Обломки непрожитой жизни

Соседи обрадовались – Пашка хлопнул по плечу, Жора полез обниматься.

– Думали, совсем загнулся! Ты чего такой худой? Надо откармливать!

Сашка попытался улыбнуться, но получилось кисло. Разложил вещи, переоделся. Сел за стол писать письмо домой. Нужно было успокоить мать, сказать, что всё хорошо.

Взял ручку, лист бумаги. Вывел:

«Дорогая мама! Не волнуйся, со мной всё в порядке. Был небольшой гастрит из-за местной воды, но уже прошёл. Врачи сказали, ничего серьёзного. Учусь хорошо, скоро сессия, готовлюсь…»

Дописать не успел.

Боль ударила внезапно – как нож под рёбра. Резкая, нестерпимая, ослепляющая. Сашка согнулся пополам, схватился за живот. Ручка скользнула по бумаге, оставив кривую чёрную линию. Письмо упало на пол.

– Жорик, – прохрипел он. Голос не слушался, язык онемел. – Отнеси… на почту…

– Ты чего? Сашка!

Но Сашка уже не слышал. Боль накрывала волнами – всё сильнее, всё глубже. Проваливался в темноту, где боль сливалась в один бесконечный крик. Последнее, что он помнил – холодный пол под щекой и крик Жоры: «Паша! Скорую вызывай! Быстро!»

А потом темнота.

Очнулся на каталке.

Потолок плыл над головой – белый, с лампами. Лампы мелькали – одна, две, три, четыре. Чьи-то голоса – громкие, далёкие, искажённые.

– Перфорация! Прободная язва! Быстрее!

– Давление падает! Восемьдесят на сорок!

– Срочно готовьте операционную! Немедленно!

Понял слово «перфорация». Знакомый с медицинского факультета рассказывал – смертельно опасно. Желудок прорвало, содержимое вылилось в брюшную полость. Перитонит через несколько часов. Сепсис. Летальный исход в восьмидесяти процентах случаев.

Летальный исход. Красивые слова для обозначения смерти.

И тут Сашка испугался по-настоящему.

Не романтическим страхом юности, когда смерть кажется чем-то далёким, абстрактным. А животным, первобытным ужасом – сейчас, здесь, на этой каталке, через несколько минут всё закончится.

«Не хочу умирать! Не сейчас! Не так!»

Мать. Она узнает по телефону. Какой-то незнакомый голос скажет: «Ваш сын скончался». Она сядет на пол прямо в прихожей. Будет сидеть, раскачиваться, пока не придёт Света. Похороны будут здесь, в Томске – везти тело дорого. Она приедет хоронить сына в чужом городе. Чужие люди, чужая земля.

Этого нельзя допустить. Она не переживёт.

«Не сейчас! Господи, если ты есть – не сейчас!»

Двери операционной распахнулись – металл, стекло, яркий свет. Его перекатили на операционный стол. Холодный, жёсткий. Лампы ослепляют. Маски вокруг – глаза без лиц.

– Считай в обратном порядке от десяти.

Укол в вену. Холод разливается по руке, по телу.

– Десять… девять… восемь…

Звуки операционной становились всё тише, словно кто-то крутил ручку громкости вниз. Яркий свет рассеивался, превращаясь в мягкое сияние. Боль отступала – не исчезала, а просто становилась далёкой, чужой, как будто это не его боль.

Сашка чувствовал, как его сознание отрывается от тела. Поднимается всё выше и выше, как воздушный шарик, который отпустили. Тело осталось внизу – маленькое, беспомощное, опутанное трубками.

Последнее, что он услышал – писк кардиомонитора. Ровный, методичный. А потом писк превратился в долгий монотонный гудок.

Смерть пришла тихо.

А потом тишина.

Абсолютная, звенящая, осязаемая тишина.