Обломки непрожитой жизни

– А мне двадцать три. Разница в четыре года. Это много.

– Ерунда. Мой отец старше матери на десять лет.

– Ну, он мужчина – это другое. Мужчина может быть старше. А когда женщина старше… – Она покачала головой. – Люди осуждают.

– Плевать на людей.

– Легко сказать. – Она повернулась к нему. – И потом, у меня есть ребёнок. Больной ребёнок. Какой мужчина свяжется с такой женщиной?

– Я свяжусь.

Слова вырвались сами. Сашка не планировал их говорить. Но они вырвались – честные, прямые.

Марина замерла. Смотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Александр, я вижу, как ты на меня смотришь. – Она перешла на «ты», сама не заметив.– И я… мне это приятно. Но ты должен понимать – у меня нет времени на романы.

– Марина, ты что, отговариваешь меня от нас? От чего? Мы просто гуляем.

Сашка взял её за руку. Рука была холодной – ледяной. Пальцы тонкие, длинные. Он сжал её ладонь в своей – осторожно, бережно.

– А может, вам как раз и нужны прогулки? – Снова на «вы». – Хоть иногда. Хоть час в неделю не думать о болезнях и лекарствах. Просто быть женщиной. Не матерью. Не сиделкой. Просто Мариной.

Она долго смотрела на него. В её глазах боролись слёзы и улыбка. Потом кивнула:

– Может быть. Может быть, ты прав.

Не убрала руку. Они сидели так, держась за руки. Смотрели на воду, на уток, на осенний парк. И Сашка чувствовал – это важный момент. Что-то меняется. Что-то начинается.

С того дня они встречались каждое воскресенье.

Гуляли по парку – у пруда, по аллеям, вокруг памятника Панфилову. Иногда заходили в маленькое кафе на углу. Внутри было тепло, пахло кофе и свежей выпечкой. Пили кофе из толстых белых чашек – горький, крепкий, с сахаром. Ели пирожки с мясом – горячие, с хрустящей корочкой.

Марина оттаивала медленно, неохотно. Как весенний лёд – сначала трещины, потом проталины, потом полная оттепель.

Сначала говорили о пустяках. Потом о важном. Она рассказывала о своей жизни – не все сразу, по кусочкам. О муже, который ушёл. О том, как она узнала о болезни Артёма – ему было полтора года, он задыхался по ночам. Врачи сказали сразу: порок сердца, тяжёлый, нужна операция. Но операция стоит денег, которых нет. И потом муж стал отдаляться. Сначала задерживался на работе. Потом перестал приходить домой. Потом исчез совсем. Развод оформили заочно – он где-то в России, в Москве кажется.

– Знаешь, что самое страшное? – говорила она однажды, размешивая сахар в кофе. – Не то, что он ушёл. А то, что я не удивилась. Я поняла, что ждала этого. Знала – он не выдержит. Некоторые люди не созданы для испытаний. Они как цветы в теплице – красивые, пока всё хорошо. Но стоит наступить холодам…

– А ты? – спросил Сашка.

– А я, видимо, сорняк. – Она усмехнулась. – Не красивая, но живучая.

– Ты красивая.

Она посмотрела на него – долгим, внимательным взглядом. Потом отвела глаза.

– Ты молодой ещё. Многого не понимаешь.

– Я понимаю, что ты красивая. И сильная. И удивительная.

– Александр…

– Марина, почему ты отталкиваешь меня? Каждый раз, когда я говорю что-то хорошее, ты закрываешься.

– Потому что боюсь.

– Чего?

– Привязаться. Поверить. А потом ты уйдёшь, как все. И мне будет ещё больнее.

– Я не уйду.

– Все так говорят.

Они замолчали. В кафе играла музыка – что-то тихое, печальное. За окном падал первый снег – редкий, мокрый. Оседал на асфальте и сразу таял.

На четвёртое свидание Сашка принёс подарок. Плюшевого мишку – большого, мягкого, светло-коричневого. Глаза-пуговки, бантик на шее.

