Обломки непрожитой жизни

Дома появилась нормальная еда. Сашка каждый день приносил с рынка пакеты – то с мясом, и не какие-то кости на суп, а хорошую вырезку, красную, мраморную, пахнущую свежестью; то свежие фрукты – яблоки, виноград, даже апельсины; овощи – помидоры, огурцы, зелень пучками. Людмила готовила, и на кухне снова пахло котлетами, борщом, пирогами. Запахи счастливого детства, которые куда-то ушли в последние годы.

Светке купили новое платье – первое за три года. Синее, с белым воротничком. Она крутилась перед зеркалом, и лицо её светилось. Отцу подарил спиннинг, о котором тот давно мечтал – видел в журнале «Рыболов», показывал Сашке: «Вот бы такой». Николай взял спиннинг в руки, провёл пальцами по удилищу – бережно, с благоговением – и отвернулся. Но Сашка видел, что глаза у него влажные.

А Людмиле – новую швейную машинку. «Подольск», советская, но надёжная. Старая совсем развалилась, и мать уже полгода толком не могла шить. Когда Сашка притащил коробку, она заплакала. Просто села на кухне и заплакала – тихо, в ладони.

– Сынок, будь там поосторожнее, – говорила она вечерами, глядя, как Сашка раскладывает выручку на столе. Считает, откладывает Рафику, остальное – в коробку под кроватью. – Мало ли что.

– Не волнуйся, мам. Я всё уладил.

И правда – всё было схвачено. Рафик оказался нормальным мужиком. Защищал от наездов – пару раз подходили местные хулиганы, хотели отжать товар, но стоило Сашке сказать: «Я от Мамедовых», как они разворачивались и уходили. Давал товар в долг, когда не хватало денег на закупку. Научил главному правилу рынка: «Не жадничай – и будешь жить».

В школе Сашка стал местной знаменитостью. Пацаны уважали его за то, что он крутился, зарабатывал, не ныл. Девчонки поглядывали с интересом – симпатичный, ещё и при деньгах. Он стал одеваться лучше – купил себе нормальные джинсы; кроссовки «Адидас» – пусть и паленые, но выглядели прилично; кожаную куртку – пахла она новой кожей, скрипела на плечах, но это был запах успеха.

Учителя махнули рукой – не прогуливает, не срывает уроки, и ладно. Пусть торгует, раз такие времена. Даже завуч Раиса Павловна перестала цепляться.

А потом на районе открылся видеосалон.

Это было событие. В полуподвальном помещении бывшей столовой установили видеомагнитофон «Панасоник», телевизор «Рекорд» – пыльный, старый, девятнадцать дюймов – и тридцать стульев из кинотеатра, обшарпанных, со следами жвачки под сиденьями. Пять рублей —три часа американского кино. «Рэмбо», «Коммандо», «Кобра» – всё, о чём советские пацаны могли только мечтать.

Спускаться нужно было по ступенькам – крутым, бетонным, с облупившейся краской на перилах. Внизу стояло густое облако дыма – курили прямо в зале, пепел падал на пол. Экран светился в полутьме, и перед ним рядами сидели пацаны – завороженные, с открытыми ртами. На экране Сталлоне выкашивал вьетконговцев из пулемёта, кровь брызгала фонтанами, взрывы грохотали.

Сашка стал постоянным клиентом. После рынка он заскакивал на вечерний сеанс – в семь начинался, к десяти заканчивался. Сидел в последнем ряду, жевал семечки – щёлкал, как все, плевал шелуху под ноги. Смотрел на экран и мечтал. Там, в Америке, всё было другое. Машины, деньги, свобода.

Однажды он остался после просмотра – зал опустел, только хозяин возился с кассетами. Перематывал плёнку, складывал в коробки. Движения привычные, отработанные.

