Обломки непрожитой жизни

– Я ухожу.

Тишина. Даже картошка перестала шкварчать – как будто мир замер. Артём, игравший в углу с мишкой, поднял голову.

– Что значит «уходишь»? – Людмила медленно повернулась. Лопатка в руке застыла. Лицо побледнело.

– То и значит. – Николай говорил глухо, не глядя в глаза. – Есть другая женщина. Люблю её. Ухожу к ней.

Грохот. Людмила выронила сковородку. Масло брызнуло на пол – горячее, шипящее. Несколько капель попали на ногу, она даже не заметила.

– Почти тридцать лет вместе… – Голос сел до шёпота. – И ты…

– Прости, Люда. Так получилось.

Сашка вскочил из-за стола и схватил отца за грудки – резко, яростно. Рубашка затрещала.

– Ты что творишь, гад?!

– Руки убрал! – Николай оттолкнул сына – сильно, зло. Сашка споткнулся, налетел на стул. – Хватит с меня. Я тоже имею право на счастье!

– Счастье?! Ты бросаешь мать!

– А ты привёл в дом чужую бабу с ребёнком! – Николай ткнул пальцем в сторону Марины, которая прижимала к себе Артёма. – Кто из нас хуже? Ты женился на первой встречной ради чего? Ради визы для её ребёнка! А я хоть честно говорю!

Они бы подрались – Сашка уже сжал кулаки, Николай выставил руки вперёд. Но Людмила встала между ними.

– Уходи, – сказала она тихо. Голос мёртвый, без эмоций. – Уходи и не возвращайся.

Николай постоял, открыл рот – хотел что-то сказать. Но не нашёл слов. Развернулся и пошёл к двери. В прихожей что-то грохнуло – это он снимал с вешалки куртку, задел зонт. Потом хлопнула дверь – громко, окончательно. Потом тишина.

Людмила всё стояла у плиты. Смотрела на разлитое по полу масло. Оно медленно растекалось – вязкое, блестящее в свете лампы. Тридцать лет брака растеклись так же. Медленно, неотвратимо, жирным пятном на линолеуме.

Она наклонилась и подняла сковородку. Металл обжег пальцы – она не заметила. Поставила на плиту. Выключила газ. Руки двигались автоматически – заведённая кукла, выполняющая программу.

Потом села на стул и закрыла лицо ладонями.

Не плакала. Странно – почему не было слёз? Должны быть слёзы. Тридцать лет рухнули, а она сидит сухоглазая. Только внутри всё выгорело дотла. Пустота, как после пожара. Чёрная, дымящаяся.

Марина подошла – осторожно, боясь напугать.

– Людмила Николаевна, я… может, чаю?

– Не надо.

– Или я могу…

– Ничего не надо. – Людмила подняла голову. Глаза сухие, но мёртвые. – Ступай к себе. И забери ребёнка. Не хочу никого видеть.

Марина взяла Артёма за руку и увела в комнату Саши. Света проводила их взглядом, потом обняла мать. Людмила сидела неподвижно – окаменевшая, застывшая.

Где-то на кухне капал кран – кап, кап, кап. Она всегда просила Николая починить его. Теперь просить некого.

Через полчаса Людмила встала и молча вытерла масло с пола. Движения точные, механические. Выбросила тряпку. Помыла пол. Повесила сковородку на место.

Потом ушла в свою комнату и заперлась. Не вышла ни к ужину, ни на следующий день к завтраку.

С того дня в доме стало невыносимо.

Людмила ходила как тень – бесшумная, отсутствующая. Готовила, убиралась, стирала. Но молчала. На вопросы отвечала односложно. Глаза пустые – смотрят, но не видят.

На Марину смотрела с нескрываемой ненавистью. Как будто та была виновата в уходе мужа. Как будто это из-за неё всё рухнуло.

Марина пыталась помочь:

– Людмила Николаевна, может, я приготовлю?

– Не надо. Я сама.

– Или я могу убрать?

– Я сказала – не надо!

