и ту же страницу три раза и не мог понять, о чём там написано.

Садился ужинать – мать поставила на стол гречку с котлетами, запах домашней еды заполнял кухню – но он не чувствовал вкуса. Вилка застывала на полпути ко рту. Он вспоминал, как она читала сыну, склонив голову. Как прядь волос падала ей на щёку. Как её длинные пальцы держали книгу.

Даже голос её не выходил из головы. Низкий, с лёгкой хрипотцой. Он прокручивал в памяти две фразы, которые успел услышать: «Потерпи, Артёмка. Скоро пойдём к доктору». Всего два предложения, но он слышал их снова и снова, как заевшую пластинку.

Ночью не мог уснуть. Лежал, смотрел в потолок – на знакомую трещину в углу, на пятно от протёкшей когда-то крыши. За окном гудели редкие машины. Часы на стене тикали – громко, назойливо. Три часа ночи. Четыре. Пять.

Он пытался понять, что с ним. Это же глупо. Мало ли красивых женщин в городе. Он видел её всего несколько минут. Даже не разговаривал. Просто посмотрел.

Но что-то зацепило. Может, то, как она держалась – с достоинством, несмотря на потёртое пальто. Может, голос – такой необычный. Может, то, как она смотрела на сына – с такой отчаянной нежностью, будто он мог исчезнуть в любую секунду.

Или может, дело было в её глазах. В той секунде, когда их взгляды встретились. Он увидел в них что-то знакомое. Усталость. Одиночество. Решимость продолжать, несмотря ни на что.

Он узнал в ней себя.

Всю неделю Сашка не мог выбросить её из головы.

Даже на складе, таская мешки с сахаром, он думал о ней. Кто она? Где живёт? Замужем ли? Как зовут? Работает или сидит с больным ребёнком?

Мешок падал на пол с глухим стуком, и Сашка представлял, как спрашивает её имя. Как она отвечает. Как они разговаривают.

Глупо, конечно. Совершенно по-идиотски. Он даже не знал, увидит ли её снова.

Димка заметил:

– Ты чего такой задумчивый? Влюбился?

– Отстань.

– Точно влюбился! Вижу по роже. Кто она?

– Никто. Отвали, Австралопитек.

Но Димка не отваливал. Приставал с расспросами, строил теории, подкалывал. Сашка отмалчивался, но знал – все видно как на ладони.

Рафик тоже заметил:

– Саня, ты в порядке? Что-то не в себе.

– Всё нормально.

– Не похоже. Два мешка не туда отнёс. За всё время работы такого не было.

– Просто устал.

Рафик прищурился, но промолчал. Закурил, выпустил дым. Потом сказал:

– Если проблемы – говори. Я же вижу, что-то не так.

– Нет проблем. Честно.

– Ладно. Но если что – ты знаешь, где меня найти.

В следующий вторник Сашка отвёз маму в поликлинику раньше на полчаса.

Сердце колотилось всю дорогу в троллейбусе. Придёт или нет? Вдруг это была разовая консультация? Вдруг они больше не придут? Или придут, но в другой день?

Он сидел на том же месте, на том же холодном пластиковом стуле. Держал в руках тот же потрёпанный журнал. Но не читал. Смотрел на дверь.

И она пришла.

В том же сером пальто, с тем же бледным мальчиком. Когда они вошли, Сашка почувствовал, как сердце подпрыгнуло и ударилось о рёбра. Воздуха вдруг стало мало. Он сделал глубокий вдох – хлорка, болезнь, её духи.

Духи. Он не заметил их в прошлый раз. Лёгкие, цветочные. Ландыш, кажется. Или фиалка. Дешёвые советские духи, но от них кружилась голова.

Они сели на то же место. Женщина достала термос, налила чай. Мальчик пил маленькими глотками, руки дрожали так же, как неделю назад. Может, даже сильнее.

На этот раз Сашка решился.