Петрович – так звали владельца – оказался мужчиной лет сорока пяти. Невысокий, сутулый, в очках с толстыми линзами. Волосы редкие, зачёсанные на лысину. Бывший инженер, уволенный по сокращению – завод встал, людей сокращали сотнями.

– Чего не идёшь? – спросил он, не оборачиваясь. Голос усталый, глуховатый.

– Да так… Стало интересно. Как всё это работает.

– Видак когда-нибудь видел?

– Только здесь.

Петрович обернулся и посмотрел на Сашку. Глаза за стёклами очков казались огромными, выпуклыми.

– Ты тот пацан с жвачками? На Ошском торгуешь?

– Ну да.

– Молодец. Мне знакомые рассказали, что тебя там видели. В твои годы я был вожатым в пионерском лагере. А ты уже бизнесмен.

Завязался разговор. Петрович оказался интересным человеком – говорил о вещах, о которых в школе не рассказывают. Он показал устройство видеомагнитофона – открыл крышку, и Сашка увидел внутренности: моторчики, головки, ремни привода. Пахло машинным маслом, пластиком, электроникой – специфический запах техники.

– Видишь эту головку? Она считывает сигнал с ленты. Вращается со скоростью тысяча оборотов в минуту. Если забьётся пылью – изображение пропадёт. Чистить надо специальной жидкостью, спиртом нельзя – резину разъедает.

Сашка слушал, впитывал. Это было завораживающе – понимать, как работают вещи. Не просто нажимать кнопки, а знать, что происходит внутри.

– Хочешь совет? – спросил Петрович напоследок, закрывая крышку видака. – Учись на электронщика.

– Зачем? У меня есть бизнес.

– Бизнес – это хорошо. Но жвачки – это вчерашний день. Смотри, – Петрович показал на полки с кассетами. Их были сотни – аккуратно подписанные, расставленные по алфавиту. – Видеопрокат – вот будущее. Через пару лет в каждой квартире будет видеомагнитофон. А их нужно будет чинить – обслуживать. Хороший электронщик без работы не останется.

Сашка задумался. Логика была железной. Жвачек станет больше, цены упадут, конкуренция задушит. А техника – техника всегда нужна. И будет нужна.

– А где учиться?

– В политехнический. На радиотехнический или электронный факультет. После восьмого класса можно поступить в техникум при институте. Подумай.

И Сашка задумался. Всю весну думал – торговал жвачками, считал деньги, а в голове крутилась одна мысль: а что дальше? Рафик не даст расти. Он держит всех на коротком поводке. Рынок – это тупик. Нужно что-то другое.

К лету решение созрело – после восьмого класса в техникум.

Отец обрадовался – хоть какое-то образование будет, хоть корочки. Мать вздохнула – рано сын повзрослел, слишком рано стал взрослым. Но спорить не стали. Видели, что Сашка всё решил сам, и переубедить его невозможно.

В сентябре 1991 года Сашка стал студентом техникума при политехническом институте.

Здание старое— кирпичное, с высокими потолками и скрипучими полами. В коридорах висели стенды с чертежами и схемами, портреты учёных – Попова, Циолковского, Королёва.

Группа подобралась разношёрстная – дети рабочих, колхозников, мелких начальников. Все пацаны, девчонок – три штуки на тридцать человек. Одна красивая, две так себе. За красивой увивались сразу человек пять.

С первого дня начались разборки. Кто круче, кто главный, чья территория. В курилке – а курили в туалете на втором этаже, открывали окно, дым выдувало наружу – постоянно кто-то с кем-то сцеплялся. Драки случались через день. Кто-то кому-то наступил на ногу, косо посмотрел, что-то не то сказал – и понеслось. Кулаки, кровь, синяки.

Сашка держался в стороне – некогда было выяснять отношения, после занятий нужно было идти на рынок. Его точка работала, деньги капали.

Ситуацию переломил Димка Дорошенко.