– Это Артёму. Передай, пожалуйста.

Марина взяла мишку в руки. Прижала к груди. Глаза заблестели – влажно, ярко.

– Спасибо. Он любит мягкие игрушки. У него их целая коллекция. Он каждому даёт имя, придумывает истории.

– Представишь нас друг другу?

Марина помолчала. Погладила мишку по голове.

– Как-нибудь. Не сейчас.

– Почему?

– Потому что боюсь. Если он привяжется к тебе, а ты уйдёшь… Он слишком хрупкий. Эмоционально. Физически. Ему нельзя переживать.

– Марина, я не уйду. Сколько раз повторять?

– Говорить легко. Но жизнь с больным ребёнком – это не прогулки в парке. Это бессонные ночи. Это постоянный страх. Это больницы, процедуры, лекарства. Это когда он задыхается, и ты не можешь помочь. Когда он плачет от боли, а ты бессилен. Ты готов к этому?

Сашка не знал, что ответить. Потому что не знал. Как можно быть готовым к тому, чего не видел?

– Я хочу попробовать, – сказал он честно.

Марина кивнула. Не сказала ни «да», ни «нет». Просто кивнула.

В декабре случилось неизбежное.

Они гуляли поздно вечером – после девяти. Марина отпросилась у матери, оставила Артёма спящим. Шли по ночному городу – по пустым улицам, мимо закрытых магазинов, мимо редких прохожих.

Было холодно – минус десять. Снег скрипел под ногами. Дыхание паром. Фонари отбрасывали жёлтые круги света на снег. В окнах домов горели огни – тёплые, уютные.

Сашка проводил её до дома. Старая пятиэтажка на окраине – панельная, серая, облупившаяся. Подъезд тёмный – лампочка разбита. Пахло мочой и кошками.

У подъезда Марина обернулась:

– Спасибо за вечер.

– Марина…

Не договорил. Она сама шагнула навстречу и обняла его.

Первый поцелуй был осторожным, почти невесомым. Губы коснулись губ – мягко, нежно. Вкус её губ – сладковатый, с привкусом кофе и сигарет. Она курила, понял Сашка. Тайком, наверное. От стресса.

Второй поцелуй был другим – отчаянным, жадным. Как будто они оба слишком долго этого ждали и больше не могли держаться. Она прижалась к нему всем телом – он чувствовал её через пальто, свитер, все слои одежды. Чувствовал, как колотится её сердце. Или это его собственное сердце так билось?

Её руки на его шее – холодные пальцы, горячее дыхание. Запах её волос – шампунь, мороз, что-то своё, неповторимое. Холод стены подъезда за спиной – кирпич, шершавый, ледяной даже через куртку.

Целовались долго – минуту, две, пять. Время остановилось. Мир сжался до этого подъезда, до этих губ, до этого тепла между ними.

Потом она оторвалась. Дышала тяжело, прерывисто. Глаза блестели в тусклом свете фонаря.

– Не надо, – прошептала она, не разжимая объятий.

– Почему?

– Потому что я не могу. Не имею права. У меня другие приоритеты.

– Плевать на приоритеты.

– Нельзя плевать. У меня сын…

– Я знаю про сына. Я всё знаю. И мне всё равно.

Она прижалась лбом к его груди. Стояла так, обнимая его, дрожа – от холода или от эмоций.

– Ты не понимаешь, во что вляпаешься, – прошептала она в его куртку. – Ты молодой, красивый, у тебя вся жизнь впереди. А я – женщина с багажом. С умирающим ребёнком. С прошлым, которое не отпускает. Тебе нужна другая. Молодая, свободная, без проблем.

– Мне нужна ты.

Она подняла голову. Посмотрела на него – долго, изучающе. Пальцем провела по его щеке – нежно, почти невесомо.

– Ты серьёзно?

– Абсолютно.

