Обломки непрожитой жизни

– Поехали вместе. Я тебя отвезу и подожду.

– Не надо. Я сама.

– Люда, не упрямься…

– Сама, Коля. Это… это мое решение. Мне и отвечать.

Света проснулась, прибежала на кухню в пижаме с зайчиками:

– Мам, ты куда так рано?

– К врачу, доченька. Здоровье проверить.

– А почему ты плачешь?

– Не плачу, солнышко. Просто не выспалась. Иди, папа тебе кашу сварит.

Одевалась медленно, словно оттягивая неизбежное. Паспорт в сумочку – документ с фотографией трехлетней давности. Деньги – на такси обратно, вдруг станет плохо и не сможет идти. Направление от врача – казенная бумажка, решающая судьбу. Простыня, как велели – выстиранная, выглаженная, пахнущая хозяйственным мылом. Всё готово.

На остановке долго ждала автобус. Рядом стояла бабушка с внуком – мальчиком лет пяти, вихрастым, с ссадиной на носу. Дёргал бабушку за рукав, тараторил без умолку:

– Баб, а баб, а почему снег грязный? А почему небо такое низкое? А почему тётя грустная?

Последний вопрос – про неё. Бабушка шикнула на внука и виновато улыбнулась. Людмила отвернулась. Она смотрела на мальчишку и думала об умерших дочерях. Если бы они выжили, если бы болезнь отступила… Маше было бы сейчас примерно столько же, она бы тоже ходила в детский сад. Первой Свете – девять. Сколько бы они задавали вопросов, сколько бы «почему» звучало в доме. За эти годы накопилось столько «если бы», что хватило бы на целую другую жизнь.

Больница встретила запахом хлорки, карболки и тем особым больничным страхом, который въедается в стены. В приёмном покое – очередь. Женщины разного возраста, но с одинаково потухшими глазами. У каждой своя история, свои причины. Молодая студентка, наверное, залетела от первой любви. Женщина за сорок – небось муж пьёт, куда ещё одного. Совсем девчонка, лет шестнадцати, – мать привела, сидит рядом с каменным лицом.

– Фамилия?

– Ткаченко.

– В третью палату. Переоденьтесь, ложитесь на койку. Врач придёт, когда наступит ваша очередь.

Палата на шесть коек. Пять уже заняты. Женщины молча готовились к процедуре, каждая была погружена в свои мысли. Только одна, та самая девчонка, плакала в подушку – тихо, сдавленно. Страх? Обида? Да кто знает чужую боль?

Людмила разделась, сложила одежду на тумбочку. Надела больничную рубашку – застиранную, с чужими пятнами. Легла на скрипучую койку. Потолок такой же, как дома, – белый, с трещинами. Только здесь трещина в углу похожа на молнию. Или на разбитое сердце. Или на дерево без листьев – как захочешь, так и увидишь.

В коридоре раздавались шаги и голоса. Врачи по очереди обходили палаты. Скоро дойдёт и до них. Скоро всё закончится.

И тут началось.

Боль пронзила живот – не тянущая, как при месячных, не ноющая, как при расстройстве. Острая, яркая, живая. Будто кто-то внутри бьёт кулаками по стенкам матки, рвётся наружу, протестует: «Не смей! Я хочу жить!»

Схватилась за живот, согнулась пополам. Ещё удар. Сильнее. Отчаяннее. Словно маленький человечек внутри неё боролся за жизнь с яростью загнанного зверя. С той же яростью, с какой она сама когда-то боролась за жизнь дочерей.

– Что с вами? – встревожилась соседка по койке, полная женщина с добрым лицом.

Людмила не могла ответить. Перед глазами плыли радужные круги. В ушах звенело, как после удара в колокол. А внутри бушевала настоящая буря. Это был не просто протест плоти – это была воля к жизни, чистая, неукротимая, первобытная.

