Обломки непрожитой жизни

Игорь Патанин

Обломки непрожитой жизни

От автора

Дорогой читатель!

Книга, которую вы держите в руках, основана на реальной истории Антона Приходько – основателя культового бишкекского кафе «Берлога». Это место было одним из самых популярных среди молодёжи столицы Кыргызстана в нулевых и десятых годах. Благодаря «Берлоге» друзьями становились сотни людей самых разных взглядов и профессий. Здесь дружили, влюблялись, создавали семьи и просто заводили знакомства.

Все истории в этой книге рассказаны самим Антоном в личных беседах ещё при его жизни или собраны по крупицам из воспоминаний друзей и близких.

Однако эту книгу нельзя рассматривать как биографический роман. Это художественное произведение. Подробности многих жизненных ситуаций сейчас просто невозможно установить достоверно. Рассказы друзей нередко противоречили друг другу, а память имеет свойство окрашивать прошлое в разные цвета. Именно поэтому в книге изменены имена всех героев, включая главного.

Приятного чтения!

Пролог: Последнее утро

31 декабря 2024 года, 9:30

Александр проснулся раньше будильника. Знал, не открывая глаз – началось очередное серое утро. Просачивается сквозь веки. Холод подбирается под одеяло, откуда-то снизу тянет сыростью. В доме пахло гнилой древесиной и мышиным пометом – запах умирающего строения, который въелся так глубоко, что уже не замечался.

Из-за стены доносилось поскуливание. Не жалобное, скорее вопросительное. Собаки знали его утренние ритуалы лучше часов.

Лежал, считая удары сердца. Раз. Два. Пропуск. Три. Четыре. Снова пропуск. Последнюю неделю оно то замирало, то срывалось в галоп, как старый мотор перед тем, как заглохнуть окончательно. Где-то наверху, в недостроенных комнатах второго этажа, пробежала крысиная стая. Быстрый шорох множества лап, писк, потом тишина. Обосновались там основательно, целые поколения. Травить боялся, вдруг Пират или Белка найдут отравленную тушку. Так и сосуществовали – он внизу, крысы наверху.

Каждый на своей территории, как жильцы коммуналки, старающиеся не пересекаться.

Сел на край кровати. Мир качнулся, поплыл. Стены медленно вращались против часовой стрелки, пол уходил из-под ног, хотя он еще не встал. Переждал, вцепившись в край матраса. Последние дни это случалось все чаще – утренние головокружения, которые он упрямо списывал на погоду. Декабрь выдался особенно мерзкий. Не зима и не осень, а что-то промежуточное, склизкое. Влага проникала через щели в окнах, оседала на стенах черными пятнами плесени, делала воздух густым, трудным для дыхания.

Натянул вчерашние джинсы. Они висели на нем мешком, приходилось затягивать ремень на последнюю дырку. Старый свитер – мамин подарок. Она любила такие, «уютные», говорила. На правом боку дырка, где-то зацепился, уже не помнил.

Куртка поверх свитера. В доме было холоднее, чем на улице. Отопление работало только в спальне, да и то еле-еле. Стоптанные калоши на босу ногу. Носки искать не было сил.

Вышел во двор. Утренний свет был мертвенно-белым, безжизненным. Такой бывает в больничных коридорах или в моргах. Свет, который ничего не освещает, только подчеркивает тени.

Собаки выскочили из своих укрытий. Пират двигался медленно, поранил заднюю лапу. Белка прыгала вокруг, виляла всем телом, не только хвостом. Александр присел на корточки, и тут же мир снова поплыл. Схватился за Пирата, тот стоически выдержал.

– Держись, старик. Мы оба держимся, да?

Пес ткнулся мокрым носом в ладонь. От него пахло псиной – кисловатый запах дворняги.

Огляделся. Три дома стояли как надгробия над могилами его амбиций. Первый – где должна была быть семья. Они с Кариной часами выбирали плитку, спорили о цвете штор в спальне, рисовали планировку мебели на салфетках. «Здесь будет кровать, а здесь —столик». Теперь там пустые комнаты для квестов, которые никто не заказывает. Последний клиент был три месяца назад – детский день рождения.