Когда Людмила ушла к врачу, он подождал минуту – чтобы не выглядело слишком нарочито – и пересел поближе. Два стула между ними. Не рядом – это было бы слишком. Но достаточно близко, чтобы разговаривать.

Ладони вспотели. Во рту пересохло. Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно по всему коридору.

– Извините… – Голос прозвучал хрипло. Сашка прокашлялся. – Извините. Можно узнать, как вас зовут?

Она подняла голову от книги – тот же «Незнайка», та же заломанная обложка – и удивлённо посмотрела на него. Вблизи она оказалась ещё красивее. Тонкие черты лица – высокие скулы, прямой нос, чёткая линия подбородка. Кожа бледная, но чистая. Родинка над губой. Ресницы длинные, без туши. Брови тёмные, с изломом.

– Марина. А что?

Голос тот же – низкий, хрипловатый. Вблизи он звучал ещё глубже. Обволакивал, как бархат.

– Просто… Я видел вас на прошлой неделе. Запомнил.

Боже, как это глупо прозвучало. Как школьник какой-то, который первый раз девчонке признаётся. Сашка почувствовал, как уши горят.

Марина слегка улыбнулась. Уголки губ приподнялись – всего чуть-чуть, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое. Удивление. И, может быть, лёгкая насмешка.

– Понятно. А вы?

– Александр. Можно просто Саша.

– Очень приятно, Александр.

Подчёркнуто официально. Не Саша, а Александр. Дистанция обозначена чётко, как мелом на асфальте. Вот граница – не переступай.

Но Сашка не сдавался. Не тогда, когда сердце колотилось так, что больно било в грудь.

– Вы часто сюда ходите? К врачу, я имею в виду.

– Раз в неделю. Артёму нужны процедуры.

Мальчик, услышав своё имя, открыл глаза и с любопытством посмотрел на Сашку. Взгляд был удивительно взрослым для шестилетки. Настороженный, оценивающий. Такие глаза бывают у детей, которые слишком рано узнали, что мир может причинять боль. Которые видели много врачей, больниц, процедур. Которые привыкли, что люди исчезают из их жизни – врачи меняются, знакомые сторонятся, даже отцы уходят.

В этом взгляде читалось осторожное любопытство, смешанное с недоверием. Кто ты? Зачем пришёл? Ты останешься или уйдёшь, как все?

– Привет, – улыбнулся Сашка. Попытался сделать улыбку тёплой, неопасной.

Артём не ответил. Просто смотрел. Потом медленно, устало прижался к матери. Она обняла его, погладила по голове.

– Он у меня стеснительный, – сказала Марина. В голосе звучала извиняющаяся нотка.

– А что с ним? Если не секрет.

Марина помолчала. Взгляд ушёл куда-то в сторону, на плакат с почерневшим лёгким. Она словно решала, говорить или нет. Пальцы сжали книгу сильнее – костяшки побелели.

– Врождённый порок сердца. Нужна операция.

Голос спокойный, ровный. Слишком спокойный. Так говорят о вещах, которые повторяют слишком часто. О проблемах, с которыми живут так долго, что эмоции притупились, остался только факт.

– Здесь не делают?

– Делают. Но… – Она взглянула на сына, и в её глазах мелькнуло что-то острое, болезненное. – Шансов мало. Процентов десять, может, пятнадцать. Есть клиника в Германии, там другие технологии. Там восемьдесят процентов выживаемости. Но это деньги, которых нет. И виза. И многое другое.

Она говорила тихо, без надрыва. Без жалобы. Просто констатировала факты, как диктор в новостях. Но Сашка видел, как дрожат её пальцы на книге. Как напряглись плечи. Как она сглотнула, прежде чем продолжить.

– А муж? – вырвалось у Сашки. Потом он понял, что это бестактно, и хотел взять слова обратно. Но было поздно.

Марина повернулась к нему. Посмотрела прямо в глаза. Взгляд был твёрдым, открытым.