– Господи. – Она рассмеялась – коротко, с надрывом. – Мне двадцать три, а я чувствую себя на сорок. А ты целуешь меня у подъезда, как школьник. И это… это первое хорошее, что случилось за последние пять лет.

Поцеловала его снова – быстро, коротко. Потом вырвалась из объятий и побежала к двери подъезда.

– Марина!

Она обернулась на пороге.

– В следующее воскресенье. В три. Не опаздывай.

И исчезла в темноте подъезда.

Сашка стоял и смотрел на светящееся окно третьего этажа. Губы горели. Сердце колотилось. Руки помнили её тепло, её форму под пальто. Он стоял на морозе, но не чувствовал холода.

Влюбился. По-настоящему, без возврата.

Дома Людмила ждала его с ужином. Картошка с мясом – пахло луком и укропом. На столе дымились тарелки.

– Где ты пропадаешь? Уходишь каждое воскресенье.

– Гуляю.

– Один?

Сашка молчал. Ел картошку, не чувствуя вкуса. Всё ещё чувствовал на губах её поцелуй.

– Сашенька, у тебя есть девушка?

Он поднял глаза. Людмила смотрела с тревогой – материнская тревога, которую не спрячешь.

– Есть.

– Серьёзно?

– Да.

– Познакомишь?

– Потом, мам. Обязательно, потом.

Людмила хотела что-то сказать, но промолчала. Только вздохнула тяжело. Понимала – если сын уже завёл девушку, значит, скоро уйдёт. Все уходят рано или поздно. Дети вырастают и улетают из гнезда.

Но «потом» наступило быстрее, чем планировалось.

В январе Марина позвонила на работу. Сашка дал ей номер склада на случай экстренной ситуации. Рафик передал трубку с озабоченным видом:

– Тебя какая-то женщина. Голос дрожит.

– Александр? – Марина говорила едва слышно. – Можем встретиться? Срочно.

– Что случилось?

– Не по телефону. Приезжай в кафе. В наше. Пожалуйста.

Сашка отпросился у Рафика – тот махнул рукой, мол, беги – и помчался через весь город. Троллейбус плёлся мучительно медленно. Сашка сидел на краешке сиденья, сжимал кулаки. Что случилось? Артём? Что-то с Артёмом?

В кафе было тепло и пахло кофе. Марина сидела в углу, в их обычном месте. Перед ней нетронутая чашка кофе – остывшая, с плёнкой на поверхности. Она комкала салфетку – методично, нервно. Салфетка превратилась в мокрый комок.

Глаза покраснели. Без макияжа она выглядела ещё бледнее, моложе. И беззащитнее.

Сашка сел напротив, накрыл её руку своей.

– Что случилось?

Она подняла голову. Губы дрожали.

– Артём… Врачи говорят, что без операции – максимум год. Может, и меньше. Полгода, если начнутся осложнения.

Сердце ухнуло вниз.

– Так делайте операцию!

– Где? – Голос сорвался на крик, она сразу понизила тон. – Где, Александр? Здесь вероятность выжить – десять процентов. Десять! Это почти гарантированная смерть. В Германии – восемьдесят процентов. Но чтобы туда попасть…

Она замолчала. Провела рукой по лицу – устало, обречённо.

– Мне отказали в визе. В четвёртый раз. Говорят, что я незамужняя женщина с ребёнком, нет гарантий, что вернусь. Боятся, что останусь нелегально. Нужен муж. Стабильность. Гарантии возврата.

Сашка молчал. В голове проносились мысли – быстро, сумбурно. Виза. Муж. Германия. Операция. Восемьдесят процентов. Жизнь ребёнка.

– А если выйти замуж?

Слова вырвались сами собой. Он не планировал их говорить. Они просто вырвались – горячие, импульсивные.

Марина подняла голову. Уставилась на него – ошеломлённо, недоверчиво.

– Что?

– Если выйти замуж. За меня. Тогда дадут визу?

– Александр, ты с ума сошёл? Тебе девятнадцать!

– И что? Выйдешь за меня?