Второй – его детище. Кафе, которому он посвятил двадцать лет жизни – «Медвежий угол». Двухэтажное здание выглядело как декорация к фильму про постапокалипсис. Штукатурка отваливалась пластами, обнажая кирпичи, которые крошились от сырости. Окна первого этажа покрыты таким слоем грязи, что через них не проникал свет. На втором этаже был летник – открытая терраса с колоннами. Когда-то там пили и веселились до утра, звенели стаканы, звучал смех. Теперь ветер гулял между облупленными колоннами, играя сухими листьями. Потолки внизу начали обваливаться еще весной. Сначала мелкая штукатурка, потом начали провисать перекрытия. Он просто старался пореже туда заходить. Не думать о том, что происходит там. Не видеть эту агонию.

Третий дом – последнее убежище. Тоже двухэтажный, тоже недостроенный. Наверху планировался хостел. Еще одна бизнес-идея из тех времен, когда он еще верил, что все можно исправить, начать заново. Остались голые фанерные стены и царство крыс.

Постоял, осмотрел свои владения. Печальное зрелище, но делать что-либо не было сил. Точнее, не было даже желания иметь эти силы. Это была не лень – лень подразумевает, что ты хочешь что-то сделать, но не можешь себя заставить. У него было другое – глухое, вязкое, всеобъемлющее безразличие. То самое состояние, когда не хватает душевной энергии ни на что: ни заняться делами, ни даже подумать о том, чтобы ими заняться. Даже приготовить себе нормальную еду казалось подвигом, недостижимой вершиной.

Всё было безразлично. Абсолютно всё.

Потому и питался последние месяцы… ничем, по сути. В лучшие дни – фирменное блюдо одинокого мужчины: сунуть сырой окорочок в микроволновку, подождать, пока станет хоть как-то съедобным, и заставить себя проглотить резиновое мясо. Просто чтобы заглушить голодную боль в желудке. Чтобы найти силы вытолкнуть себя в еще один пустой, бессмысленный, ничего не обещающий день.

За забором начиналась обычная жизнь бишкекской окраины. Слышны были голоса соседей, лай чужих собак, звук заводящейся машины. Чтобы увидеть эту жизнь, надо было выйти за ворота, но зачем? Все друг друга знают, все друг другу чужие. Вежливые кивки при встрече и желание поскорее разойтись.

Вернулся в дом. На кухне включил чайник – единственное помещение бывшего Медвежьего угла, которым регулярно пользовался. Грязновато, но функционально. Плита работала, вода текла, холодильник гудел как бомбардировщик, но холодил.

Телефон лежал на столе, мигал уведомлениями. Реклама микрокредитов, СМС от сотового оператора, напоминание о неоплаченных счетах. И между ними редкие сообщения от живых людей. Пора было начинать ритуал.

Каждый праздник, много лет подряд. Рассылка поздравлений всем контактам. Двести с лишним человек. Многих не видел годами, с некоторыми даже не помнил, как познакомился. Но упрямо, методично отправлял открытки. Последняя ниточка, связывающая его с миром живых. Иллюзия, что он еще часть чего-то большего.

Нашел в галерее сохраненную картинку – заснеженная елка, снегири на ветках, надпись «С Новым годом!» витиеватым шрифтом. Эту открытку прислала мама лет пять назад, когда только осваивала смартфон. «Сашенька, смотри, я научилась картинки отправлять! Правда, красивая?» Теперь он отправлял ее от своего имени – как эстафетную палочку, которую некому передать дальше.

Начал рассылку. Алла (бывшая коллега) – отправлено. Палец дрожал, попадая по кнопкам. Арсен (знакомый по квестам) – отправлено. Борис (из старого Медвежьего угла) – отправлено.

Ответы приходили вразнобой. Смайлики, гифки, стандартные фразы. «Спасибо! И тебя!» Диалоги не завязывались – о чем говорить с призраками прошлого? О том, что было? Больно. О том, что есть? Стыдно. О том, что будет? Нечего.

Дошел до Максима. С Максом было по-другому. Один из немногих, кто остался из старой гвардии. Они в последний год часто собирались у Макса дома. Медвежий угол для встреч уже не годился – стыдно было приглашать в эти руины.

Отправил открытку. Ответ пришел быстро: «Спасибо. С наступающим».

Александр набрал: «Всех благ».

Пролистал вверх их последнюю переписку. Обсуждали встречу на второе января. «Как всегда у нас посидим», – предлагал Макс. Как всегда в последнее время – у него дома, потому что больше негде. Александр соглашался – где еще собираться? В крысином дворце? В королевстве плесени и запустения?