Вскочила с койки. Босые ноги на холодном линолеуме. В одной рубашке, с растрепанными волосами. Мимо удивлённых медсестёр – «Женщина, вы куда?!» Мимо очереди страдалиц. К выходу, на улицу, прочь от запаха смерти.

Февральский мороз обжёг кожу, как пощёчина. Снег под босыми ногами – жгучий, колючий. Но она не чувствовала холода. Только биение внутри – упрямое, отчаянное, победное. «Я буду жить, слышишь? Буду!»

Кто-то накинул ей на плечи пальто – её собственное, кто-то из медсестёр догнал её. Кто-то участливо спрашивал, что случилось, не нужна ли помощь. Она молчала. Стояла босиком на грязном больничном крыльце, снег таял под ногами, превращаясь в лужи, и впервые за много лет молилась. Не умела толком – после смерти дочерей не верила в Бога. Просто просила кого-то там, наверху, если он есть: «Дай ему шанс. Дай мне сил». Дай нам время. Я больше ни о чём не прошу.

– Женщина, вы же простудитесь! Вернитесь в палату! – медсестра потянула её за рукав.

Покачала головой. Надела пальто как следует, застегнула пуговицы дрожащими пальцами. Нашла в кармане запасные носки – предусмотрительно положила их, зная, что в больнице холодно. Натянула прямо на мокрые ноги. Сунула ноги в сапоги.

– Я пойду.

– Но вы же не прошли процедуру! У вас же направление…

– И не пройду. Порвите направление.

Шла домой пешком. Долго, через весь город. Ноги промокли насквозь, пальцы онемели от холода. Но с каждым шагом удары внутри становились тише, спокойнее. Будто маленький боец понял, что битва выиграна. Мама сдалась. Будет жить.

Дома рухнула на кровать, не раздеваясь. До вечера спала тяжёлым сном без сновидений. А потом приснился мальчик лет пяти с серьёзными серыми глазами. Он стоял и смотрел на нее укоризненным взглядом:

– Мама, почему ты чуть не убила меня?

А она не знает, что ответить. Как объяснить ребёнку, что такое взрослый страх? Как рассказать о двух маленьких гробах, о ночах в больнице, о словах «мы сделали всё, что могли»?

Николай пришёл вечером и увидел её в постели:

– Ну что? Всё?

– Нет. Не смогла.

– Как это не смогла? – удивился он, но осекся, увидев выражение её лица.

– Не смогла, и всё. Он… он хочет жить, Коля. Так хочет, что даже больно. Будем рожать.

Муж сел рядом и взял её холодные руки в свои:

– Люда, ты уверена? Ты же боялась, даже меня убедила. А если снова… – в его голосе слышится тот же страх, что и в её.

– Только не снова. Этот выживет. Я знаю.

– Откуда знаешь?

Не могла объяснить. Просто чувствовала каждой клеткой – этот ребенок особенный. Не потому что желанный – нет, если честно, совсем не ждали, не хотели. Но он сам себя отстоял. Заставил мать бежать из больницы босиком по февральскому снегу. Такие не сдаются просто так.

Беременность дальше протекала на удивление легко. Токсикоз прошёл к концу первого триместра, появился аппетит – ела за двоих. Даже внешне изменилась – посвежела, помолодела. Соседки шептались: «Смотри-ка, Людка-то расцвела. Может, мальчик будет?» Живот рос, а вместе с ним росла странная уверенность – всё будет хорошо. Не как раньше. По-другому.

В памяти вдруг всплыла история трёхлетней давности. Они с Николаем были в экспедиции на Иссык-Куле. К вечеру мужики принесли добычу – ощипанных птиц.

– Смотри, Люда, ребята фазанов подстрелили! Будет ужин что надо!

Тогда она расхохоталась до слёз:

– Коля, да это же куры! Обычные деревенские куры! Вон и перья белые, и гребешок остался!

