Идефикции

Ж есть ближайшее для М «злое».

М зиждит «космос» («строй» и «порядок») – Ж ладит «хаос», или «расстройство».

М положителен, добр, культурен – Ж негативна, зла и дика.

М светел, супер-активен – Ж неактивна и несветла, туманна.

М прогрессивен – Ж регрессивна.

Женское, М считает, празднует пагубных, разрушительных, злых аморфных мерклых богинь, настроенных против «доброго», «позитивного», «светлого». Порождает чудовищ Гея (Теллус); хеттская Ма пьёт кровь; Кибела тимпанит в оргиях; Кали требует человеческих жертв; а Áнгрбода – матерь монстров. Дéвана ест отца, став львицей.

Ж угрожает – М с ним воюет, так, что он Еву-«Жизнь», – безмерную неохватную Жизнь, – свёл в трубку, чтобы использовать. Вульвы с чётким параметром в стиле Барби – вот идеальный пенисный мир. Жизнь-трубка для познавательных частых фрикций – вот весь М-«космос», «строй» и «порядок». «Добрый» М, оскоблив эдем бритвой домыслов, возомнил стружку «хаосом» и винит в том женщин. Он вместо рая выстроил дом, где пьёт, одуревши от дел своих.

В женском М видит хаос. Это мужскими «светлыми» мыслями Ж изолганы. М-идеями исказился мир, ибо Ж, став рабыней М, порождает плоть в лад идеям. М очень долго, тысячелетия, браковал ген рая ради подобного его смыслам, сделав Венер: Милосских, а равно Книдских. Рай назван хаосом, зло – добром, негатив – позитивом, истина – ложью, прелесть – уродством. М есть враг райского. В мире М всё есть ложь. Зло для М – для Ж доброе. Ложь для М – для Ж истина. М для Ж значит смерть.

Суммируя, М разводит Милосских, Ж в ответ – Виллендорфских2 дев, нужных Богу и раю, а не мужским сюжетам.

88.

Как стать бессмертным. Так как мораль – свод правил, то нудит видеть, лишь чтó позволит. Вывод: моральный мир – неполный, он только часть вселенной. Много в моральный мир не вошло: в нём даже любовь моральна, – стало быть, неполна. И вправду, разве полна любовь только с нравственным «добрым» некто, ведь в этом случае отсеклось запретное, что сочлось безнравственным. А его разве грех любить? Нет, не грех, но в пользу. Далее спросим: может неполная, ограниченная любовь-соитие сеять полную безграничную жизнь? Не может.

Вот потому-то мы умираем. Эрос, суммируем, ключ не только к целостной жизни, но также к Жизни как таковой. Фильтр в эросе, вроде этики, возбранил бессмертие. Имморальность же ― гид в безбрежность мер и возможностей.

89.

В книге – нудные, скрупулёзные, в русле странных задач наррации с препирательствами с собою, с миром, с обществом, да и с Богом, с Кем я, наверное, в тяжбе с юности и достиг вех крайних. Кой прок в словах, твердят, в self-blame-стве? что спорить с Богом? надо быть цельным, надо в реальность-де; человек ведь творец, ура! нужно действовать! скажем, в книге пиарить кошко-корм «Вискас», тени от «Avon» либо идеи: Рассела, церкви, Трампа, едросов.

Запросто в храме яро креститься, веря не в Бога, а лишь в себя, всезнайку. Запросто также, жуля в политике и ловча в экономике, спрятав тайный свой интерес, витийствовать, что служишь, дескать, «людям» – лучше, пафосней, «народу», кой, де-факто, вроде тука в персональный твой розарий. Проще, воя: «Я умру, служа России!», – знать, что ты умрёшь, конечно, но с удобствами в приватном лондоне (не в общей мгле), устроенном лукавой плутней.

Я иной, зритель сгинувших пéрмей3, Фив, даосов, трынь-травы и аргонавтов. Я уверен: Богу чхать на нас, на всех. Бог против нас антропоморфных, что внедряют мир поддельный, мир условный, мир корысти. Бог «условное» разрушит – и останется пустыня, где Он ждёт нас.

90.

Понял, как истина возникает. Промельком. Без того чтоб корпеть над ней в философских трудах и в диспутах. Включишь радио, там фрагмент из романа, – не Достоевского и Толстого с их геморроями, а кисель про Рэмси, главного босса из магазина, кто девушек-продавщиц «не щиплет, в отличие от Джека»… Вот ведь задача! В чём её цели? Отповедь щупать девушек? Или девушкам нужно, дабы их щупали? Здесь, скорей, идеал предстал – грёзы девьей благопристойной, то есть моральной, «чистой любви», решившей, будто мужчина, чтоб щупать девушек, должен брать их в жёны.

91.

Мы живём так, как мыслим. Если воюем и убиваем, лжём, подличаем – то мыслим войну, смерть, ненависть больше, чем остальное. Рознь – в сущности человека, в мыслях его, в воззрениях, в утверждении зла с добром. Человек есть лицо войны, её форма и претворенье.

92.

Что меня манит странное? Взять «добро» или «зло». Я видел их? Нет, не видел их, пусть их видели все. На шоу, несть им числа, и в буднях с пеной у рта доказывают «добро» своё и готовы внушать его оппонентам (ясно что «злым») насилием (см. «добро с кулаками»). Ишь ты, запал какой! Для чего битвы с призраком? Ведь сказала патристика, что «зла» нет как субстанции. «Зло» не есть самосуще – вот лейтмотив её. «Зло» – нехватка меры «добра», указано.