Дальше по списку. Лиза из Лондона прислала семейное фото – двое детей, золотистый ретривер, камин на заднем плане. Другая планета, другая жизнь. Катя написала длинное поздравление с пожеланиями здоровья, счастья, успехов – всего того, чего у него не было и уже не будет. Лена ответила смайликом – экономия эмоций. У каждой своя жизнь, правильная, устроенная, с понятным вчера и предсказуемым завтра.

К одиннадцати закончил с рассылкой. Чай остыл, покрылся радужной пленкой – вода в районе плохая, с привкусом ржавчины. Сделал новый, погрыз сухарь – есть не хотелось, но надо было что-то закинуть в желудок, чтобы не скрутило от голодных спазмов.

Вспомнил – вечером идти к Татьяне и Константину. Позвали встречать Новый год, чтобы не сидел один. Добрые люди, жалостливые. В холодильнике лежали бутылка шампанского и торт – купил вчера, чтобы не идти с пустыми руками. Последние пристойные деньги потратил, но традиции есть традиции.

Подумал, что надо бы помыться, побриться. Привести себя в человеческий вид, изобразить нормальность. Но одна мысль о холодной ванной комнате, о ржавой воде из крана, о необходимости смотреть на себя в зеркало – и силы закончились, не начавшись.

Зашел в центральный зал «Медвежьего угла». Сел на диван – единственный удобный во всем доме. Продавленный, но еще помнящий форму тела. Как старый пес, который уже не может служить, но еще готов подставить бок для поглаживания.

Голова кружилась сильнее. Неприятно, тревожно. Словно мир решил сменить ось вращения, а его забыли предупредить. Сердце то замирало, делая паузы между ударами, то начинало колотиться часто-часто, навёрстывая. Может, давление? Тонометр был где-то в материнской комнате, но идти туда, видеть ее вещи, вдыхать остатки ее запаха – выше сил.

Позвонить друзьям? Сказать, что плохо себя чувствует? Нет, глупо. Перед праздником у всех дела, хлопоты, подготовка. Не хочется быть обузой.

Решил прилечь. Поднялся с дивана – и тут волна дурноты накрыла по-настоящему. Не просто головокружение – мир превратился в карусель, запущенную на полную скорость. В глазах потемнело, края зрения заволокло черной пеленой. Пол качнулся, уходя из-под ног, как палуба корабля в шторм. Схватился за спинку стула, стоявшего рядом, вцепился побелевшими пальцами. Постоял, пережидая. Медленно, нехотя мир вернулся на место. Отпустило, но тревога осталась – липкая, холодная, забирающаяся под кожу.

Решил вернуться на диван. Но сначала нужно собак покормить. Они терпеливые, но не железные.

Пошел к двери, и тут собаки за ней заскулили – не привычно, требовательно, а тревожно, тонко. Почуяли неладное. Умные псы, все понимают без слов. Чувствуют то, что человек старается не замечать.

Остановился в дверях, держась за косяк. Лег на диван. Лежал, считал вдохи-выдохи, как учила мама в детстве, когда он боялся темноты. «Считай дыхание, Сашенька. Раз – вдох, два – выдох. Мир никуда не денется».

На пятидесятом вдохе стало легче. На сотом решил, что пора вставать – собак все-таки покормить надо. Они с утра еще не ели, ждут.

Встал осторожно, проверяя каждое движение. Вроде нормально. Земля тверда, стены вертикальны. Дошел до кухни медленным шаркающим шагом старика. Достал миски – эмалированные, с отбитыми краями, помнящие лучшие времена. Поставил на стол.

И тут комната качнулась снова. Сильнее, решительнее, окончательно. Как будто невидимый великан взял дом и тряхнул, проверяя на прочность.

Телефон в кармане. Пальцы не слушались, дрожали, промахивались мимо кнопок. Набрал 103.

– Скорая слушает.

– Мне плохо… Головокружение сильное, сердце…

– Возраст?

– 48.

– Адрес?

Продиктовал, запинаясь. Язык был ватным, чужим. Женский голос монотонно задавал вопросы – хронические заболевания, аллергии, принимаемые препараты. Он отвечал механически, держась свободной рукой за край стола, чувствуя, как дерево крошится под пальцами – старое, трухлявое, как все в этом доме.

– Бригада выедет в порядке очереди. Ожидайте.

– А примерно когда?

– В течение часа. Сегодня много вызовов.