Щуплый парень в очках, вечно улыбающийся. Рыжий – волосы торчали во все стороны, не причёсанные. Нос в веснушках. Говорил быстро, заразительно, с жестикуляцией. Когда горячие парни в очередной раз сцепились – в коридоре, после пары по сопромату, – Димка встал между ними.

– Ребята, хорош! Это всё ерунда! Лучше послушайте, что я вам расскажу!

– Отвали, четырёхглазый! – рявкнул один из драчунов – здоровый парень с бычьей шеей.

– Нет, серьёзно! У меня дядя в Австралии живёт. Он видел ездовых кенгуру!

Драчуны опешили. Руки опустились, кулаки разжались.

– Каких кенгуру?

– Ездовых! На них катаются аборигены. Как на лошадях!

– Ты гонишь!

– Честное слово! Только седло нужно специальное. Потому что кенгуру прыгает, а не бегает.

Кто-то хихикнул. Потом засмеялся второй. Через минуту ржала вся толпа в коридоре. Димка продолжал травить байку – про то, как седло крепится, про хвост в специальной петле, про сумку-багажник. Импровизировал на ходу, и чем абсурднее была история, тем громче смеялись пацаны.

С тех пор его прозвали Австралопитеком. И каждый раз, когда назревал конфликт, Димка придумывал новую историю про дядю из Австралии. Дядя видел квадратных коал (они там все такие, от травы, которую жрут), летающих крокодилов (ну да, как белки-летяги, только зубастые), подземных акул (живут в пещерах, охотятся на кротов). Все понимали, что Димка врёт, но подыгрывали ему – слишком весело получалось. И главное – драки прекратились. Зачем драться, когда можно посмеяться?

Сашка с Димкой быстро подружились. Оказалось, что за дурашливой маской скрывается острый ум. Димка схватывал электронику на лету – преподаватель только начинал объяснять схему, а Димка уже понял, как она работает. Чертежи читал как открытую книгу – видел объём там, где другие видели линии.

– Слушай, а у тебя правда есть дядя? – спросил как-то Сашка. Сидели в столовке, ели макароны с сосисками – макароны разваренные, сосиски серые, но голод не тётка.

– Есть. Только не в Австралии, а в Караганде. На шахте работает. Но это же никому не интересно.

– А зачем врать?

– А затем, что людям нужны сказки. – Димка поправил очки. – Думаешь, они правда верят в ездовых кенгуру? Не верят. Но им нравится делать вид, что верят. Это как игра такая.

Сашка задумался. В словах Димки была своя логика. Люди покупают жвачки не потому, что хотят их жевать. Они покупают вкладыши, яркие обёртки, ощущение причастности к западному миру. Они покупают сказку. Иллюзию. Мечту о том, что где-то есть другая жизнь.

– Ты умный, Димка.

– Да ладно. Просто люблю наблюдать.

Лето после первого курса запомнилось навсегда.

Группу отправили в лагерь труда и отдыха – собирать картошку в колхозе под Токмоком. Жили в бараках – длинных деревянных постройках с двухъярусными койками. Пахло старым деревом, пылью, потом. Матрасы набиты соломой – шуршали, кололись через простыню. Работали от зари до зари – в поле, на жаре, спины гудели, руки в земле по локоть. По вечерам пели под гитару – кто-то захватил с собой инструмент. Играли «Кино», «Наутилус», «Агату Кристи» – и травили байки. Про девчонок, про выпивку, про то, кем станут после техникума.

Однажды ночью Сашка с Димкой решили сходить в соседний сад за яблоками. Не от голода – кормили их нормально. Просто ради адреналина.

Перелезли через забор – старый, деревянный, доски прогнулись под весом. Ночь была лунная, светло почти как днём. Сад большой, яблони рядами, ветви гнутся под тяжестью плодов. Аромат стоял – потрясающий. Начали набивать карманы – сорвал, откусил, вкусно, ещё в карман, ещё. Сок тёк по подбородку.

И тут Димка замер.

– Сань, глянь!