– Нет мужа. Сбежал, когда узнал о болезни ребёнка.

Прямо, без обиняков. Без попытки смягчить, приукрасить. Без слёз. Просто факт. Сашке понравилась эта прямота. Честность без прикрас.

– Мне жаль, – сказал он. И это было искренне.

– Не надо жалеть. Мы справляемся. Правда, Артёмка?

Мальчик кивнул. Обнял мать за шею – тоненькие руки, острые локти. Она прижала его к себе, поцеловала в макушку.

Вышла Людмила. Разговор прервался. Но когда они уходили, Сашка обернулся и сказал:

– До встречи в следующий вторник?

Марина кивнула. В её глазах мелькнуло что-то тёплое. Может быть, благодарность. Может быть, надежда. А может быть, просто признание того факта, что одиночество чуть-чуть отступило.

– До встречи, Александр.

Следующего вторника Сашка ждал как праздника.

Даже рубашку погладил – белую, единственную приличную. Хотя обычно ходил в чём придётся – джинсы, футболка, свитер. Достал из шкафа джинсы получше – турецкие, не те, что уже протёрлись на коленях. Побрился тщательно, хотя щетина была ещё не очень заметна. Плеснул на шею одеколон отца – «Шипр», резковатый, но лучше, чем ничего.

Рафик заметил, когда Сашка пришёл на работу:

– Ты чего вырядился? На свидание?

– Да так… К врачу с матерью.

Рафик расхохотался – громко, заразительно. Золотой зуб блеснул.

– Вырядился как жених к врачу! Во врачицу влюбился, что ли?

Сашка промолчал, но уши предательски покраснели. Горели, как маяки.

– Точно влюбился! – Рафик хлопнул его по плечу. – Молодец, пацан. Давно пора. Кто она?

– Никто. Просто знакомая.

– Знакомая! Из-за знакомой не наглаживают рубашку. Ладно, не хочешь говорить – не надо. Но совет дам: не тяни. Хороших быстро разбирают.

В поликлинике Марина уже ждала. Без сына.

Сашка замер на пороге. Она сидела на том же месте, но одна. В руках – не книжка, а какие-то бумаги. Читала, хмурилась. От неё пахло теми же духами – ландыш или фиалка, лёгкие, едва уловимые.

– Артём в больнице, – ответила она на немой вопрос, когда Сашка подошёл. Голос усталый. – Проходит обследование.

– Серьёзное?

– Как обычно. Уже привыкла.

Но Сашка видел – не привыкла. В глазах застыла тревога. Пальцы нервно теребили край бумаги – туда-сюда, туда-сюда. Под глазами залегли новые тени – не выспалась, наверное. Или плакала.

Людмила ушла к врачу. Они остались вдвоём.

Сидели рядом, разговаривали. Сначала неловко, с паузами. Потом легче. Марина рассказывала, Сашка слушал.

Она работает швеёй на дому – с больным ребёнком на обычную работу не устроишься. Сидит дома, шьёт на заказ. Платья, брюки, подрубить, ушить, перешить. Копейки платят, но хоть что-то. Живут с матерью-пенсионеркой – та помогает с Артёмом, сидит с ним, когда Марина бегает по больницам. Денег хватает на еду и лекарства. Больше ни на что. Артёму нужны постоянные препараты – дорогие, импортные. Иногда приходится выбирать: купить лекарство или мясо на неделю.

Она говорила просто, без жалоб. Но каждая фраза резала, как бритвой. Сашка слушал и чувствовал, как внутри всё сжимается. Как хочется помочь. Дать денег. Решить проблему. Спасти.

– А вы? Учитесь? – спросила Марина, когда закончила.

– В техникуме. Третий курс. Электротехника. И работаю на складе. У Мамедовых.

– У Мамедовых? – Она подняла брови. – Серьёзно?

– Старший смены. Ну, начальник склада.

– Совмещаете учёбу и работу? Молодец.