Праздник. Конечно, много вызовов. Пьяные драки, обострения, одинокие старики с сердечными приступами.

Положил трубку. Час. Надо продержаться час. Скорая придет, отвезут в больницу, там капельницы, уколы, дежурные фразы врачей. Может, даже полегчает. А может…

Собаки за дверью заскулили громче. Миски все еще стояли пустые на столе. Обвинение. Укор.

Потянулся за пакетом с кормом на верхней полке.

И мир взорвался.

Не снаружи – изнутри головы. Белая вспышка, ослепительная, всепоглощающая. Потом темнота, накатывающая волнами. Мир качнулся, уплыл куда-то вбок, завертелся каруселью.

Он даже не понял, что падает – просто в какой-то момент пол оказался очень близко, несущимся навстречу с пугающей скоростью.

Удар. Висок встретился с углом стола – коротко, хрустко, окончательно. Вспышка боли, яркая как фейерверк. Потом пол – холодный, жесткий, последний.

Кровь сразу, много. Горячая, почти обжигающая на фоне холодного кафеля. Растекается по грязному полу, находит дорожки между плитками, рисует абстрактные узоры. Красиво, почти художественно. Мама бы заставила отмыть. «Сашка, что за свинарник! Немедленно убери!»

Попытался встать – тело не слушалось. Предатель. Бросило в самый важный момент. Только лежать и смотреть, как красное расползается по трещинам, как река находит русло.

Телефон выпал, лежит в метре. Экран светится – кто-то еще отвечает на новогоднее поздравление. Не дотянуться. Попробовал подползти – голова взорвалась болью, такой, что потемнело в глазах. Остановился, замер.

Собаки за дверью заходились лаем, потом воем. Чуют кровь, чуют беду. Умные псы, преданные. Единственные, кто будет по-настоящему горевать. Кто их кормить будет?

Время текло странно. То медленно, как патока в холодный день, то рывками, пропуская целые куски. Сколько прошло – пять минут? Десять? Полчаса? Скорая где-то едет по праздничным пробкам Бишкека. Или стоит, пропуская кортежи важных людей. Или вообще забыла про вызов – мало ли пьяных в праздник падает, кто их всех запомнит.

И тут, на грани между явью и забытьем, началось странное.

Сознание дробилось, расщеплялось, как свет через призму. Он видел себя со стороны – крупный мужчина в старом свитере лежит в луже крови на кухне заброшенного дома. Нелепо, жалко, окончательно.

Видел сверху, с высоты птичьего полета – три дома на участке, как три надгробия. Три эпохи неудавшейся жизни. Три попытки, три провала.

Видел изнутри – сердце сбивается с ритма, пропускает удары, делает длинные паузы. Кровь не доходит до мозга, кислород заканчивается. Системы отключаются одна за другой, как огни в покидаемом доме.

И еще видел «других себя». Множество версий, развилки судьбы.

Вот тот, кто не упал, дождался скорой стоя.

Вот тот, кто вовремя обратился к врачу, лег в больницу неделю назад.

Вот тот, кто женился на Карине, растит детей.

Вот тот, кто уехал в Россию, построил карьеру.

Вот тот, кто продал «Медвежий угол» вовремя, не держался за иллюзии.

Все они смотрели на него с любопытством энтомологов, разглядывающих редкий экземпляр. Как на того, кто выбрал самый странный путь из всех возможных. Самый тупиковый.

– Пора платить по счетам, – сказал кто-то знакомый. Голос шел отовсюду и ниоткуда.

И он вспомнил.

Больница. Двадцать восемь лет назад. Операционный стол, яркий свет ламп, лица в масках. Прободная язва, реанимация, критическое состояние.

Белый коридор. Не больничный – другой. Бесконечный.

– Хочу жить.

– Зачем тебе жить?

– Чтобы заботиться о матери. Она столько горя видела, она не заслужила потерять еще и меня. Буду заботиться о ней всю жизнь. До конца.

Мать умерла год назад. Девятого ноября. Тихо, во сне.

Сделка выполнена. Контракт закрыт. Долг оплачен.

Значит, пора.

Закрыл глаза. Открыл.

Кухня была полна людей – прозрачных, светящихся изнутри мягким светом. Все, кого знал, любил, терял.

Мама у плиты, молодая, красивая, в том платье в горошек, которое он помнил с детства. Помешивает что-то в кастрюле, оборачивается, улыбается.