– Тише ты! – зашипел муж, но в глазах у него плясали черти. – Сказано – фазаны, значит, фазаны. Не порть людям аппетит.

Потом всю ночь смеялись у костра, вспоминая «фазанов». Впервые после смерти девочек смеялись по-настоящему – до слёз, до боли в животе. В тот момент казалось, что всё наладится, всё будет хорошо. И сейчас то же чувство. Предчувствие счастья.

Света поначалу дулась – в четыре года она уже ревновала к будущему ребёнку. Потом заинтересовалась:

– Мам, а можно я сама выберу имя?

– Давай выберем вместе. Если девочка – Надежда.

– А если мальчик?

– Александр. В честь дедушки.

Дед Александр погиб в сорок втором под Сталинградом. Людмила его не помнила – родилась после войны. Но мать рассказывала: хороший был человек. Трудолюбивый, непьющий, детей любил. В последнем письме с фронта писал: «Береги себя, Маруся. Если не вернусь – расскажи детям, что папка за них воевал». Не вернулся. Может, имя поможет. Может, защитит.

Рожать поехала седьмого августа, в самую жару. Термометр показывал тридцать восемь в тени. Схватки начались ночью – сначала слабые, потом сильнее. Разбудила Николая:

– Пора.

– Может, скорую вызвать?

– Не надо. Сами доедем. Спокойнее будет.

В роддоме дежурила та самая врач из консультации. Узнав Людмилу, усмехнулась – нехорошо, с подтекстом:

– Надумала всё-таки родить?

– Это он сам надумал.

– Ну-ну. Посмотрим, что ты надумал.

Роды были тяжёлыми. Десять часов мучений. Крупный ребёнок – почти четыре килограмма. Шёл неправильно, застрял. Врачи переглядывались и перешёптывались. Людмила слышала обрывки фраз: «Кесарево надо… уже поздно… будет гипоксия… рискованно…»

– Режьте, – прохрипела она между схватками. – Делайте что угодно, только бы он был жив.

Но обошлось без кесарева сечения. На последнем издыхании, когда сил уже не осталось, ребёнок вдруг развернулся и пошёл. Будто понял – пора, мама больше не может.

Мальчика вытащили посиневшим, с обвитой вокруг шеи пуповиной. Молчал. Медсестра шлёпнула его по попке – тишина. Ещё раз, сильнее – молчит. Врач покачала головой и потянулась за кислородной маской.

И тут – крик. Не писк новорождённого котёнка, а полноценный рёв возмущённого человека. Оглушительный, требовательный. Мол, что вы со мной делаете, какого чёрта так долго?

– Живой! – Людмила заплакала от облегчения. – Покажите его!

Поднесли. Красный, как варёный рак. Сморщенный, недовольный всем на свете. Но живой, дышащий, орущий. Глаза открыл – смотрит серьёзно, внимательно. Будто изучает ту, что чуть не лишила его жизни, но в последний момент передумала. Будто запоминает – на всякий случай.

– 3800, 54 сантиметра. Богатырь у вас, мамаша, – медсестра взвешивала и измеряла ребёнка. – Как назовёте?

– Александр, – прошептала Людмила. – Сашенька.

Первые дни боялась отходить от кроватки. Вставала по десять раз за ночь – проверить, дышит ли. А вдруг перестанет, как тогда, с первой Светой? А вдруг синдром внезапной детской смерти – читала о таком в медицинском справочнике.

Но Сашка дышал ровно и глубоко. Ел с аппетитом – присасывался к груди так, что было больно. Кричал громко и требовательно – есть, пить, менять пелёнки, просто так, для порядка. Жизнь в нём бурлила, требовала выхода, рвалась наружу.

Николай пришёл на выписку с охапкой полевых цветов – ромашек, васильков и каких-то жёлтых цветов, названия которых Людмила не знала. Нарвал где-то за городом:

– Сынок! У меня сын! Теперь будет кому передать удочки, кому показать секреты рыбалки!