В её голосе не было снисходительности. Не было того тона, каким взрослые разговаривают с детьми: «Ах, какой умница, как стараешься». Она говорила как с равным. Как с мужчиной, а не с мальчишкой. Это подкупало. Это грело.

Когда Людмила вышла от врача, Марина уже собиралась уходить. Складывала бумаги в сумку – старую кожаную, потёртую. У дверей Сашка решился. Сердце колотилось так, что дыхание сбивалось.

– Может, встретимся? Не здесь. Просто… прогуляемся?

Марина остановилась. Повернулась к нему. Посмотрела внимательно, долго. Изучающе. Будто взвешивала что-то. Будто решала задачу со многими неизвестными.

– Александр, вы же понимаете – я старше. У меня ребёнок. Больной ребёнок. Какие прогулки?

Голос не резкий. Не отталкивающий. Просто констатирующий факты. Вот реальность. Вот препятствия. Вот почему это невозможно.

– А какая разница? – Сашка старался говорить уверенно, но голос предательски дрогнул на последнем слове. – Просто прогулка. В парке. В воскресенье. Просто поговорить. Без… без всего.

Она колебалась. Он видел это. Видел, как в её глазах борются «да» и «нет». Как хочется сказать «да» – потому что устала, потому что одиноко, потому что приятно, когда кто-то смотрит на тебя не как на «мать больного ребёнка», а как на женщину. И как разум говорит «нет» – потому что нет времени, нет сил, нет права на личную жизнь, когда сын умирает.

Потом она кивнула:

– Хорошо. В три у главного входа. В парке Панфилова.

– В три. Буду ждать.

Она улыбнулась – быстро, мимолётно – и ушла. Сашка смотрел ей вслед. На её прямую спину. На потёртое пальто. На стоптанные сапоги. И думал, что никогда не видел никого красивее.

Всю неделю Сашка ходил как во сне.

На складе таскал мешки на автомате – не чувствовал веса, не замечал усталости. Мысли были далеко. В парке Панфилова. В воскресенье. В три часа.

Димка заметил первым:

– Ты чего витаешь в облаках? Любовные переживания?

– Отстань.

– Точно! – Димка снял очки, протер их футболкой, надел обратно. – Кто она? Из техникума?

– Не твоё дело.

– Ну ладно, молчи. Но по роже всё видно. Светишься, как лампочка на сто ватт.

Но скрыть это было невозможно. Сашка и правда светился. Шёл по улице и улыбался без причины. Люди оборачивались – что с парнем? Насвистывал мелодии, которых не знал. В столовой техникума взял двойную порцию котлет и не заметил, что они пересолены. Димка пробовал с его тарелки и морщился:

– Ты это есть будешь? Там соли как в Мёртвом море!

– Нормально. Вкусно даже.

– Точно влюблён. Только влюблённые не чувствуют вкуса.

На работе Рафик подмигивал, но не приставал с расспросами. Понимал – есть вещи, о которых мужчины не говорят. Только подбросил Сашке дополнительную смену:

– На свидание деньги нужны. На кино сводишь, в кафе. Не тяни в парк, как школьник. Женщины любят, когда в них вкладываются.

В воскресенье Сашка пришёл за полчаса до назначенного времени.

Стоял у главного входа в парк Панфилова, переминался с ноги на ногу. Проверил часы – десять раз за пять минут. Смотрел на дорогу. Нервничал. Вдруг не придёт? Вдруг передумала? Вдруг что-то случилось с Артёмом?

Ноябрь выдался тёплым – плюс пять, без ветра. Солнце пробивалось сквозь облака – неяркое, бледное, но всё равно приятное. Под ногами шуршали последние листья – жёлтые, красные, коричневые. Пахло сыростью, прелой листвой, дымом из труб. Где-то жарили шашлык – запах мяса и дыма тянуло ветерком.