Отец разливает водку по стопкам – крепкий, здоровый, без следов болезни, которая его убила.

Света смеется в углу – звонко, заразительно, как смеялась до того, как заболела.

«Медвежий угол» во всей красе вокруг них – но не реальный, а идеальный. Полный, шумный, живой. Каким он был в лучшие дни, каким остался в памяти.

– Это смерть? – спросил у мамы.

– Это переход, сынок. Из одной комнаты в другую.

– А я могу остаться?

– Можешь. Но там, – она кивнула куда-то за пределы видения, в белый свет за окнами, – тебя еще ждут. Много кто ждет. Может, стоит попробовать?

Он не знал, что выбрать. Покой здесь или борьбу там. Смерть или жизнь. Конец или еще один шанс.

А в реальности кровь продолжала растекаться по кафелю. Собаки выли надрывно, отчаянно. Телефон разрывался – Андрей звонил поздравить с наступающим.

Где-то в городе застряла в пробке скорая помощь. Фельдшер смотрел на часы, считал вызовы.

И время шло. Капля за каплей. Удар за ударом.

Тик-так. Тик-так.

Время, которого почти не осталось.

Глава 1: «Нежеланный»

1976 год, Фрунзе

Людмила сидела в коридоре женской консультации. Деревянная скамейка, отполированная тысячами таких же женщин, скрипела при каждом движении. Стены были выкрашены в тот особенный больничный зелёный – бледный, как первая трава из-под снега, который почему-то считался успокаивающим. На самом деле от него только сильнее мутило – или это давал о себе знать токсикоз.

Четвёртая беременность. В двадцать восемь лет – возраст, когда другие женщины только начинают задумываться о втором ребёнке. Но после всего пережитого Людмила чувствовала себя на все сорок. Морщинки в уголках глаз, седая прядь, которую она тщательно прятала под платком. Снова этот металлический привкус во рту, снова тяжесть внизу живота, снова страх – липкий, холодный, проникающий под кожу.

Две девочки лежат на кладбище под одинаковыми белыми надгробиями. Первую звали Светланой – она умерла от онкологии, не дожив до трёх лет. Крошечная, невесомая к концу жизни, как птенец. Мария прожила чуть дольше. Саркома лёгкого. Людмила до сих пор винит себя и врачей – в роддоме медсестра выронила девочку из рук, ребёнок упал на кафельный пол. Главврач уверял, что всё в порядке, просто испуг. Потом говорили, что саркома не может быть последствием падения, но она не верила. Может быть, если бы сразу всё как следует проверили…

Сколько же этих «если бы» она перебрала за последние годы.

Третья Светлана – названная в честь первой, несмотря на причитания родственников: «Нельзя давать имя умершего ребенка живому!» – единственная выжившая. Людмила тогда стояла на своем, сжав кулаки: «Это мое материнское право». Сейчас Свете четыре года, она бойкая, шумная, живая. А теперь – четвертый. Непрошеный, нежданный, пугающий.

– Людмила Николаевна Ткаченко? Проходите.

Врач – женщина лет пятидесяти с усталым лицом человека, который слишком много повидал. Седые волосы собраны в тугой пучок, на халате – бурое пятно от йода. Таких пациенток у неё десятки – молодых женщин, уже переживших потерю ребёнка и боящихся снова рожать.

– Ну что, решились? – голос бесстрастный, профессиональный.

– Да. Я не могу… Не справлюсь. – слова даются с трудом, застревают в горле как рыбьи кости.

Муж, Николай, вчера долго уговаривал. Не кричал – не в его характере подымать голос. Сидел рядом на продавленном диване, гладил по голове, перебирая пряди волос: «Люда, я понимаю твой страх. Но может, именно этот ребенок…» Не договорил, но она поняла – может, выживет. Может, будет не как те двое.

Ему тридцать восемь, на десять лет старше. Работает в Чолпон-Атинском рыбхозе, следит за нерестом османа и чебака. После смерти девочек стал брать её с собой в экспедиции – оформил егерем, чтобы не сидела дома одна, не сходила с ума от воспоминаний. В походах легче – некогда думать о плохом. Нужно готовить на костре для всей группы, кипятить воду, следить, чтобы угли не погасли. Простые действия, которые отвлекают от сложных мыслей.

– Срок восемь недель, – врач заполняла карточку, скрипя казенной ручкой. Чернила расплывались на дешевой бумаге. – Направление выпишу. Завтра с утра, натощак. Паспорт не забудьте. И… простыню чистую принесите, у нас не хватает.