По саду важно вышагивал павлин. Огромный, с распущенным хвостом. В лунном свете его перья переливались всеми цветами радуги – синий, зелёный, золотой, фиолетовый. Птица шла, не обращая внимания на людей, как хозяин своих владений.

– Вот бы перо выдернуть, – прошептал Сашка. Сердце заколотилось – не от страха, от восторга. – Девчонкам подарить. Катька Иванова обалдеет.

– А давай поймаем?

– Ты что, сдурел?

Но Димка уже подкрадывался к птице. Пригнулся, двигался медленно, как охотник. Павлин заметил его и тревожно закричал – резко, пронзительно, как женщина. И тут из дома выскочил сторож с ружьём.

– А ну стоять, паразиты!

Бах! Над головами просвистела горсть соли. Листья яблони зашуршали. Сашка с Димкой бросились врассыпную. Ещё выстрел, ещё. Сторож матерился – громко, сочно, трехэтажным матом – и палил во всё, что двигалось. Эхо разносилось по саду.

Прыжок через забор – Сашка содрал ладонь о доску, острая боль, кровь. Бег по полю – земля неровная, кочки, норы, колючки репейника цеплялись за штаны. Лёгкие горели, сердце билось как бешеное. Спотыкания, падения, снова бег. Добежали до барака, ввалились внутрь – тяжело дышали, не могли говорить. Пацаны проснулись и сонно спросили, что случилось.

– Да так, за яблоками ходили…

И тут все увидели Димку. Он стоял посреди барака и прижимал к груди павлина. Живого. Птица была в шоке не меньше людей – глаза круглые, клюв приоткрыт.

– Что ты наделал? – Сашка не верил своим глазам.

– Я… я не специально! Он сам! Запутался в кустах, я хотел помочь, а он вцепился!

Два дня павлина прятали в бараке. Кормили хлебом – крошили, птица клевала жадно. Поили из консервной банки – макал клюв, запрокидывал голову. Павлин освоился и начал расхаживать между кроватями как хозяин. Важно так, с достоинством. Пацаны гладили его, фотографировались – у кого-то был «Зенит», щёлкали кадры. На третью ночь кто-то не закрыл дверь.

Утром весь лагерь проснулся от криков. Павлин важно вышагивал по плацу, где проходила утренняя линейка. Хвост распущен, перья сверкают на солнце. У начальника лагеря – полковника в отставке, с красным и вечно недовольным лицом – чуть не случился инфаркт.

– Кто?! Кто это сделал?!

Расследование было недолгим. Сторож опознал похитителей – приехал, ткнул пальцем: вот эти двое. Димка во всём сознался – не стал юлить, не стал вешать на других. Взял на себя. Отряд досрочно отправили домой – «за аморальное поведение и хищение социалистической собственности».

В личном деле так и написали – хищение. Павлин оценивался в триста рублей.

В поезде Димка философствовал:

– А знаете, пацаны, мы вошли в историю. Первые в СССР угонщики павлинов!

– Австралопитек, заткнись! – дружно завопили все.

Но настроение было весёлым. Молодость не знает уныния. Всё кажется приключением, даже провал. Особенно провал.

На втором курсе Сашке стало скучно.

Электроника давалась легко – преподаватель рассказывал о транзисторах, а Сашка уже понимал, как они работают. Практика проходила играючи – паял схемы, читал осциллограммы, настраивал приёмники. Всё получалось с первого раза.

А вот бизнес с жвачками начал буксовать. Конкуренция росла – на каждой остановке стояли торговцы. Цены падали – кто-то продавал по восемьдесят копеек, кто-то по семьдесят. Прибыль таяла. Рафик всё чаще хмурился при встречах – брови сдвигались, золотой зуб не блестел, не улыбался.

– Плохи дела, Саня. Рынок перенасыщен. Нужно искать что-то новое.

– А что?

– Ты же электронщик. Может, с техникой что-то? Магнитофоны, приёмники?