– Это не игра! – Она схватила его за руку, сжала сильно. – Это официальный брак, понимаешь? Штамп в паспорте, обязательства, документы. Это навсегда. Или надолго. Ты понимаешь, о чём говоришь?

– Понимаю. Выйдешь?

Марина закрыла лицо руками. Плечи затряслись – она плакала. Тихо, без звука. Слёзы текли сквозь пальцы.

– Ты даже Артёма почти не видел. Ты не знаешь, каково это. Ты не понимаешь…

– Увижу. Пойму. Выйдешь?

Она подняла лицо. Щёки мокрые от слёз. Нос покраснел. Она выглядела ужасно и прекрасно одновременно.

– Боже. Боже мой. – Голос сорвался. – Да. Да, выйду.

Они обнялись прямо в кафе, не стесняясь косых взглядов официантки и пожилой пары за соседним столиком. Сашка чувствовал, как колотится её сердце под тонким свитером. Или это опять его собственное сердце билось так бешено?

Она плакала ему в плечо. Всхлипывала – коротко, судорожно. Он гладил её по волосам и шептал:

– Всё будет хорошо. Всё устроится. Я обещаю.

Но сам не верил в эти слова. Потому что не знал, как это всё устроится. Знал только одно – она нужна ему. И он сделает всё, чтобы помочь.

Дома разговор вышел тяжёлым.

Сашка пришёл поздно вечером. Вся семья сидела за столом – ужинали. Николай читал газету, Людмила разливала чай, Света намазывала хлеб маслом.

– Мне нужно вам что-то сказать, – начал Сашка с порога.

Все подняли головы.

– Я женюсь.

Тишина. Николай медленно сложил газету. Людмила замерла с чайником в руках. Света уронила нож – он звякнул о тарелку.

– Женишься? – переспросил Николай. Голос ровный, но под ним чувствовалось напряжение. – На ком?

– На Марине. Я люблю её.

– Любишь. – Николай чуть не подавился словом. – Тебе девятнадцать! Какая любовь?

– А в каком возрасте можно любить? В сорок? В пятьдесят?

– Не хами отцу! – Людмила поставила чайник на стол так резко, что чай расплескался. – Сашенька, подумай. Ты же её совсем не знаешь.

– Знаю достаточно.

– Сколько? – спросила Света тихо. – Месяц? Два?

– Три месяца.

– Три месяца! – Николай вскочил. Стул едва не упал. – За три месяца ты решил жениться? Ты с ума сошёл!

– Я её люблю!

– У неё ребёнок! – выкрикнула Людмила. – Больной ребёнок! Ты понимаешь, что это значит?

– Понимаю. И что? Я готов стать ему отцом.

– Боже мой. – Людмила опустилась на стул. – Боже мой, что ты творишь.

Света встала и подошла к брату. Взяла за руку.

– Саш, а ты уверен, что она тебя любит?

– А какая разница?

– Как какая? – Глаза Светы расширились. – Может, ей просто нужно замуж выйти? Чтобы получить визу для лечения ребёнка?

– Света!

– Что «Света»? Я правду говорю. Женщине с больным ребёнком нужно в Германию. Виза нужна, деньги, поддержка. Тут подвернулся молодой дурачок с деньгами и добрым сердцем…

– Заткнись!

Сашка выдернул руку и отступил. Света смотрела на него с болью.

– Саш, я не хочу тебя обидеть. Просто… Подумай. Трезво. Без эмоций.

– Не ори на сестру! – рявкнул Николай. Лицо покраснело, вены вздулись на шее. – Она права! Эта женщина использует тебя!

– Нет!

– Да! И ты настолько влюблён, что не видишь очевидного!

Скандалили до полуночи. Кричали, плакали, хлопали дверями. Соседи стучали в стену. Людмила рыдала на кухне. Николай пил водку – залпом, не закусывая. Света пыталась быть голосом разума, но её не слушали.

Сашка молчал. Сидел в своей комнате, смотрел в окно. За окном падал снег – медленно, красиво. Город засыпал под белым одеялом.