Людмила кивнула. В животе что-то кольнуло – резко, неожиданно. То ли нервы натянулись как струны, то ли…

– Что-то не так? – врач подняла глаза от бумаг, привычно оценивающий взгляд.

– Нет, все… нормально.

Но было не нормально. Внутри росло странное чувство – не материнская любовь, нет. После двух маленьких гробов сердце обросло коркой, как старая рана. Света – да, Свету любила до безумия, до боли в груди. Но заводить еще одного ребенка, чтобы потом стоять на кладбище под дождем, бросать горсть земли на крышку гроба?

Домой шла пешком. Нет, денег на автобус было не жалко, просто нужно было продышаться, привести мысли в порядок. Февральский воздух был колючим, сухим. Снег под ногами скрипел, как несмазанные петли.

Теперь они жили во Фрунзе, в квартире брата Людмилы. Тот уехал в Россию, оставив им трешку, которую семья получила после расселения ветхого жилья. После Чолпон-Аты, где воздух пах рыбой и озерной водой, город казался чужим – слишком много людей, машин, суеты. Но работа есть работа. Теперь Николай трудится в институте, пишет научные статьи о рыбах Иссык-Куля, делает иллюстрации – рисует удивительно точно, до каждой чешуйки. По вечерам он ещё и чучела мастерит – давнее увлечение таксидермией приносит дополнительный доход.

Дома пусто и гулко. Света в садике до вечера, Николай в библиотеке – собирает материалы для новой статьи об эндемиках Иссык-Куля. Села на кухне на табуретку с провалившимся сиденьем, положила руки на живот. Под пальцами – ничего особенного, обычная плоть. Восемь недель. Говорят, на этом сроке у эмбриона уже бьется сердце. Уже формируются пальчики. Уже маленький человек, а не просто «плодное яйцо», как пишут в медицинских справочниках.

Вспомнила Машеньку. Когда в роддоме небрежно бросили: «Немного уронили при приёме, но всё хорошо, не волнуйтесь», – она поверила. Молодая была, наивная. Думала, врачи знают, что делают. А потом… Шесть лет надежд и страхов. Каждый кашель – паника. При каждом повышении температуры – «а вдруг это оно?» И в конце – снова больница, снова белые халаты, снова дежурная фраза: «Мы сделали всё, что могли, примите наши соболезнования».

А теперь четвёртый. Мальчик или девочка? Здоровый или… Нет, не думать об этом. Завтра всё закончится. Пятнадцать минут под наркозом. Быстро, почти безболезненно – так сказала врач. И жизнь пойдёт дальше. Без страхов каждую ночь, без замирания сердца при каждом детском плаче, без ещё одной маленькой могилки на кладбище.

Николай пришёл поздно, с охапкой книг. От него пахло табаком и типографской краской. Он сел рядом, обнял ее и прижал к себе:

– Ну что?

– Завтра пойду. Утром.

– Люда…

– Коля, мы же всё решили. Я не переживу, если снова… – голос сорвался, слёзы потекли сами собой.

Поужинали молча. Гречневая каша комом стояла в горле. Света щебетала о садике, о подружке Алёнке, о том, что скоро Восьмое марта и они учат стишок для мам. Родители переглядывались поверх её головы – два заговорщика, хранящие страшную тайну.

Ночью не спалось. Матрас казался жёстким, как доска, подушка – неудобной. Николай тоже не спал – было слышно, как он ворочается и вздыхает. Старые пружины кровати жалобно скрипели. А Людмила лежала на спине, смотрела в потолок, где в углу темнело пятно от протечки, и думала.

О чем думают женщины в такие ночи? О несделанном выборе, который уже почти сделан. О непрожитых жизнях детей, которых больше нет. О том ребенке, которому не суждено родиться – какие у него были бы глаза? Мамины карие или папины серые? Был бы он тихоней или сорванцом?

В животе снова кольнуло. Сильнее, чем днем. Резко, требовательно. Будто кто-то изнутри толкался локтями, протестовал против приговора. Глупости, конечно – на восьмой неделе шевелений не бывает, любой врач скажет. Просто нервы, газы, спазм кишечника.

Но боль была другой. Живой. Яростной.

Утро пришло слишком быстро. Серое, неприветливое, с мокрым снегом за окном. Николай встал рано, сварил кофе – крепкий, горький: