Обломки непрожитой жизни

– Значит, пятнадцать рублей… – Людмила прикинула в уме. Придется на чём-то сэкономить. На мясе, наверное. Или новые колготки себе не покупать.

– Мам, ты что думаешь?

– Принеси завтра двадцать. Пять за себя, пятнадцать за них. Только не говори, от кого.

Сашка смотрел на мать как на волшебницу:

– Мам, но у нас же самих…

– Найдём. Обойдёмся. Иди уроки делай.

Вечером рассказала Николаю. Тот покачал головой, но промолчал. Потом, когда ложились спать, сказал:

– Правильно сделала. Пусть учится – людям помогать важнее, чем копейки считать.

На следующий день Сашка вернулся из школы сияющий:

– Мам, получилось! Училка удивилась – думала, половина не сдаст. А Серёжка потом спрашивает: «Кто за меня заплатил?» Я говорю: «Не знаю. Наверное, добрый человек».

– Правильно сказал. Добрые дела в тайне делаются.

С того дня Сашка начал копить. Собирал бутылки, сдавал макулатуру, находил на улице металлолом. Копейки он складывал в коробку из-под обуви. В тетрадке вёл учёт – кому помог, кому нужно помочь.

– Бухгалтер растёт, – смеялся Николай, заглядывая в тетрадь. – Смотри, запутаешься в своих долгах!

– Это не долги, пап. Это… инвестиции.

– Во что инвестиции? – удивился отец.

– В людей. В друзей. В будущее.

Странные слова для двенадцатилетнего мальчика. Но время менялось. Дети взрослели быстрее, понимали больше, видели дальше.

К концу восьмидесятых в воздухе запахло переменами. Перестройка, гласность, новое мышление. По телевизору говорили немыслимое ещё пару лет назад. Взрослые спорили на кухнях до хрипоты. Дети слушали, делали выводы.

– Мам, а правда, что теперь можно будет своё дело открыть? – спросил Сашка после очередных новостей.

– Говорят, можно. Кооперативы разрешили.

– Это как магазин свой?

– Вроде того. Только не государственный, а частный.

– Значит, можно будет продавать что хочешь? По своим ценам?

– Наверное… А что ты задумал?

Сашка не ответил. Но Людмила видела – в голове сына уже вертелись планы, считались варианты, строились схемы. Он всегда был таким – видел возможности там, где другие видели проблемы.

Тринадцатый день рождения отметили скромно. Торт «Наполеон», который Людмила пекла полдня. Тринадцать свечей. Небольшие подарки – книга, новые кроссовки. Света приехала с подругой – уже взрослой, студенткой.

– Загадывай желание, мелкий!

Сашка закрыл глаза, замер на секунду и одним выдохом задул все свечи. Что загадал – не сказал. Но Людмила догадывалась. Не игрушки. Не велосипед. Не магнитофон, как у соседского Витьки. Что-то большее. Что-то, связанное с тем будущим, которое он уже начал строить в своей голове.

Вечером, когда гости разошлись, сели вдвоём на кухне. Николай уже спал – устал после смены на турбазе.

– Мам, я хочу учиться.

– Так ты и учишься. В школе.

– Нет, не так. По-настоящему. Экономике, бизнесу, коммерции.

– Откуда ты такие слова знаешь?

– Книжки читаю. В библиотеке есть переводные. Про то, как в Америке бизнес ведут.

– Америка далеко, сынок. У нас всё по-другому.

– Уже не по-другому, мам. Всё меняется. И я так же хочу.

Людмила смотрела на сына – ещё мальчика, но уже со взглядом взрослого человека. Того, кто точно знает, чего хочет от жизни.

– Учись, – сказала тихо. – Только помни – я тебя не для денег рожала. Для счастья рожала.

– Я знаю, мам. Но разве можно быть счастливым, когда денег нет? Когда друзьям помочь нечем?