Он понимал, что семья права. В каком-то смысле. Марине нужен муж – для визы, для статуса, для денег на лечение. Может быть, она действительно использует его.

Но даже если так – какая разница? Ребёнок умирает. Ему можно помочь. И Сашка поможет. Потому что любит Марину. Потому что не может иначе.

Когда все успокоились и легли спать, Света зашла к нему в комнату.

Без стука, как в детстве. Села на край кровати, где лежал Сашка, уставившись в потолок на знакомую трещину.

– Злишься?

– Отстань.

– Саша, я не хотела тебя обидеть. Просто… я волнуюсь за тебя.

Сашка отвернулся к стене. Молчал.

– Понимаешь, – Света говорила тихо, осторожно подбирая слова, – я помню, как ты в детстве всех защищал. Помнишь Кольку-очкарика? Ты подрался с тремя старшеклассниками, когда они его дразнили. Пришёл домой с разбитым носом, но гордый. А ту девочку со сломанной куклой? Ты отдал ей своего солдатика. Единственного, с которым играл месяцами. Ты всегда бросался на помощь. Не думая о себе.

– И что?

– А то, что сейчас ты снова спасаешь. Женщину с больным ребёнком. И это благородно, правда. Красиво. Но… – Её голос дрогнул. – А кто спасёт тебя, Саша?

Сашка сел и посмотрел на сестру. В свете настольной лампы – единственной горящей в комнате – она казалась старше. Морщинки у глаз, которых раньше не было. Усталость во взгляде. Когда она успела так повзрослеть?

– Света, я люблю её.

– Знаю. Я вижу. Ты светишься, когда о ней говоришь. Глаза горят. – Она придвинулась ближе. – Но любовь – это не только спасение. Это ещё и позволение спасти себя. Взаимность. Равенство. А она… Она позволит тебе спасти её ребёнка. Но позволит ли спасти тебя?

– Не знаю.

– Вот именно. – Света взяла его за руку. – Саш, я не против Марины. Может, она хороший человек. Может, она действительно тебя любит. Но сейчас ей нужна помощь. Срочная. Критическая. И она хватается за любую соломинку. А ты не соломинка. Ты живой человек. С чувствами, мечтами, будущим.

Сашка молчал. Смотрел на их сплетённые руки.

– Помнишь, как мы в детстве играли? – продолжила Света. – Ты был рыцарем, а я – принцессой в башне. Ты сражался с драконом из подушек, спасал меня.

– Помню. Ты вечно требовала, чтобы дракон был пострашнее. Чтобы интереснее было.

– Потому что знала – ты победишь. Ты всегда побеждал, Сашка. Ты самый упрямый человек, которого я знаю. – Она улыбнулась сквозь слёзы. – Только вот в жизни драконы бывают не только снаружи. Иногда они внутри нас. И победить их сложнее.

– К чему ты?

Света вздохнула. Погладила его руку – нежно, по-матерински.

– К тому, что твой дракон – это неумение думать о себе. Неумение сказать «нет». Ты готов жениться на женщине, которая… – Она помолчала, выбирая слова. – Прости, но она видит в тебе средство. Может, не только средство. Может, есть чувства. Но сейчас, в этой ситуации, ты для неё прежде всего – возможность спасти сына. И ты это знаешь. Но всё равно лезешь в пасть к дракону.

– Даже если и так. – Сашка повернулся к ней. – Разве плохо быть средством спасения ребёнка? Ребёнок умирает, Света. Шестилетний мальчик. Если я могу помочь – почему не помочь?

Света прижалась лбом к его плечу.

– Неплохо. Но грустно. Потому что ты достоин большего, братик. Достоин того, чтобы тебя любили не за то, что ты можешь дать. Не за деньги, не за помощь, не за спасение. А просто за то, что ты есть. Просто за Сашку. Смешного, упрямого, доброго до глупости.