– Людмила Николаевна, я понимаю, вам сейчас тяжело, но…

– Ты ничего не понимаешь! – Людмила развернулась – резко, зло. Лицо искажено. – Ты знаешь, что такое прожить с человеком тридцать лет?! Родить ему детей, варить ему супы, штопать носки, терпеть его настроения?! А потом услышать: «Я ухожу. Есть другая»?!

– Это не моя вина…

– Твоя! – Людмила ткнула пальцем в грудь Марине. – Пришла сюда со своим ребёнком! Перевернула всё вверх дном! Сын женился на первой встречной, муж ушёл! Всё из-за тебя!

– Это несправедливо!

– Справедливо?! – Людмила засмеялась – истерично, с надрывом. – Ты знаешь, что такое справедливость? Почти тридцать лет преданности, любви, терпения! А в итоге – одна! Одна в этой квартире с чужими людьми!

Она развернулась и ушла в свою комнату. Хлопнула дверью. Щеколда лязгнула – звонко.

Марина стояла на кухне и дрожала. Артём прижался к её ноге, испуганно смотрел большими глазами.

– Мама, почему бабушка кричит?

– Не бойся, солнышко. Бабушке сейчас плохо. Она не со зла.

Но сама понимала – так дальше нельзя.

Сашка метался между двумя женщинами.

Утром просыпался от запаха двух разных завтраков – Людмила готовила для себя и Светы, Марина для Артёма и Саши. Два стола, два мира.

Мать страдала – он видел это. Похудела, осунулась. Под глазами синяки. Ходит по квартире, как призрак. Иногда стоит у окна и смотрит вниз – час, два. На что смотрит? Ждёт, что Николай вернётся?

Жена нервничала – тоже видел. Грызёт ногти, курит на балконе (думает, он не знает, но запах чувствуется). Артём всё чаще лежит – устаёт быстрее, дышит тяжелее. Время уходит.

А Сашка разрывается. Утешить мать – обидеть жену. Поддержать жену – предать мать. Вечером приходит с работы, и обе смотрят на него с немым упрёком: выбери.

Но как выбрать между матерью и женой? Между кровью и любовью?

Димка говорил:

– Братан, съезжай. Снимите комнату. Хоть сарай, но отдельно.

– На что снимать? У меня все деньги на визу, на билеты, на клинику уходят.

– Тогда терпи. Но недолго. Так можно… Либо мать сломается, либо жена. Либо ты.

– Я не сломаюсь.

– Все так говорят. – Димка поправил очки. – А потом раз – и сломался. И осколки собирать.

В марте Марина поставила ультиматум.

Пришла к нему на склад – впервые. Сашка грузил мешки, увидел её в дверях – растерялся.

– Марина? Что случилось?

– Нам нужно поговорить. Срочно.

Отпросился у Рафика. Вышли на улицу. Было холодно – ветер с гор, колючий. Марина кутается в пальто, дрожит.

– Саш, так больше нельзя. – Голос твёрдый, решительный. – Нужно что-то решать.

– Что решать?

– Ехать в Германию. У меня уже есть приглашение от клиники. Визу обещали на следующей неделе. Билеты можем купить через месяц. Ты со мной?

Сашка молчал. В голове крутились мысли – быстро, сумбурно.

– Марина, как я могу? Мать одна осталась. После ухода отца она…

– А мой сын? – Голос сорвался на крик. Марина сжала его руку – сильно, до боли. – Он не в счёт?! Артём умирает! Понимаешь?! Каждый день может быть последним! А ты думаешь о матери!

– В счёт, но…

– Никаких «но!» – Она отпустила его руку, отступила. – Либо ты с нами, либо…

– Либо что?

– Либо я еду одна. С Артёмом. Как-нибудь справлюсь.

– Ты же не получишь визу без мужа! Нам же вместе одобрили!

– Получу. – В глазах холод, решимость. – Найду способ. Продам мамину квартиру, найду спонсора, возьму кредит. Сделаю всё, что угодно, лишь бы спасти сына.