На это ответить было нечего. Людмила обняла сына, прижала к себе. Еще пахнет детством – молоком и печеньем. Но уже чувствуется сталь внутри. Та самая, что помогла ему пробиться в жизнь тринадцать лет назад.

– Иди спать, философ. Завтра в школу рано.

– Мам… Спасибо.

– За что?

– За то, что не сделала аборт. За то, что дала шанс.

Людмила замерла. Откуда он знает? Никогда же не рассказывали…

– Света проболталась, – объяснил Сашка, видя ее растерянность. – Давно еще. Не переживай, я не в обиде. Наоборот – горжусь. Не каждый может сказать, что сам выбрал свою жизнь.

Ушел спать, оставив мать сидеть в оцепенении. Вот так, в тринадцать лет, между делом, сообщил, что знает самую страшную тайну. И не осудил. Понял. Принял.

Ночью Людмила долго не могла заснуть. Думала о том, каким вырастет ее мальчик. Что ждет его в этой новой жизни, которая начиналась на обломках старой? Справится ли? Не сломается?

За стеной слышалось ровное дыхание сына. Спит спокойно. Уверен в себе, в своих силах, в своем праве на место под солнцем.

Нежеланный ребенок, который стал самым желанным. Случайность, которая оказалась закономерностью. Маленький боец, готовящийся к большим сражениям.

Время покажет, чем обернется эта готовность. Но пока – пусть спит. Пусть растет. Пусть мечтает о бизнесе, деньгах, успехе.

Главное – он есть. Живой, здоровый, целеустремленный.

Ее Сашка. Тот, кто сам выбрал родиться.

И теперь выбирает, как жить.

Глава 2: «Первая свобода»

Урок алгебры тянулся бесконечно. Марья Ивановна выводила на доске формулы, мел противно скрипел, оставляя белую пыль на чёрной поверхности. За окном март обещал весну, но не торопился её принести – голые ветви тополей царапали серое небо, а в воздухе всё ещё чувствовался привкус зимнего холода.

Сашка сидел на предпоследней парте у окна – любимое место всех мечтателей и бездельников. Тетрадь открыта для вида, но вместо формул – собственные расчёты.

Его пальцы сами собой выводили цифры. Сердце билось чаще – не от страха, а от азарта. Это было похоже на решение задачи, только задача эта была настоящей, не школьной.

– Ткаченко! Повтори, что я сейчас сказала!

Сашка вздрогнул так резко, что локоть соскользнул с парты. Марья Ивановна стояла прямо перед ним и постукивала указкой по ладони – ритмично, угрожающе. Классический приём – подкрасться и застать врасплох. Запах её духов – дешёвых, приторно-цветочных – ударил в нос.

– Вы говорили про… дискриминант? – Во рту мгновенно пересохло.

– Я говорила о твоём наглом поведении! Собирай вещи и марш к директору!

Класс замер. Кто-то хихикнул – нервно, быстро. Сашка уже тянулся к портфелю, когда раздался спасительный звонок – пронзительный, резкий, самый прекрасный звук на свете.

Марья Ивановна махнула рукой – мол, в следующий раз не отвертишься – и пошла собирать свои бесконечные тетрадки. Сашка выдохнул. Ладони были влажными.

На перемене у окна в конце коридора собралась обычная компания. Здесь всегда пахло табаком – кто-то из старшеклассников курил в туалете этажом выше, и дым тянуло сквозняком. Витька Косой прислонился к батарее – она шипела и булькала, отдавая последнее тепло. Серега по прозвищу Профессор (за очки) листал учебник физики. И новенький – Андрюха из параллельного класса, в модных «варенках» и с гелем в волосах.

У Андрюхи в руках было сокровище – жвачки в яркой обёртке. Даже сквозь бумагу чувствовался сладковатый химический запах – запах Запада, запах другой жизни.

– Смотрите, – Андрюха важно разворачивал упаковку, и обёртка хрустела под пальцами. – «Турбо». С вкладышем!