Дома Света ждала его с самодельным плакатом, криво написанным карандашом: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, БРАТИК!» Заглядывали соседи, поздравляли, приносили подарки – кто пелёнку, кто распашонку. Жизнь вдруг стала праздником, которого так не хватало все эти годы.

Только по ночам, когда кормила грудью, Людмила вспоминала тот день в больнице. Босые ноги на снегу. Боль в животе. Отчаянный протест маленького существа, которое хотело жить. И думала: а если бы не убежала? Если бы удары изнутри были слабее? Если бы страх оказался сильнее?

Не было бы Сашки. Не было бы этого серьёзного взгляда серых глаз. Этих маленьких кулачков, которые хватают палец и не отпускают. Этого требовательного крика посреди ночи. Пустота. Ещё одна пустота в жизни, которая и так полна пустот.

– Ты мой боец, – шептала она, укачивая. Пеленки пахли молоком и детской присыпкой. – Ты сам себе жизнь отвоевал. Теперь живи. Долго живи. Счастливо живи.

Если бы она знала тогда, какую жизнь ему предстоит прожить. Если бы могла заглянуть на сорок восемь лет вперёд и увидеть – крупный мужчина в старом свитере лежит в луже крови на кухне заброшенного дома. Один. Без семьи, без детей, без внуков. Собаки воют за дверью.

Изменила бы своё решение? Вернулась бы в больницу, легла на тот холодный стол?

Нет. Тысячу раз нет. Потому что каждая жизнь – это шанс. Каждое рождение – надежда на что-то большее. Даже если финал печален, сама история того стоит. Сорок восемь лет – это тысячи рассветов, тысячи закатов, миллионы вдохов и выдохов. Это друзья и враги, любовь и разочарования, победы и поражения. Это целая вселенная опыта, которой могло не быть.

Сашка засыпал у неё на руках. Сытый, тёплый, живой. Маленькие пальчики разжались, ротик приоткрылся. Людмила смотрела в окно – августовская ночь, яркие звезды, где-то лает собака, где-то играет радио. Обычная жизнь обычных людей в обычном городе.

– Спи, сынок. Набирайся сил. Они тебе понадобятся.

И он спал. Крепко, спокойно. Будто знал – мама рядом, мама защитит. Пока может. Пока жива. Пока есть силы.

А потом придется самому. Но это потом. А пока – материнское тепло, запах молока, колыбельная, которую она напевает полушепотом, чтобы не разбудить Свету.

Жизнь, которую он сам себе отвоевал в тот февральский день, когда заставил мать бежать босиком по снегу. Первая победа Александра Николаевича Ткаченко. Далеко не последняя. Но, пожалуй, самая важная.

Потому что всё остальное было бы невозможно без тех ударов изнутри. Без босых ног на больничном снегу. Без молитвы женщины, которая и молиться-то толком не умела.

Чудо? Случайность? Судьба?

Какая разница. Главное – он родился. Вопреки всему и всем. Назло страхам, сомнениям, здравому смыслу. Сам захотел жить.

И жил. Как умел. Как получалось. Как складывалось.

Сорок восемь лет. Целая жизнь. Не такая уж длинная по меркам вечности. Но и не такая короткая для того, кого вообще не должно было быть.

_____________________________________________________________________________

Первый год жизни Сашки пролетел в тумане бессонных ночей и тревожных дней. Людмила вздрагивала от каждого его кашля, прислушивалась к дыханию, проверяла по десять раз за ночь – не слишком ли горячий? Не слишком ли бледный? Дышит ли вообще?

Живой. Более чем живой. К шести месяцам переворачивался с такой энергией, что однажды свалился с кровати – Людмила отвернулась на секунду за бутылочкой. Грохот был такой, что соседи снизу постучали по батарее. А он орал так громко, что прибежала соседка тетя Рита:

– Что случилось? Режут кого?

– Упал с кровати. Вон, шишка уже.