– Марина, давай найдём врачей здесь! Может, съездим в Москву? Там тоже хорошие клиники!

– Я три года искала здесь врачей! – Она почти кричала. Прохожие оборачивались. – Три года! Объездила всех! Москва, Питер, Новосибирск! Везде говорят одно: порок слишком сложный, технологий нет, риск огромный! Только Германия! Хватит! Ты едешь или нет?!

Сашка молчал. В голове хаос. Бросить мать сейчас, после ухода отца? Она же не переживёт. Света говорила вчера: «Мама не ест. Похудела на десять кило. Я боюсь за неё». Как оставить?

Но и Артём… Мальчик умирает. Каждый день слабее. Вчера упал на ровном месте – просто шёл и упал. Лежал, не мог встать. Марина кричала, вызывала скорую.

– Мне нужно время, чтобы подумать.

– У тебя есть три дня, – отрезала Марина. – Три дня. Потом я еду. С тобой или без тебя.

Развернулась и ушла. Сашка смотрел ей вслед. Спина прямая, шаг твёрдый. Не оглянулась.

Три дня Сашка не спал.

Ходил по ночному городу – по пустым улицам, мимо спящих домов. Мороз кусал лицо. Снег скрипел под ногами. Думал.

С одной стороны – мать. Она вырастила, вскормила, пожертвовала всем. Сейчас ей так плохо – хуже некуда. Муж ушёл, сын собирается уехать. Она останется одна. Совсем одна. Света работает, у неё своя жизнь. Мать будет сидеть в пустой квартире и смотреть в окно. Ждать, что хоть кто-то вернётся.

С другой стороны – жена. Пусть формально, пусть по расчёту, но жена. Он расписался. Поклялся. И ребёнок, который назвал игрушку его именем. Который спрашивает: «Саша, а ты с нами в Германию?» Артём умрёт без операции. Это не «может быть». Это «точно». Врачи сказали: полгода максимум.

Сашка сидел на скамейке в парке – том самом, где они гуляли с Мариной. Смотрел на деревья еще покрытые снегом. Вспоминал, как они сидели здесь, держались за руки. Как она говорила: «Ты сильный». Как он обещал: «Я помогу».

Но помогать оказалось сложнее, чем обещать.

На третий день решение так и не пришло. Точнее, пришло, но Сашка боялся себе в этом признаться.

Он не мог бросить мать.

Просто не мог. Физически не мог представить, как садится в самолёт, улетает, оставляет её одну. Как она будет сидеть на кухне и плакать. Как перестанет есть. Как однажды Света позвонит и скажет: «Мама в больнице. Сердце не выдержало».

Он не мог.

Даже ради Артёма. Даже ради Марины. Даже понимая, что это жестоко, эгоистично, неправильно.

Не мог.

– Я не могу, – сказал он Марине на четвёртый день. Голос глухой. – Прости, но я не могу оставить мать.

Они стояли у подъезда его дома. Марина пришла за ответом. Артём остался с её матерью.

Она кивнула. Ни слёз, ни истерик. Просто кивнула – коротко, резко.

– Я так и знала. – Голос спокойный. Слишком спокойный. – Что ж, спасибо хотя бы за попытку. Завтра пойдём в ЗАГС, подадим на развод.

– Марина, подожди! Может, есть другой выход?

Она посмотрела на него – долго, пристально. Будто видела впервые. Или прощалась.

– Другого выхода нет, Александр. Ты сделал выбор. Мама важнее.

– Это нечестно!

– А что в жизни честно? – Она усмехнулась – горько, без радости. – То, что у моего шестилетнего сына больное сердце? То, что я должна выбирать между твоей матерью и жизнью своего ребёнка? В жизни нет ничего честного, Александр. Есть только выбор. Ты свой сделал. Я сделаю свой.

Она развернулась, чтобы уйти. Сашка схватил её за руку:

– Марина, погоди! Я найду деньги! Поеду за вами через месяц, два! Мать успокоится, Света поможет, и я…

– Не надо. – Она высвободила руку. – Не надо обещать то, чего не выполнишь. Ты не поедешь. Потому что всегда будет причина остаться. То мать заболеет, то работа, то ещё что-то.