– Дорого. И по цене я не потяну.

– Тогда думай. Или иди ко мне грузчиком. Работа есть всегда.

Сашка отнекивался – какой из него грузчик? Он же учится, у него планы. Но к весне деньги совсем кончились. Жвачки не продавались, запас таял. Пришлось согласиться.

Первый день на складе запомнился адской усталостью.

Таскал мешки с сахаром – пятьдесят килограммов каждый, грубая ткань впивается в плечо, сахар пылит, сыплется в глаза. Ящики с консервами – тяжёлые, неудобные, углы врезаются в ладони. Коробки с китайским ширпотребом – лёгкие, но большие, загораживают обзор. К концу дня спина отваливалась – боль между лопатками, острая, жгучая. Руки дрожали – мышцы не держали. Пальцы не разгибались – затекли, окаменели. Пот заливал глаза, во рту сушь.

– Не ной, – говорил бригадир Ашот. Армянин, коренастый, с усами. – Неделю потерпишь – привыкнешь.

И правда – привык. Через месяц таскал мешки как пушинку. Спина окрепла, руки налились силой. Появились мозоли на ладонях – твёрдые, жёсткие. А главное – начал понимать, как устроен большой бизнес.

Откуда товар – Ашот рассказывал, иногда в курилке, иногда за обедом. Везут из Китая, из Турции, из Казахстана. Куда он идёт – на рынки, в ларьки, перекупщикам. Какие накрутки – оптовая цена, розничная, разница – прибыль. Какие схемы – кто кому сколько платит, кто кого крышует.

К осени Ашот ушёл – его переманили конкуренты, предложили больше денег. Рафик вызвал Сашку.

– Будешь старшим смены. Справишься?

– А почему я?

– Потому что ты не воруешь, не пьёшь и у тебя есть голова на плечах. Есть вопросы?

– Нет вопросов.

Рафик закурил, смотрел сквозь дым – оценивающе, выжидающе.

– Зарплату подниму. Плюс премия, если смена работает без косяков. Устраивает?

– Устраивает.

– Тогда с завтрашнего дня выходи. Покажу, что к чему.

Быть старшим смены было сложнее, чем казалось.

Нужно было организовать работу десяти мужиков – все они были старше Сашки. Самому молодому – двадцать пять, самому старшему – за сорок. Поначалу не слушались – какой-то сопляк командует, восемнадцать лет, мальчишка. Косились, огрызались, делали назло.

– Саня, это надо в третий ангар.

– Я сказал – в пятый.

– А я думаю, в третий лучше.

– Делай, как говорю.

– Да пошёл ты.

Пришлось доказывать свой авторитет. Не кулаками – Сашка понимал, что в драке проиграет. Другими способами. Умом. Справедливостью. Работой.

Помог случай.

Грузили партию телевизоров – большие коробки, хрупкие, ставить только вертикально. Один мужик – Серёга, лет тридцати, вечно пьяный – уронил ящик. Грохот. Звон разбитого стекла. Экран вдребезги. По правилам – вычет из зарплаты всей бригады. Телевизор стоил триста рублей. На десятерых – по тридцать. Серьёзные деньги.

Мужики начали наезжать на виновника – орали, толкали, дело шло к драке. Серёга стоял белый, губы дрожали.

– Стоп! – Сашка встал между ними. Сердце колотилось, но голос был твёрдым. – Никто ничего не платит. Скажем, что ящик был повреждён при транспортировке.

– А если Рафик узнает?

– Не узнает. Я отвечаю.

Мужики переглянулись. Кто-то хотел спорить, но промолчал.

– Ты уверен, пацан?

– Уверен.

Подделал документы – списал телевизор как брак при доставке. Рафик и правда не узнал – слишком много товара проходило, чтобы следить за каждым ящиком. А если узнал – промолчал. После этого бригада признала Сашку своим. Молодой, но правильный пацан. За своих стоит.

К концу второго курса Сашка уже был не просто старшим смены – был начальником склада.

Десять бригад под началом. График работы – кто когда приходит, кто что грузит. Отчёты – сколько товара пришло, сколько ушло, где что хранится. Зарплата – больше, чем у отца – научного работника с кандидатской степенью.

Николай смотрел на сына с плохо скрываемой завистью.

– Вот, – говорил он за ужином. Голос горький, обиженный. – Я всю жизнь науке посвятил. Защитил кандидатскую. Двадцать лет стаж. А мой сын – грузчик. И зарабатывает в три раза больше.

– Коля, ну что ты, – Людмила пыталась сгладить ситуацию. Голос тихий, примиряющий. – Сейчас везде так.

– Вот именно. Время торгашей и спекулянтов.

Сашка молчал. Что тут скажешь? Отец прав – времена изменились. Учёные бедствуют, зарплаты не платят месяцами, институты разваливаются. Торгаши жируют – деньги текут рекой, машины, квартиры, золото. Но он не виноват, что родился в это время. Не он эти правила придумал.

Но всё равно было неловко. Видеть, как отец – умный, образованный человек – завидует сыну. Как он сидит вечерами за столом, считает копейки, чтобы до зарплаты дотянуть. Как мать штопает его рубашки, потому что на новые денег нет.

Сашка давал им деньги. Просто оставлял на столе. Но Николай не брал. Гордость не позволяла. Брала Людмила – когда муж не видел.

Весной 93-го Рафик сделал предложение, от которого невозможно было отказаться.

Вызвал в кафе «Азия». Сашка пришёл после занятий – прогулял последнюю пару, физику. Внутри как всегда дым, запах кальяна, запах плова – рис с бараниной, шафран, зира. За столиком сидел Рафик, перед ним – турка с кофе, пепельница с окурками.

– Сядь, Сань. – Рафик кивнул на стул напротив.

Сашка сел. Сердце билось ровно – он уже привык к таким встречам. Рафик наливал кофе, придвинул чашку.

– Хочешь свою точку?

– В смысле?

– Магазин. Небольшой, но твой. Будешь торговать нашим товаром. Процент мне, остальное – твоё.

– А… а откуда магазин?

– Не твоя забота. – Рафик прикурил, дым пополз к потолку. – Бывший овощной магазин, на Московской. Сорок квадратов. Документы оформим, всё по закону. Ты как?

Сашка задумался. Свой магазин в восемнадцать лет – это серьёзно. Это другой уровень. Не грузчик, не торговец на остановке – владелец. Пусть номинальный, пусть под Мамедовыми, но всё равно.

С другой стороны, привязка к Рафику станет ещё крепче. Сейчас он работает по найму – в любой момент может уйти. А магазин – это уже ответственность. Это обязательства. Это крючок, с которого не соскочить.

– Подумай до завтра. – Рафик допил кофе, поставил чашку. – Но это хорошее предложение. Я редко кому такое делаю.

Вечером Сашка бродил по району. Голова шла кругом. Магазин – это деньги, настоящие деньги. Можно купить квартиру родителям, машину, съездить за границу. Жить нормально, не считая копейки.

Но цена какая? Быть на привязи у Мамедовых всю жизнь? Торговать их товаром, платить им процент, выполнять их приказы?

Зашёл в видеосалон – Петрович крутил очередной боевик с Ван Даммом. «Кровавый спорт», кажется. На экране бились в клетке, кровь брызгала. Петрович сидел в углу, дремал – видел этот фильм раз сто.

– О, наш электронщик! – очнулся, увидев Сашку. – Как учёба?

– Нормально. Петрович, можно вопрос?

– Валяй.

– Если бы тебе в восемнадцать предложили заняться своим делом, ты бы согласился?

Петрович выключил звук и повернулся к Сашке. Глаза за стёклами очков внимательные, серьёзные.

– А что предлагают?

– Магазин.

– Чей?

– Мамедовых.

Петрович присвистнул – тихо, протяжно.

– Серьёзные ребята. С одной стороны – шанс. С другой – попадёшь на крючок навсегда. Смотря чего ты хочешь.

– Денег хочу. – Сашка говорил честно, без прикрас. – Нормально жить. Чтобы мать не плакала, считая копейки. Чтобы отец не переживал за наше будущее. Чтобы Света перестала по барам официанткой подрабатывать.

– Тогда соглашайся. – Петрович включил звук обратно. На экране Ван Дамм нокаутировал противника. – Но помни: пути назад не будет.

Сашка кивнул. Он и так это понимал.

31 декабря 2024 года.

Александр лежал на полу в кухне. Кровь уже начала сворачиваться, становясь тёмной и липкой. Она тянулась нитями, когда он шевелил рукой.

Боль притупилась. Это было плохим знаком. Организм экономил силы, отключал лишние системы. Скоро отключит всё.

Голос в голове зазвучал мягче, почти ласково:

– Видишь? У тебя было счастливое детство. Счастливая юность.

– Счастливая? – мысленно усмехнулся Александр. Во рту вкус крови, металлический. – Отец завидовал. Мать волновалась. Я торговал жвачками и таскал мешки.

– Но ты был молод. У тебя были друзья. Был Димка со своими кенгуру. Были мечты.

Димка. Интересно, что с ним стало? После техникума они как-то потерялись. Вроде бы он уехал в Россию, куда-то на север? Память подводила – растворялась вместе с кровью на полу.

– А помнишь вермут? – продолжал голос.

Александр помнил. Дешёвый вермут, который они покупали вскладчину. Кто-то из пацанов не разобрал этикетку и прочитал «Бермуды». Так и назвали – пойдём в Бермуды нырнём. Сидели в общаге, пили эту сладкую гадость, спорили о будущем. О том, кем станут, чего добьются. О девчонках, о машинах, о том, что когда-нибудь уедут отсюда – в Москву, в Питер, в Америку.

Казалось, вся жизнь впереди. Казалось, всё возможно. Стоит только захотеть, протянуть руку – и всё твоё.

– Ты был тогда счастлив. Признай это.

Да, был. Когда веришь, что завтра будет лучше, чем вчера – это и есть счастье. Когда каждый день приносит что-то новое. Когда весь мир открыт перед тобой. Когда не знаешь ещё, что большинство дверей заперты. Что замки ржавые. Что ключей ни у кого нет.

– У тебя было всё для счастья. Семья. Друзья. И даже…

Голос сделал паузу. Александр знал, что сейчас произойдёт. Знал, куда ведёт этот разговор.

– Любовь. Первая любовь.

Точно. Как он мог забыть? Марина. Высокая, темноволосая, с грустными карими глазами. Старше его на четыре года – целая вечность в том возрасте. Она казалась женщиной, взрослой, недосягаемой. А он был пацаном с рынка, студентом техникума, мальчишкой.

Как она вообще обратила на него внимание?

Но она обратила. И это изменило всё.

Но это уже другая история. История о том, как восемнадцатилетний парень влюбился без памяти. Как он был готов на всё ради этой женщины. И как эта любовь определила всю его дальнейшую жизнь. Привела его туда, где он сейчас лежит.

– Пора вспомнить и об этом, – прошептал голос. – Пора вспомнить всё.

Александр закрыл глаза. Веки тяжёлые, как свинцовые. Где-то вдалеке выли собаки – протяжно, жалобно. Где-то в городе застряла скорая – сирена звучала всё дальше и дальше. А он всё глубже погружался в воспоминания. В ту жизнь, которая когда-то казалась такой трудной. А теперь, с расстояния в тридцать лет, она казалась почти раем.

Молодость. Она прощает всё – бедность, ошибки, неудачи. Потому что впереди целая жизнь, чтобы всё исправить. Потому что у тебя есть время. Море времени.