– Ой, да это ерунда. Характерный растет, – тетя Рита потрогала шишку опытной рукой. – Весь в деда, наверное. Мне мать твоя рассказывала – тот тоже упрямый был, царство ему небесное.

Людмила кивала, прижимая орущего сына к груди, но думала: нет, не в деда. В меня. Это моё упрямство ему передалось. Моё нежелание сдаваться даже когда нет сил. Мой страх и одновременно жажда жизни.

Николай к сыну относился странно. То умилялся до слёз, носил на руках по всей квартире, показывал свои рисунки: «Смотри, сынок, это маринка – рыбка такая, в горных речках живет! А это османчик – только в нашем озере водится, больше нигде в мире!» То вдруг замирал посреди игры и смотрел на ребенка долгим, тяжелым взглядом.

– Коля, ты чего так смотришь? – спрашивала Людмила.

– Да так… Думаю вот – каким он вырастет? В наше-то время. Всё меняется, всё рушится.

– Хорошим вырастет. Сильным. Вон какой хваткий.

– Сильным… А счастливым?

На это ответить было нечего. Счастье – штука непредсказуемая. Можно родиться в золотой колыбели и прожить несчастную жизнь. А можно начать с нуля и построить свой рай. Кто знает, что выпадет Сашке?

Света с братом нянчилась охотно, но по-своему – как с живой куклой. Таскала по двору на руках, хвасталась подружкам:

– Смотрите, какой у меня братик! Умный, уже всё понимает! Вчера «ма-ма» сказал!

– Врешь, маленькие не разговаривают!

– А мой разговаривает! Правда, Сашка? Скажи «ма-ма»!

Сашка пускал пузыри и хватал сестру за косички. В пять лет подружек интересовали куклы и скакалки, а Света уже чувствовала – этот мальчик особенный. Не просто поздний ребёнок усталых родителей. Боец. Тот, кто пробился в мир вопреки всему.

Зима семьдесят седьмого выдалась лютой. Морозы под сорок, ветер с гор, снег по колено. В квартире топили хорошо, батареи обжигали, но в январе Саша всё равно простудился. Начался кашель – сухой, лающий. Температура подскочила до тридцати девяти. Людмила не спала трое суток – поила отварами трав, растирала барсучьим жиром, который выменяла на рынке за Николаевы рисунки.

– Надо в больницу везти, – настаивал муж. – Это же воспаление легких может быть!

– Не надо. Там еще хуже подхватит.

Помнила, как вторую дочку в больнице залечили. «Передовые методы», антибиотики пригоршнями, а потом – осложнение и дежурное «мы сделали всё возможное». Нет уж, этого она сама выходит.

И выходила. На четвёртые сутки температура резко упала. Сашка проснулся мокрый от пота, но с ясными глазами. Посмотрел на измученную мать и вдруг улыбнулся – широко, беззубо, счастливо. Первая осознанная улыбка. Будто говорил: всё хорошо, мам, я справился, не волнуйся так.

К году ходил уверенно, почти не падал. А если падал – не плакал, только сопел сердито. Первое слово – не «мама» и не «папа», а «дай!». Тыкал пальчиком во всё подряд: «Дай! Дай! Дай!» Требовательно, настойчиво, не отступая, пока не получит желаемое.

Говорить начал поздно, но сразу предложениями. Долго молчал, накапливал слова, а в полтора года выдал:

– Мама, собака большая. Боюсь нет.

Людмила обомлела. Во дворе жил соседский волкодав по кличке Рекс – огромный, лохматый. Все дети обходили его десятой дорогой. А Сашка подошел, протянул ручку. Пёс, на удивление, позволил себя погладить, даже хвостом вильнул.

– Он чувствует, – объяснял хозяин пса, дядя Миша. – Дети же – чистые души, собаки это понимают. А ваш особенно… в нём свет какой-то есть. Редко такое увидишь.