– Но я люблю тебя!

Марина остановилась. Стояла спиной, не оборачивалась.

– Знаю. Я тоже тебя люблю. – Голос дрогнул. – По-своему. Но любовь – это не только чувства. Это ещё и действия. Выбор. И ты выбрал не меня.

Ушла, не оборачиваясь. Сашка смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом.

Потом сел на ступеньки подъезда и закрыл лицо руками.

Не плакал. Мужчины не плачут. Но внутри что-то оборвалось – тонкая струна, которая держала всё вместе.

Через неделю Марина забрала вещи.

Пришла, когда Людмилы не было дома. Собрала быстро, молча. Артём сидел на кровати и обнимал мишку по имени Саша.

– Мы больше не увидимся? – спросил он тихо.

– Увидимся, – соврал Сашка. – Обязательно увидимся.

– А мишку можно с собой?

– Конечно. Он же твой.

Артём кивнул. Слез с кровати – медленно, осторожно. Подошёл к Саше, обнял за ноги. Сашка присел на корточки, обнял в ответ. Мальчик был лёгким, как птичка. Хрупким, как стекло.

– Выздоравливай, – прошептал Сашка. – Слышишь? Выздоравливай обязательно.

Артём уткнулся в его плечо.

Марина стояла у двери с сумками. Смотрела на эту картину. Лицо каменное.

– Пойдём, Артёмка. Такси ждёт.

Мальчик отпустил Сашку, взял мать за руку. Они вышли.

На пороге Марина обернулась:

– Прощай, Александр.

Не «до свидания». Прощай. Навсегда.

Дверь закрылась. Сашка сидел на кровати в опустевшей комнате. Пахло её духами – ландышем, фиалкой. Скоро и этот запах выветрится.

Ещё через месяц пришли документы о разводе.

Сашка подписал, не читая. Рука дрожала – бумага заходила ходуном.

Людмила ожила после отъезда невестки. Даже иногда улыбалась. Начала готовить борщ – любимый Сашкин. Интересовалась, как дела на работе. Пыталась быть нужной, заботливой.

Но Сашка видел – это только видимость. Маска, под которой пустота. Внутри она была сломлена уходом мужа. И никакой отъезд невестки этого не исправит.

– Прости меня, сынок, – сказала она как-то вечером. Сидели на кухне, пили чай. – Из-за меня ты потерял жену.

– Не из-за тебя, мам. Я сам так решил.

– Нет, из-за меня. – Она смотрела в чашку, не поднимая глаз. – Я эгоистка. Держу тебя при себе, не даю жить. Ты должен был поехать с ней.

– Мам, перестань.

– Нет, правда. Ты молодой, жизнь впереди. А я… Я прожила своё. Зачем я тебя держу?

– Потому что ты моя мать. И я тебя люблю.

Людмила заплакала – тихо, беззвучно. Слёзы капали в чай.

Но червячок сомнения уже поселился в Сашке. Правильно ли он поступил? А если бы поехал? Может, мать справилась бы? Света помогла бы?

Но уже поздно. Выбор сделан. Назад дороги нет.

Летом пришла весть – через общих знакомых.

Артём умер. Так и не дождались операции. Виза затянулась, денег не хватило, время вышло. Ночью перестало биться сердце. Марина держала его за руку. Он сжимал мишку по имени Саша.

Марина куда-то уехала. Никто не знал куда. Лена говорила – в Россию, к родственникам. Или в Казахстан. Или просто исчезла.

Сашка запил.

Впервые в жизни – по-настоящему, с головой. Приходил домой пьяный – качался, натыкался на стены. Людмила плакала, Света уговаривала. Бесполезно.

Димка вытаскивал его из кабаков. Находил в подворотнях, отпаивал рассолом. Тащил к себе, укладывал спать.

– Ты что задумал? Споить себя насмерть?

– Я убил его, Дим. – Сашка смотрел в потолок пустыми глазами. – Убил пацана. Если бы я поехал, если бы помог…

– Не ты убил. Болезнь убила.

– Если бы да кабы! – Сашка сел, схватил Димку за футболку. – Я мог спасти! Понимаешь?! Мог! Но выбрал мать! Выбрал, спокойную жизнь без проблем! А мальчик умер!

– Хватит причитать! – Димка оттолкнул его. – Что сделано, то сделано! Время вспять не повернёшь! Ты либо живёшь дальше, либо сдохнешь в луже блевотины! Выбирай!

К осени Сашка взял себя в руки.

Перестал пить – резко, в один день. Просто решил и перестал. Вернулся на работу. Рафик принял обратно, ничего не спросил.

Но внутри что-то сломалось. Навсегда. Сашка стал тише, замкнулся. Улыбался реже. Почти не смеялся.

Димка говорил:

– Ты как робот стал. Работаешь, ешь, спишь. А где жизнь?

– Это и есть жизнь.

– Нет. Это существование.

Но Сашка не мог иначе. Чувства притупились, эмоции стёрлись. Он функционировал – не жил.

Решение уехать пришло неожиданно.

Осенью, когда город стал серым, холодным, чужим. Когда каждый угол напоминал о Марине. Вот здесь они гуляли. Вот здесь целовались. Вот эта поликлиника, где всё началось.

– Поеду в Томск, – объявил он матери за ужином. – Поступлю в университет.

– Сашенька, не надо! – Людмила схватила его за руку. – Не оставляй меня!

– Мам, мне нужно. Понимаешь? Нужно. Здесь я задыхаюсь. Здесь на каждом шагу… – Не договорил.

Людмила плакала, умоляла, хваталась за него. Но Сашка был непреклонен. Решение принято. Окончательно.

В сентябре 95-го купил билет до Новосибирска, а оттуда – в Томск. Поступил в политехнический университет – с дипломом техникума взяли без экзаменов.

Но начать сначала не получилось. Потому что прошлое не отпускает. Оно сидит внутри, как заноза. Болит, ноет, напоминает.

31 декабря 2024 года.

Александр лежал на полу в кухне. Кровь почти перестала течь – свернулась, загустела, потемнела до черноты.

Дыхание стало совсем редким – вдох раз в минуту. Сердце билось слабо – еле-еле, на последнем издыхании.

Голос зазвучал мягко, почти сочувственно:

– А ты когда-нибудь задумывался, как сложилась бы твоя жизнь, если бы ты поехал с Мариной?

– Тысячу раз думал. Миллион раз.

– И?

– Артём был бы жив. Марина была бы рядом. У нас были бы дети. Семья. Счастье.

– Ты уверен?

Перед глазами поплыла картинка. Нечёткая, размытая, как старая фотография.

Маленькая квартира в немецком городке. Он возвращается с работы – грязный, уставший, пахнущий потом и стройкой. Работает нелегально – на стройках, грузчиком, где придётся. Документы не в порядке, виза просрочена, но надо как-то жить.

Марина встречает с упрёками:

– Опять пьяный?

– Я не пьян. Я устал.

– Устал! А я не устаю? Артём после операции, за ним уход нужен круглосуточный! Я не сплю ночами!

– Я работаю по двенадцать часов!

– И что? Думаешь, этого достаточно? Нам не хватает на лекарства! На реабилитацию! Я просила тебя найти ещё одну работу!

– Я и так вкалываю как проклятый!

Скандалы каждый день. Деньги, быт, усталость. Артём выжил после операции – это да. Но жизнь превратилась в ад. Они стали чужими. Любовь ушла, остались раздражение, обвинения, недосказанность.

А вечером – звонок от Светы. Голос дрожит:

– Саш, мама в больнице. Инфаркт. Врачи говорят… Если бы её привезли раньше…

– Что говорят?!

– Она была одна. Упала на кухне. Соседи нашли её только утром. Если бы ты был рядом…

Чувство вины разъедает изнутри. Бросил мать. Ради чего? Ради жизни нелегала? Ради скандалов? Ради чужой страны, где он никто и звать никак?

И Марина однажды говорит – холодно, устало:

– Может, нам стоит развестись? Зачем мучить друг друга?

– Из-за Артёма терпел. Из-за тебя. А теперь… Теперь что?

– Теперь я понимаю, что ты женился не на мне. Ты женился на своём представлении о благородстве. На идее спасения. А я – просто повод.

И они разводятся. Через три года после отъезда. Сашка остаётся один в чужой стране. Без жены, без сына (Артём остаётся с матерью), без матери (которая так и не простила), без дома.

Картинка растворилась. Голос продолжил:

– Видишь? Не всегда тот путь, от которого ты отказался, лучше выбранного. Иногда все пути ведут в ад. Просто в разный ад.

– Но Артём был бы жив, – прошептал Александр. – Это же главное?

– Главное? – Голос задумался. – А мать? Она умерла бы раньше. От инфаркта, от одиночества. Ты бы нес вину в любом случае— за Артёма, потому что остался, за мать, если бы уехал. Выбор без правильного ответа.

– У тебя были свои ценности, – продолжил голос. – Мать. Семья. Долг. Ты остался верен этим ценностям. Ценой собственного счастья, но остался верен.

– Это было правильно?

– А что такое «правильно»? – Голос стал почти философским. – Ты сделал выбор в соответствии со своими приоритетами. Марина сделала свой выбор – спасти сына любой ценой. Людмила держала тебя, потому что боялась остаться одна. Николай ушёл, потому что не выдержал тяжести. Каждый делал то, что мог. Никто не виноват. И все виноваты.

– Но Артём…

– Артём прожил бы в Германии дольше. Может быть. Или нет – операции не всегда успешны, осложнения случаются. Но твоя мать точно не пережила бы твой отъезд после ухода отца.

Александр закрыл глаза. Перед внутренним взором снова возникла Марина. Молодая, красивая, с грустными карими глазами. Стоит в том сером пальто у подъезда.

«Прости меня», – мысленно сказал он ей. – «Прости, что не смог. Прости, что выбрал мать. Прости, что Артём умер».

И ему показалось, что она улыбнулась. Той самой улыбкой – отстранённой, вежливой. Но теперь в ней не было упрёка. Только понимание. Только прощение.

Марина растворилась. Вместе с ней растворился Артём – худенький мальчик с мишкой.

Остался только голос.

– Готов к следующему воспоминанию? – спросил он.

– А есть выбор? – мысленно усмехнулся Александр.

– Выбор есть всегда. Даже сейчас. Даже на краю.

А Александр снова закрыл глаза и поплыл в воспоминания. В сентябрь 95-го. В поезд, который увозил его прочь от боли.

Но боль поехала с ним.

Так всегда бывает.

Глава 4: «Сделка с….»

Сентябрь 1995 года, вокзал Бишкек-1

Поезд до Новосибирска отправлялся в 6:47, но уже в пять утра на вокзале было не протолкнуться.

Сентябрьский рассвет едва пробивался сквозь грязные стёкла вокзальных окон – свет молочный, нерешительный, больше похожий на сумерки, чем на утро. Освещал хаос из тюков, коробок и мешков. Челноки – новое слово эпохи – везли в Россию всё, что можно было продать: сухофрукты, орехи, дешёвый трикотаж, кожаные куртки сомнительного качества.

Воздух был густой от голосов – торговались, ругались, прощались. Кто-то громко плакал у второго пути. Металлический голос динамиков объявлял посадку, но его никто не слушал – все и так знали, куда идти. Пол под ногами липкий – разлитый чай, давленые окурки, грязь с улицы.

Сашка пробирался сквозь толпу, волоча за собой чемодан. Колёсики застревали в щелях между плитами – дёргал, тащил, ругался про себя. В чемодане были те немногие вещи, которые мать собрала со слезами на глазах: два свитера («там холодно, Сашенька, ты же знаешь, какая Сибирь»), банка абрикосового варенья («вдруг заскучаешь по дому, откроешь и вспомнишь»), семейная фотография в рамке («чтобы не забывал, кто тебя ждёт»).

Мать не приехала провожать – не смогла, сказала, что не выдержит. Плакала ещё вчера, обнимала его так крепко, что рёбра трещали. «Напиши, как доедешь. Сразу напиши. Обещаешь?» Он обещал. Обещал всё, лишь бы она отпустила, перестала смотреть этими красными, опухшими глазами.

– Сашка, подожди!

Света догнала его у второго пути, запыхавшись от бега. Волосы растрепались – выбились из хвоста, липли к щекам. На лице играл утренний румянец, но под ним просвечивала бледность – плохо спала, наверное. Или не спала вовсе.

– Ты же обещала не провожать, – Сашка остановился, поставил чемодан.

– Я и не собиралась. – Она схватила его за рукав куртки – крепко, пальцы впились в ткань. – Послушай меня. Пожалуйста. Одну минуту.

Он посмотрел на неё. Серые глаза – отцовские глаза, которые смотрели на него из зеркала каждое утро – были полны тревоги. Не плакала, но вот-вот. Нижняя губа дрожала, хоть она и пыталась это скрыть.

– Будь осторожен в Томске. – Голос тихий, но твёрдый. – Маме сейчас и так тяжело после ухода отца. Не расстраивай её. Пиши письма. Каждую неделю, слышишь? И если что-то случится – звони. Не молчи. Не геройствуй один.

– Всё будет хорошо, Светка. – Он говорил тише, чем хотел. Ком в горле мешал. – Обещаю. Буду писать. Обязательно.

– Я буду очень скучать, Саш. – Она бросилась ему на шею и крепко обняла. Пахло от неё домом – мамиными духами, которыми она иногда пользовалась, стиральным порошком, чем-то тёплым и знакомым. Он прижал её к себе, уткнулся лицом в её волосы. Не хотел отпускать. Последняя связь с домом, последнее объятие.

Над головами прозвучал металлический голос диспетчера – искажённый динамиками до неузнаваемости. Объявлял посадку. Где-то рядом громко причитала женщина, провожая сына, и её всхлипы смешивались с шумом приближающегося состава. Земля задрожала под ногами. Паровоз выдыхал пар – густой, горячий, молочно-белый. Окутал перрон дымкой.

– Иди домой, Света. – Сашка оторвался от неё, поправил лямку рюкзака на плече. Рюкзак тяжёлый – книги, тетради, запас еды на дорогу. – Не жди отправления. Не хочу видеть слёзы прощания. И тебе нечего тут время терять. У тебя же сегодня работа.

Света кивнула. Губы дрогнули – она прикусила нижнюю, чтобы не заплакать.

– Тогда… береги себя. – Она отступила на шаг. Ещё один. Глаза блестели. – Я люблю тебя, братик.

– И я тебя люблю.

Он развернулся и зашагал к вагону, не оборачиваясь. Если обернётся – не уедет. Останется. И тогда всё было зря.

– Ткаченко? Сашка Ткаченко?

Голос знакомый. Обернулся. У киоска «Союзпечать» – красного, облупившегося, с выгоревшими плакатами на стекле – стояли двое. Витька Косой и Серега Профессор. Одноклассники, с которыми он не виделся с тех пор, как ушёл в техникум. Витька выглядел старше – загорелый, плечи шире, руки рабочие. Серёга всё тот же – худой, в очках, с рюкзаком.

– О, вы тоже в Россию? – Сашка обрадовался, увидев знакомые лица. Хоть что-то родное в этом чужом утре.

– Ага, на экономический. – Витька похлопал по рюкзаку. – В Новосибирск. А ты?

– В Томск. За вторым образованием. У меня уже есть диплом техникума.

– Везёт! – Серёга поправил очки – привычный жест, который Сашка помнил со школы. – Мы-то на общих основаниях. Экзамены, конкурс, всё такое. Головы ломали всё лето.