Они помолчали. За окном выл ветер. Снег стучал в стекло – мелкими колючими крупинками. Ночь была долгой.

– Света?

– Что?

– Спасибо. За правду. Даже если она неприятная.

Она подняла голову. Глаза блестели от слёз.

– Я всё равно буду на твоей свадьбе. И буду улыбаться. И желать счастья. Потому что ты мой дурашливый братишка, и я люблю тебя больше всех на свете.

– И я тебя люблю.

– Только пообещай мне одну вещь.

– Что?

– Если станет совсем плохо – позови. Не будешь геройствовать в одиночку. Не будешь молча страдать, как ты всегда делаешь. Позови, и я приду. Хоть с края света. Хоть из-под земли.

– Обещаю.

Света поцеловала его в макушку – как делала мама в детстве, когда укладывала спать. Потом встала и вышла тихо, прикрыв за собой дверь.

Сашка ещё долго лежал, думая о её словах. О драконах внутри. О любви, которая требует жертв. О том, что, может быть, он действительно идёт на заклание. Добровольно, с открытыми глазами.

Но к утру решение не изменилось.

Дракон так дракон. Он победит. Он всегда побеждал.

По дороге на работу зашёл в ЗАГС – узнать, какие документы нужны для регистрации брака. Паспорта, заявление, месяц ожидания. Можно ускорить, если есть уважительная причина.

Болезнь ребёнка – уважительная причина.

С Артёмом познакомился через неделю. Марина всё откладывала, находила причины. Но Сашка настоял – если мы женимся, я должен знать его. Он должен знать меня.

Пришёл к ним домой. Старая пятиэтажка, третий этаж. Квартира двушка – маленькая, тесная, но чистая. Пахло стиральным порошком и чем-то сладким – мать Марины пекла булочки.

Артём сидел на диване, укрытый пледом. Худенький ещё больше, чем Сашка помнил. Лицо бледное, синева под глазами. Но глаза живые, любопытные.

Сашка сел рядом. Протянул руку:

– Привет. Я Саша.

Артём посмотрел на руку. Потом на мать. Марина кивнула – мол, это тот самый, о котором я рассказывала. Мальчик медленно протянул свою руку – маленькую, тонкую, холодную.

– Привет. Я Артём.

Голос тихий, но твёрдый.

– Мама сказала, что вы поженитесь.

Прямо в лоб. Без обиняков. Сашка оценил эту прямоту.

– Да. Ты не против?

Артём задумался. Серьёзно, по-взрослому.

– А вы будете жить с нами?

– Да. Если ты не против.

– И в Германию поедете?

Сашка замялся. Они с Мариной ещё не говорили об этом детально. Кто поедет, кто останется, как всё будет.

– Посмотрим. Главное, чтобы ты выздоровел.

Артём серьёзно кивнул. Изучал Сашку взглядом – внимательно, оценивающе. Потом вдруг улыбнулся – быстро, застенчиво.

– Мама сказала, что это вы подарили мне мишку. Спасибо. Я его Сашей назвал.

Что-то кольнуло в груди. Резко, болезненно. Этот худенький мальчик с серьёзными глазами и взрослыми вопросами назвал игрушку его именем.

– Правда? А почему?

– Потому что он добрый. Как вы. Мама говорит, вы добрый.

Сашка не знал, что ответить. Ком подкатил к горлу.

– Хочешь, я тебе ещё что-нибудь принесу? Машинку? Книжку?

– Книжку! – Артём оживился. – Про динозавров. Я их люблю. У меня есть «Незнайка», но я её уже сто раз читал.

– Договорились. В следующий раз принесу.

Они просидели час. Артём рассказывал про динозавров – какие они были, как назывались, кто кого ел. Знал удивительно много для шестилетки. Говорил с увлечением, глаза горели. Сашка слушал, кивал, задавал вопросы.

Марина сидела рядом и смотрела на них. Глаза блестели. Когда Артём устал и задремал, она проводила Сашку до двери.