Вкладыш оказался машинкой – красным «Феррари» на чёрном фоне. Ребята передавали его из рук в руки с таким благоговением, будто это была фотография обнажённой женщины, а не картинка с тачкой. Глянцевая поверхность отражала свет из окна.

Андрюха достал из кармана ещё одну. Это была Wrigley's Spearmint. Мятная. Зелёная упаковка казалась невероятно яркой на фоне серых стен коридора.

– Где взял? – Сашка старался говорить равнодушно, но внутри у него всё кипело. Пульс стучал в висках. Это же готовый товар. Это же деньги.

– На Ошском. Там продают челы. Пачка – рубль.

Рубль за пачку. В пачке пять пластинок. Значит, можно продавать по тридцать копеек за штуку и всё равно оставаться в плюсе. А если найти место, где берут оптом…

Расчёты сами собой складывались в голове. Сашка почувствовал, как по спине пробежала дрожь – не от холода, а от предчувствия. Это был шанс. Настоящий шанс.

До конца уроков Сашка досидел с трудом. На последнем уроке физики – живот действительно скрутило от волнения – он сказался больным. Анна Петровна посмотрела на него внимательно, прищурилась, но отпустила. Вместо того чтобы пойти домой, он направился к остановке троллейбуса.

Ошский базар находился на другом конце города. Сорок минут в душном троллейбусе, набитом бабушками с авоськами. Пахло потом, дешёвыми духами, луком и чем-то кислым – то ли забродившим соком, то ли несвежей одеждой. Пол был липким от грязи. Троллейбус раскачивался на поворотах, и Сашку прижимало к чьим-то бокам, спинам, сумкам.

На нём были единственные приличные джинсы – подарок родственников на прошлый день рождения. Ткань натирала в паху – он уже вырос из них, но других не было. В кармане – пятнадцать рублей. Все сбережения за два года. Купюры были мятые, затёртые. Откладывал на велосипед «Кама», но велосипед подождёт.

Ошский встретил его как удар в лицо.

Шум накрывал волной – гул голосов, лай собак, треск мотоциклов, крики продавцов. Запахи шли слоями: сначала пряности – корица, кумин, что-то острое и незнакомое; потом жареное мясо – дым от мангалов щипал глаза; под ними – сладость гниющих фруктов, бензин, выхлопные газы, запах немытых тел и дешёвой китайской синтетики. Всё это смешивалось в густой коктейль, от которого кружилась голова.

Огромный муравейник, где торговали всем – от китайского ширпотреба до краденых автозапчастей. Сашка нырнул в эту толпу, стараясь выглядеть уверенно, но плечи сами собой поднялись к ушам. Пятнадцатилетний пацан в мире взрослых торговцев. Его толкали, обходили, не замечали.

Первый час бродил как слепой котёнок. Ряды с одеждой – китайские спортивные костюмы и джинсы свисали с прутьев, как флаги. Ряды с продуктами – специи горкой на мешковине, сухофрукты в деревянных ящиках (пальцы продавца, покрытые сахарной пылью, выуживали курагу), корейские салаты в эмалированных мисках – морковь ярко-оранжевая, блестящая от масла. Видеокассеты с пиратскими копиями американских боевиков – «Рэмбо», «Терминатор», «Кровавый спорт» – лежали штабелями в картонных коробках. На плакатах Сталлоне целился из гранатомёта.

Но жвачек не было.

Нашёл только к обеду, когда ноги уже гудели, а в животе сосало от голода. Небольшая точка между мясными рядами и хозяйственными товарами. От мясных рядов тянуло кровью и свежими тушами. Сашка зажал нос и подошел ближе. Мужик лет тридцати в кожаной куртке раскладывал товар – жвачки «Турбо», «Love is», «Дональд». Руки у него были крупные, на пальцах золотые перстни. Рядом крутился второй, помоложе, в спортивном костюме, с сигаретой в зубах.

– Сколько? – Сашка старался, чтобы голос не дрожал, но он всё равно срывался на последнем слоге.

Мужик поднял глаза. Оценил. Взгляд был цепким, как у мясника, выбирающего тушу.