Свет? Людмила смотрела на сына. Обычный ребёнок – вихры торчат, коленки вечно в зелёнке. Какой свет? Но что-то было. Что-то, что притягивало не только собак.

Во дворе у Сашки быстро появилась своя компания. Дети тянулись к нему, хотя многие были старше. Он организовывал игры, придумывал правила, разрешал споры. Уже тогда проявлялось – лидер, вожак. Но не жестокий, не подавляющий. Справедливый.

Однажды Людмила застала такую сцену. Старшие мальчишки – лет по восемь-девять – отобрали у девочки куклу, кидались ею как мячом. Девочка плакала, просила отдать. Сашке было года четыре. Подошёл к главному обидчику:

– Отдай.

– А то что, мелкий? Получишь сейчас!

– Отдай, – повторил Сашка и посмотрел… так посмотрел.

Людмила видела этот взгляд. Серьёзный, тяжёлый, совсем не детский. Будто не четырёхлетний мальчик смотрит, а кто-то взрослый, многое повидавший.

Парень куклу отдал. Молча, без огрызаний. Потом оправдывался перед дружками:

– Да ладно вам, чего к мелочи приставать…

Но Людмила видела – испугался. Не самого Сашку, а чего-то в нём. Той силы, которая заставила мать бежать из больницы по снегу. Той воли, которая пробилась в жизнь несмотря ни на что.

Когда Сашке исполнилось пять, Николая уволили из института – сокращение штатов. Точнее, пришёл новый директор, привёл свою команду. Всех «старых» вычистили под благовидными предлогами. Николай не унывал:

– Пойду в туризм. Всегда мечтал. Буду водить группы по горам.

Устроился инструктором в турклуб, потом стал начальником турбазы на Иссык-Куле. Летом брал семью с собой. Но придумал ритуал: от Фрунзе до Рыбачьего на поезде, а дальше пешком, с рюкзаками, несколько дней вдоль берега.

– Коля, он же ещё маленький!

– Ничего, закалится. Мужчина должен уметь ходить. И ночевать под звёздами. И костёр разводить.

И Сашка ходил. В шесть лет топал за отцом с маленьким рюкзачком – спальник, ложка, кружка, пара носков. Уставал, но не жаловался. Падал, вставал, шёл дальше. Ночевали в палатках, готовили на костре. Николай учил сына всему: как правильно ставить палатку (с подветренной стороны), как разводить огонь (сначала береста, потом мелкие веточки), как читать следы животных (вот тут заяц пробежал, а здесь лиса мышковала).

Шли восьмидесятые. Время тотального дефицита, очередей, блата. Чтобы купить ребёнку банальные апельсины к Новому году, нужно было отстоять в очереди с пяти утра. А могли и не достаться – «только для своих». Николай доставал через знакомых с турбазы – там иногда для иностранцев привозили. Людмила берегла каждую дольку – только для детей.

– Мам, а почему у Витьки есть велосипед, а у меня нет? – спрашивал пятилетний Сашка, глядя в окно на соседского мальчишку.

– У Витькиного папы другая работа, сынок. Он начальник цеха на заводе. У него другие возможности.

– А я, когда вырасту, тоже буду начальником?

– Будешь, сынок. Обязательно будешь.

Но сама не верила. Какие начальники из их семьи? Интеллигенция – отец рисует рыб, мать вечно что-то шьет. О больших деньгах и речи не было.

Сашка рос смышлёным, но своенравным. В детском саду воспитательница Марья Ивановна – строгая тётка предпенсионного возраста – постоянно жаловалась:

– Людмила Николаевна, ваш сын опять не слушается!

– А что конкретно?

– Да всё не как у людей! Вчера задание – рисуем домик. Все дети нарисовали: квадрат, треугольная крыша, окошки, дверь. А ваш нарисовал какие-то круги и спирали. Говорит – это дом будущего, в космосе!

– И что в этом плохого? Фантазия у ребёнка.