– Спасибо, – прошептала она. – Он тебя принял. Это… это много значит.

– Он хороший мальчик.

– Лучший на свете. – Голос дрогнул. – И если ты поможешь мне его спасти, я… я буду тебе благодарна всю жизнь.

Сашка хотел сказать: мне не нужна благодарность. Мне нужна ты. Но промолчал. Обнял её – крепко, долго. Она прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо.

– Всё будет хорошо, – прошептал он ей в волосы. – Обещаю.

Расписались в конце января.

Скромно, без торжества. В ЗАГСе было холодно – батареи еле грели.

Свидетели – Димка и подруга Марины Лена. Димка пришёл в костюме – единственном, который у него был, на три размера больше. Лена в ярком платье, с начёсом и толстым слоем косметики.

Людмила пришла. Села в угол, смотрела с каменным лицом. Одета в черное пальто – как на похороны. Николай демонстративно не явился. Прислал Свету – она одна улыбалась, обнимала брата, поздравляла.

– Желаю счастья, – шептала она Сашке. – Настоящего счастья.

Марина была в простом сером платье – том самом, в котором они познакомились в поликлинике. Волосы собраны в пучок. Без фаты, без цветов, без всего, что обычно бывает на свадьбах. Лицо бледное, губы сжаты.

Расписывали быстро. Сотрудница ЗАГСа – пожилая женщина с очень своеобразным макияжем – монотонно читала текст. Сашка расписывался, рука дрожала. Марина тоже. Кольца не было – купят потом, если будут деньги.

– Поздравляю. Теперь вы муж и жена.

Поцеловались – коротко, формально. Для протокола.

После ЗАГСа поехали к Сашке домой – временно, пока не разберутся с документами и визами. Людмила уже ждала на пороге – лицо закрытое, глаза холодные.

– Пока поживёте здесь, – сухо сказала она. – У Саши своя комната. Надеюсь, ненадолго.

– Спасибо, Людмила Николаевна. – Марина попыталась улыбнуться. – Мы… мы ненадолго. Пока разберёмся с документами. Получим визу, уедем.

– Ага. – Людмила развернулась и ушла на кухню.

Ненадолго затянулось на месяц.

Месяц ада.

Людмила с невесткой не поладили с первого дня.

Всё было не так. Марина готовила – Людмила находила что покритиковать: пересолила, недоварила, не те специи. Марина убирала – Людмила переделывала за ней: не так вытерла, не так сложила, пыль осталась. Марина играла с Артёмом – Людмила качала головой: балует, не так воспитывает, ребёнок избалованный.

На кухне пахло двумя разными духами – они не смешивались, противостояли друг другу. Людмилины – старые, советские, тяжёлые. Маринины – лёгкие, цветочные. В воздухе висело напряжение – густое, осязаемое.

За ужином тишина – только звуки вилок по тарелкам. Скрежет, стук, скрип. Артём ел молча, испуганно поглядывая на бабушку. Марина смотрела в тарелку. Людмила демонстративно игнорировала невестку.

Сашка метался между ними. Пытался сгладить, помирить, объяснить. Бесполезно.

– Твоя мама меня ненавидит, – говорила Марина по ночам. Лежали в его узкой кровати – тесно, неудобно. Она шептала в темноту, боясь, что услышат.

– Она привыкнет. Дай ей время.

– У меня нет времени! Артёму нужна операция! Визу обещали через месяц, если все документы в порядке. Я не могу ждать, пока твоя мать соизволит меня принять!

– Марина, потерпи. Пожалуйста.

Она отворачивалась к стене. Плакала тихо, чтобы не слышали. Он гладил её по спине, чувствовал, как вздрагивают плечи.

А потом случилось нечто совсем неожиданное.

Николай пришёл вечером – пьяный, пахло перегаром и табаком. Но решительный. Шаги твёрдые, взгляд прямой.

– Люда, нам нужно поговорить.

Людмила стояла у плиты – жарила картошку. Даже не обернулась.

– О чём говорить?