В парке было немноголюдно. Пенсионеры на лавочках кормили голубей. Молодая пара с коляской медленно шла по аллее. Подростки играли в футбол на площадке – мяч глухо стучал, они кричали, ругались, смеялись.

Два часа пятьдесят пять. Сашка снова проверил часы. Ладони вспотели. Он вытер их о джинсы.

Два часа пятьдесят восемь.

И она пришла.

В джинсах и свитере она выглядела моложе. Почти как его ровесница. Джинсы обычные, синие, чуть потёртые на коленях. Свитер бежевый, крупной вязки – видно, сама связала. Волосы распущены – длинные, тёмные, блестящие. Падают на плечи волнами. Без макияжа. Только губы чуть подкрашены – светлая помада, едва заметная.

Сашка замер. Просто стоял и смотрел. Как она идёт – лёгкой походкой, без обычной усталости. Как ветер треплет её волосы. Как она улыбается, увидев его.

– Не передумали? – спросила она, подойдя. В голосе звучала лёгкая насмешка.

– Нет. А вы?

– Пока нет. – Она огляделась по сторонам. – Давно здесь не была. Года три, наверное. Всё как было.

– Пойдём?

Они пошли по главной аллее. Медленно, не спеша. Листья шуршали под ногами – мягко, приятно. Где-то каркали вороны. Ветер был тёплым, почти весенним.

Говорили обо всём и ни о чём. Оказалось, у них много общего. Марина любила Ремарка, Сашка тоже о нем слышал. Она обожала «Битлз», он предпочитал «Машину времени», но это было поводом для шуток, а не для споров.

О погоде, о городе, который менялся на глазах. О том, что раньше в парке было больше людей. О том, что киоски теперь на каждом углу. О том, что скоро, говорят, откроют «Макдоналдс», и все смогут попробовать настоящие американские гамбургеры.

Разговор тёк легко, без натуги. Паузы не были неловкими. Иногда они просто шли молча, слушая шорох листьев и карканье птиц. И это тоже было хорошо.

Потом свернули к пруду. Хотя какой это пруд – скорее большой бетонный бассейн, сделанный для лодочного аттракциона. Вода была тёмной, почти чёрной. На поверхности плавали последние листья. Утки сбились в кучку у берега – ждали, когда кто-нибудь принесёт хлеб. По периметру тянулась бетонная кромка, облупленная от времени. На противоположном берегу, под навесом, дремали несколько лодок – покосившиеся, с облезшей краской. Летом здесь было весело, звучала музыка, дети катались по кругу, теперь же все казалось забытым. Из-за холодов посетителей не было.

Сели на лавочку. Доски были холодными, влажными. Марина поёжилась, подняла воротник свитера.

– Холодно? – спросил Сашка.

– Немного. Но ничего. Я давно не дышала свежим воздухом. Больницы, квартира, больницы, квартира. Замкнутый круг.

– Вы должны отдыхать. Хотя бы иногда.

– Когда? – Она усмехнулась. – У меня сын, который может умереть в любой момент. Какой отдых?

– Именно поэтому. Иначе вы не выдержите.

Марина помолчала. Смотрела на воду, на уток, на отражение голых деревьев в воде.

– Знаете, Александр, вы правы. Я сама себя загнала в клетку. Из страха, из чувства вины. Если я отвлекусь хоть на минуту – вдруг что-то случится? Вдруг я не успею? Поэтому я рядом постоянно. Контролирую каждый вдох, каждый шаг. И от этого схожу с ума.

Голос дрогнул на последних словах. Она сжала руки в кулаки, костяшки побелели.

Сашка хотел обнять её. Прижать к себе, сказать, что всё будет хорошо. Но не решился. Слишком рано. Слишком много между ними.

– Вы сильная, – сказал он просто.

– Нет. Я просто не могу иначе.

Они сидели молча. Потом Марина спросила:

– Кстати, сколько вам лет? Точно?

– Девятнадцать. В июне будет двадцать.