– Фантазия?! Дисциплина нужна! Коллектив! Все как один!

Людмила забирала сына из садика и думала: может, и хорошо, что не как все. Время меняется. Те, кто мыслит по-другому, может, и пробьются.

В школу пошёл в восемьдесят третьем. Читать умел с пяти – Света научила по букварю. Считал тоже бойко – Николай с ним математикой занимался, через рыб объяснял: «Если в озере тысяча османов, а рыбаки ловят по сто в день, через сколько дней озеро опустеет»? «Никогда, папа! Рыбы же размножаются!»

Учительница начальных классов сначала радовалась – способный ребенок, схватывает на лету. Потом начались проблемы.

– Людмила Николаевна, ваш сын опять спорит на уроках!

– О чём спорит?

– Да обо всём! Вчера рассказываю про Ленина, а он руку тянет: «Марья Петровна, а почему у Ленина не было детей? Может, он их не любил?» Что за вопросы?!

– Нормальные вопросы для любознательного ребёнка.

– При советской власти такие вопросы задавать не принято! Могут и в органы сообщить!

Дома Николай отчитывал сына, но без особого рвения:

– Саш, ты пойми – есть вопросы, которые вслух задавать нельзя.

– Почему, пап?

– Потому что… потому что время такое. Не принято.

– А когда будет можно?

– Не знаю, сынок. Может, когда ты вырастешь.

Но Сашка не мог молчать. Везде искал логику, справедливость, правду. И не находил. Потому что время было такое – жить по правилам, не высовываться, быть винтиком в механизме.

А он не хотел быть винтиком. С детства не хотел.

Во дворе к восьми годам стал признанным лидером. Не силой – были мальчишки покрепче. Умом, хитростью, умением организовать. Играли в войну – Сашка планировал операции. В казаки-разбойники – придумывал хитрые схемы. В футбол – был капитаном, хотя играл средне.

– Почему все его слушаются? – удивлялась соседка, наблюдая за дворовыми играми.

– А он справедливый, – объяснил её сын Серёжка. – Никогда своих не подставит. За младших заступается. И всегда знает, что делать.

Это была правда. Сашка не терпел несправедливости. Мог влезть в драку с парнями на три года старше, защищая какого-нибудь первоклашку-очкарика. Приходил домой с синяками, разбитыми губами. Людмила охала, мазала йодом:

– Опять дрался?

– Мам, они Кольку бить хотели! За то, что очки носит!

– И что?

– Как что? Я же не мог смотреть!

– Не мог… А если тебя покалечат?

– Не покалечат. Я же за правду. А кто за правду – того Бог бережёт.

Откуда у восьмилетнего пацана такая уверенность? Людмила не знала. Может, оттуда же, откуда сила биться за жизнь ещё до рождения.

Николай к сыновним подвигам относился философски:

– С одной стороны, правильно делает – за слабых заступается. С другой – нарывается постоянно. В наше время это опасно.

– А что делать? Характер такой.

– Характер можно и поломать. Жизнь научит.

Но жизнь пока учила другому. Что друзей надо защищать. Что правда существует – надо только за неё бороться. Что справедливость возможна – если не сдаваться.

В десять лет случилась история, которую потом долго вспоминали. Сашка пришёл из школы мрачнее тучи:

– Мам, можно я завтра в школу не пойду?

– Что случилось?

– Учительница деньги собирает. На ремонт класса. По пять рублей.

– Ну и что? Нужно – сдадим.

– Мам, у Серёжки мама одна троих растит. Отец бросил. У них пять рублей – это хлеб на неделю. А училка сказала: кто не сдаст, на экскурсию в музей не поедет.

Людмила вздохнула. Пять рублей и для них – сумма. Николай мало зарабатывает, она подрабатывает шитьём на дому. Но…

– Сколько человек не могут сдать?

– Трое. Серёжка, Наташка и Витька из детдома.