– Пачка Wrigley's Spearmint – рубль двадцать. Бери десять, отдам по рублю. Те, что с вкладышами, тоже по рубль двадцать, но за штуку.

Дороже, чем говорил Андрюха. Но всё равно выгодно. Сашка полез за деньгами, пальцы нащупали мятые купюры в кармане, и тут услышал разговор продавцов.

– Батя сказал, что в следующий раз привезут два ящика, – младший закурил, чиркнул спичкой. – Если быстро раскупят, может, ещё подкинут.

– Да куда ещё больше-то? – старший махнул рукой. На запястье блеснул массивный браслет. – И так весь угол у складов забит. Узбеки жалуются, что мы весь рынок заняли.

– Пусть жалуются. Наша точка, наши правила.

Склады. Угол. Правила. Сашка мотал на ус, делая вид, что разглядывает жвачки. Сердце колотилось так, что, казалось, они должны услышать. Купил пять пачек для отвода глаз – отсчитал шесть рублей, руки слегка дрожали – и пошёл дальше. Но теперь с конкретной целью.

Склады нашлись за мясными рядами. Длинные ангары из ржавого гофрированного железа, у каждого – своя охрана. Сашка сел на деревянные ящики неподалёку – доски были шершавые, занозистые —сделал вид, что завязывает шнурки. И стал ждать.

Солнце припекало затылок. Время тянулось вязко. Сашка следил за входом в третий ангар, стараясь не привлекать внимания. Мимо проходили грузчики с тележками, кто-то ругался по-кыргызски, где-то лаяла собака.

Через час появился младший продавец. Зашёл в третий ангар, вышел с коробкой. В коробке – те самые жвачки, целыми блоками. Сашка подождал, пока он скроется за поворотом, и направился к ангару. Во рту снова пересохло. Ладони вспотели.

У входа – амбал в камуфляже. Небритый, со шрамом на щеке. Даже за несколько метров от него разило табаком и чесноком.

– Чего тебе, пацан?

– Жвачки… оптом хотел… – Голос предательски сел. Сашка сглотнул, прочистил горло.

– Мелкий ещё, оптом брать. Вали отсюда.

Но тут из ангара вышел мужчина в дорогом костюме. Лет сорока, восточная внешность, золотой зуб сверкнул, когда он улыбнулся. Костюм сидел идеально – импортный, не советский ширпотреб. Пахло дорогим одеколоном – терпким, древесным.

– Что за шум?

– Да вот, мелкий приперся. Жвачки оптом хочет.

Мужчина оглядел Сашку с головы до ног. Взгляд был цепким, оценивающим – как покупатель оценивает товар. Сашка выдержал этот взгляд, хотя внутри всё сжалось в комок.

– Сколько лет?

– Пятнадцать.

– Врёшь. Максимум четырнадцать.

– Пятнадцать! – Сашка выпрямился, стараясь казаться выше. Спина напряглась.

– Деньги есть?

– Десять рублей.

Мужчина усмехнулся. Золотой зуб снова блеснул.

– Десять рублей – это не опт, пацан. Это так, семечки. Но… – он прищурился, – глаза у тебя правильные. Голодные. Ладно, заходи.

Внутри ангара стоял запах картона, пыли и чего-то сладкого – шоколада, наверное. Коробки до самого потолка. Жевательные резинки, шоколадки, сигареты. Рай для контрабандистов. Свет падал через грязные окна под потолком – мутные полосы в пыльном воздухе. Было прохладно после уличной жары, и Сашка почувствовал, как по рукам пробежали мурашки.

– Меня зовут Рафик. Фамилия Мамедов, если что. Запомнил?

– Запомнил.

– На твои десять рублей я дам тебе двадцать пачек. По полтиннику. Это мой подарок. Или штучно, которые с картинками. Продашь – приходи. Но условие: торговать будешь не здесь. Найди свою точку. Понял?

– Понял.

– И ещё. Попадёшься – меня не знаешь. Спросят, где взял, – купил у пацанов на улице. Ясно?

– Ясно.

Рафик достал из кармана пачку «Мальборо», закурил. Дым пополз к потолку. Он смотрел на Сашку сквозь этот дым – оценивающе, но уже не враждебно.

– Иди сюда.

Сашка подошёл. Рафик кивнул на коробки:

– Выбирай. Десять пачек мятных и десять штучных. И запомни, пацан: в этом бизнесе главное – не жадничай. Жадность убивает быстрее ментов.

Домой Сашка летел как на крыльях. Десять пачек Wrigley's Spearmint и десять жвачек с вкладышами лежали в пакете, и пакет оттягивал руку приятной тяжестью. Если всё продать, выручка составит двадцать рублей. Десять – чистая прибыль. За один день!

В троллейбусе он прижимал пакет к груди, боясь, что кто-то вырвет. Сердце всё ещё колотилось – не от страха, а от ликования. Он сделал это. Нашёл поставщика. Договорился. Теперь дело за малым – продать.

Дома первым делом спрятал товар под кровать – засунул в самый дальний угол, за коробки со старыми учебниками. Потом вымыл руки – они пахли рынком— и сел обедать.

Мать поставила на стол вареную картошку и нарезанный дольками репчатый лук. До зарплаты ещё неделя, приходилось экономить. Картошка была рассыпчатая, с маслом – растительным, пахло им по всей кухне. Лук жёг глаза.

– Как в школе? – Людмила присела напротив. Лицо усталое – она весь день работала за швейной машинкой – очередной заказ от соседки. Под глазами залегли тени.

– Нормально, мам.

– Марья Ивановна звонила. Говорит, ты на уроках не слушаешь.

– Слушаю. Просто задумался.

– О чём же таком важном?

Сашка хотел рассказать. О жвачках, о бизнесе, о том, что скоро они заживут по-другому. Слова уже вертелись на языке. Но посмотрел на усталое лицо матери – на морщинки у глаз, на сухие потрескавшиеся губы – и промолчал. Пусть будет сюрприз. Пусть сначала увидит деньги.

На следующий день в школе началась тихая революция.

На первой перемене Сашка подошёл к Витьке Косому. Сердце билось часто, но руки были твёрдыми. Он достал пачку мятной жвачки – зелёная обёртка яркая, глянцевая – и протянул:

– Хочешь «Вригли сперминт»? Двадцать копеек.

– У тебя есть? – Витька не поверил. Уставился на пачку, как на привидение.

– Сколько хочешь.

Витька взял пачку, повертел в руках, понюхал – запах мяты пробился сквозь целлофан. Потом полез в карман за деньгами. Двадцать копеек легли на ладонь Сашки. Металл был тёплым от чужого кармана.

Первая продажа. Первые заработанные деньги.

К концу дня весь класс жевал жвачку от Сашки. Даже девчонки покупали – «Love is» с романтическими картинками. Вкладыши передавали из рук в руки, девчонки хихикали, читая надписи. На переменах к Сашке выстраивалась очередь. Выручка – четыре рубля. Звонкие монеты тяжело оттягивали карман.

Но на последнем уроке случилось неизбежное.

Завуч Раиса Павловна – железная леди местного образования – вошла в класс, как танк. Тяжёлая поступь, лицо каменное.

– Ткаченко! Ко мне!

В кабинете завуча пахло валерьянкой и старыми бумагами – затхлый запах советских канцелярий, где бумаги лежат годами. На столе стояла грязная чашка с остатками чая, на блюдце крошки от печенья. Раиса Павловна села в кресло – оно скрипнуло под её весом – и сложила руки на столе.

– Значит, в школе мы занимаемся торговлей?

– Я не торговал, я просто…

– Молчать! – Голос громыхнул, как гром. – Мне всё доложили. Превратил школу в базар! Родителей вызову!

Сашка молчал. Смотрел на стол – на царапины на деревянной поверхности, на жёлтые пятна от чашек. Внутри всё сжалось, но он держался. Не оправдывался. Не ныл.

– Ты понимаешь, что это спекуляция? Это статья!

– Я просто продавал жвачки…

– Замолчи! Завтра жду твою мать в школе. Будем решать, что с тобой делать. А сейчас иди. И чтобы я больше не видела этого безобразия!

Вечером состоялся семейный совет.

Николай сидел мрачный и постукивал пальцами по столу – монотонно, нервно. Людмила молчала, глядя в окно. За окном сгущались сумерки, включался уличный фонарь – свет жёлтый, тусклый.

– Спекуляция, – наконец выдавил отец. – Мой сын – спекулянт.

Это слово прозвучало как приговор. В нём было всё – стыд, разочарование, горечь. Сашка почувствовал, как что-то сжалось в груди. Не от страха – от обиды. Он же не украл. Он заработал.

– Пап, это не спекуляция. Это бизнес.

– Бизнес? – Николай вскочил так резко, что стул скрипнул. – Тебе пятнадцать лет! Какой бизнес? Учиться надо!

– Я учусь. И деньги зарабатываю. Смотри! – Сашка выложил на стол выручку.

Монеты зазвенели, раскатились по столу. Четыре рубля – мелочь и несколько бумажных купюр.

Родители уставились на деньги. Буханка хлеба стоит двадцать копеек. На эти деньги можно питаться целую неделю. Может, полторы.

– Откуда? – Людмила первой пришла в себя. Голос дрогнул.

– Заработал. Честно заработал. Мама, возьми, это тебе на продукты.

Людмила протянула руку, но не коснулась денег. Смотрела на них, как на что-то неправильное, опасное. Сашка видел, как она борется сама с собой – гордость против нужды, принципы против пустого холодильника.

– В школе торговать запрещаю, – Николай старался говорить строго, но в голосе слышалось сомнение. Он снова сел, тяжело опустился на стул. – Выгонят – что делать будешь?

– Не выгонят. И не в школе буду. На рынке.

– На рынке? Ты с ума сошёл? Там же… – Николай не договорил. Но Сашка понимал, что он хотел сказать. Там же бандиты, воры, опасность.

– Пап, сейчас такое время. Кто не успел – тот опоздал.

Эту фразу он услышал от Рафика. И она сработала. Николай сник и сел обратно. Провёл рукой по лицу – устало, обречённо.

– Ладно. Но чтобы учёба не страдала. И чтобы… чтобы честно. Понял?

– Понял, пап.

Людмила взяла деньги со стола. Пальцы дрожали. Она смотрела на сына – долго, внимательно. И Сашка увидел в её глазах не гордость. Страх.

С понедельника Сашка начал новую жизнь. Утром – школа, после обеда – Ошский.

Первую неделю он ходил по району, высматривая место. Нужна была точка – проходная, но не слишком людная. Где милиция не шастает каждые пять минут. Где есть постоянный поток народа.

Нашёл у троллейбусной остановки – недалеко от рынка, но не на самом рынке. Люди шли мимо постоянно – с работы, на работу, за покупками. Он приходил после школы, раскладывал товар на картонке – принёс из дома, расстелил прямо на тротуаре. Сидел на корточках, как настоящий торговец.

Первые дни шли с трудом. Взрослые проходили мимо, не замечая. Кто-то косился недоверчиво – мелкий торгует, наверное, ворованное. Кто-то усмехался. Одна бабка даже сказала: «Учиться надо, а не ерундой заниматься».

Но Сашка держался. Улыбался, предлагал. Голос окреп, перестал дрожать.

– Жвачки! Мятные, с вкладышами! Рубль за штуку!

И потихоньку дело пошло. Первым купил мужик в рабочей робе – взял три штуки, не торгуясь. Потом женщина с ребёнком – ребёнок канючил, и она сдалась. К концу первой недели он продавал по десять пачек в день.

Секрет был прост: Сашка продавал дешевле всех. Не по рубль двадцать, как на рынке, а по рублю. Навар всё равно был – сто процентов. К концу второй недели он закупился уже на пятьдесят рублей. Рафик одобрительно кивнул, когда Сашка пришёл за новой партией.

– Молодец, пацан. Вижу, дело идёт.

И тут его заметили.

– Эй, мелкий!

Те самые продавцы – в кожаной куртке и спортивном костюме. Подошли с двух сторон, встали так, что никуда не денешься.

– Ты чего тут разлёгся?

– Торгую.

– Торгуешь? А у Бати разрешение спрашивал?

Батя. Так они называли кого-то главного. Сашка понял, что влип. Сердце ёкнуло, в животе всё похолодело. Но он не показал страха. Смотрел прямо, не отводя глаз.

– Пойдём с нами.

Это не было просьбой.

Вели через весь рынок. Продавцы оглядывались, некоторые сочувственно качали головами – пацан попал. Сашка шёл между ними, стараясь не показать, как сильно дрожат ноги. Ладони вспотели. Привели в кафе «Азия».

Внутри дым коромыслом – кальянный дым, густой, сладковатый, с привкусом яблока. Смешивался с табачным дымом от сигарет. За столиками – мужики в кожанках. Говорили вполголоса, но в воздухе висело напряжение – плотное, осязаемое. Пахло жареным мясом, луком, чем-то пряным – восточной кухней. На стенах висели ковры – бордовые, тяжёлые.

За дальним столиком сидел Рафик. Тот самый, из ангара. Курил, читал газету – «Вечерний Бишкек», Сашка разглядел заголовок. Перед ним стояла чашка кофе – маленькая, турецкая, на блюдце. Поднял глаза, увидел Сашку – брови поползли вверх.

– О, наш молодой предприниматель! Что, нарушаем договорённости?

Голос был спокойным, но в нём слышалась сталь. Рафик затушил сигарету в пепельнице – медленно, методично, не отрывая взгляда от Сашки.

– Я же не здесь торгую. На остановке.

– Остановка – это тоже наша территория, пацан. Весь Ошский – наша территория.

Сашка молчал. Горло пересохло, но он не просил воды. Не оправдывался. Просто стоял и смотрел. Где-то в глубине кафе кто-то играл в нарды – стук костяшек по доске, негромкий, ритмичный.

Рафик взял чашку, отпил кофе. Поставил обратно. Пауза растянулась – тягучая, давящая.

– Ладно, – наконец сказал Рафик. – Мне нравится твоя наглость. И то, что ты сейчас не ноешь и не оправдываешься. Молодец. Будешь работать на нас.

– Как это?

– Просто. Торгуешь дальше. Но тридцать процентов от прибыли – мне. Раз в неделю приносишь. Не обманывай – я всё равно узнаю. Понял?

– Понял.

– И ещё. Будешь моим человеком на остановке. О появлении новых людей – докладывать. Кто сколько продаёт – должен знать. Ясно?

– Ясно.

– Вот и договорились. – Рафик закурил новую сигарету. Дым пополз к потолку, растворяясь в общем чаду. – Иди. И чтобы в пятницу был здесь с деньгами.

Сашка вышел из кафе на ватных ногах. На улице было светло – резкий контраст с полутьмой кафе. Солнце било в глаза. Он прислонился к стене, перевёл дух. Руки тряслись – только сейчас, когда всё кончилось, тело отпустило.

С одной стороны, он попал под покровительство – это защита. Теперь его никто не тронет, не выгонит с точки. С другой, теперь он в системе. И выйти из неё будет непросто. Может, и невозможно.

Но выбора не было. Сашка выпрямился, отлепился от стены и пошёл обратно к своей точке. Картонка лежала там, где он её оставил. Жвачки на месте. Он присел, расправил товар и снова начал торговать.

Дело пошло.

К концу месяца Сашка продавал по двести пачек в неделю. Даже после отката Рафику оставалось семьдесят рублей – зарплата отца за месяц. За неделю. Он привык считать быстро, в уме. Цифры складывались сами собой.