Но его, кстати, тоже нет, а есть выдумки. Бог, источник патристики, чтó сказал: что на свете всё «хорошо» (Быт. 1, 31); Бог запретил знать «зло» и «добро» вообще.

Их нету. Нету совсем. Ни «зла», ни «добра». Есть данность. И поразительно, что, забыв её, люди бьются за домыслы относительно «зла» с «добром» и за их ― парадокс! ― наличие.

93.

Мир гниёт и в нём нет надежд. Мир пора отрицать. Ницшеанства мало! Нам коренной, титанический слом бы! Гуннов каких-нибудь и вандалов! Нам коренную Россию бы!.. Недоделали. В результате – вещное счастье, будь оно проклято… Может, чушь всё: Русь, мессианство? Может, важнейшее – сикль библейский? Рубль, йена, доллар?

94.

Наша особость. Мы вовне всех. Мы так живём, точно видели истину и ничто вокруг нам уже не в пример. Мы истину – видели? Где? в Евангельи? Много там о любви, прощении и незлобии. Но ведь мир-то иной. Иное всё. Как нам жить, чтоб и Богу польстить, и миру, если Бог «не от мира»? Сердцем мы до сих пор в раю, и судить должны от эдемского. Но нельзя судить: Бог изгнал прародителей за суд истины познаванием «зла» и «добра». Христос велел не судить опять-таки. Он велеть-то велел – да сгинул.

95.

Всяк ценен в мере, в коей заслуживает бренд вечности. Парафраз из Ницше.

96.

Реминисценции. Я не сплю с Рождества, – с него не живу по-прежнему… Что испытывал Бог, быв вечно (стало быть, и до Собственного Рождества, как я до болезни) и изменивший вдруг Сам Себя входом в мир, как я изменён болезнью? Он появлялся в мир, когда я уходил. Рождался судить мир – я судил его вырождением. Мы поэтому родились день в день: Бог в зло – а я вон из зла (что же, в истину?). И вот в этом миру, из какого сгину, где прожил много, я, как младенец, не разумею вдруг ничего почти, ни к чему не могу приложить свой опыт. И до-рождественского меня не выполоть с ходу новому, кем я стал.

97.

Возьми сикль! Не посылается лишь тебе. Жизнь, прибыль, синекуры, шансы на успех – всем выпадают: налетай! Какой-нибудь проныра всех обставил – и богат. А прочие – тетери. Суетнулись бы… Возьми я сикль ― и жизнь не так пойдёт: а как я бедствую, пойдёт, конечно, к лучшему; разбогатею, преисполнюсь целями. Нет, не возьму я сикль… Да, мы такие: род мой, дед и прадеды. В нас бзик слыть честными, духовными, моральными, прямыми, благородными, пусть нам и нужно долларов, и не один, не сто, а сонмы их. Но мы чудовищно больны, рабы идей о «злом» и «добром», так сказать: о «нравственном», подаренном примарным крахом – vitium, что originis… Именно! Мораль – плод первородного греха. Не знали?

98.

Я если как бы жив на вид, то потому, что мыслю, мысль творю; а так я мёртв. И не болезнь казнит, – я сам мёртв, сердцем; устремлений в целом нет. Нет – чувств… Да жил ли я вообще, подвид безмерно перетянутой струны, готовой при малейшей тряске лопнуть? Я, играя в жизнь, актёрил, что ещё живой-де. Ёрничал, кривлялся. Ибо понял, что не жить могу, быть неживым почти – а будто и живым; потребно лишь осознавать. Я вник в конфликтность жизни с разумом. Мёртв в жизни – в мысли я живой. Плюс, мысль мощней в больном (см. Достоевский, Ницше, Мунк). Подумать: а не мысль ли вирус, кой, паразитствуя в живом, жизнь губит? Вспомнится детство в роскоши чувств – и видится, что ты не жив вполне, став взрослым; ты не жив, но только есмь умом. Чужда мысль жизни, даже чужеядна ей, паразитична, и творится, лишь пожрав часть жизни, оскопив жизнь. Мысль – мертвит. «Разумный», значит, выбор – страшен. Сам Господь, клянясь: «Аз Жизнь для вас», – Господь, в Которого приходится лишь верить, ибо Он абсурден, пригнетает разум тем, что Он непостижим, неведом. Вывод: мысль – мертва? и полумертвие как раз и стоит озаглавить «homo sapiens»?!.. Кто же внедрил Мысль в Жизнь, заразу ввёл в неё, де-факто?

99.

Мысль. Христос был гносеологией с онтологией, христианство стало псих. терапией.

100.

Нравы за гробом. Плебс, добродетельный, благонравный, твёрдо держащийся догм и норм, – то есть спёртый моральным грузом, – думает о бессмертии? Вот те на! Законфузится он в бессмертии, покраснеет и со стыда сгорит: там дурно, грязно, порочно! Там все раздетые, обнажённые до своих тайных мест. Там высшие моют низших, пигалиц чтят как старцев, извергов ценят, в умных плюются. Шлюхи там – лучше девственниц, а Иуда в славе. Там нравы Бога, а не людские.

101.

Странности русских. Нет, никакой народ не участлив к вышнему, не охоч до грёзы встроить миф в жизнь, не распахнут для бездн, как русские! В нас неразвитость в преимущество неких тайн (взять лейбницев, чистопробный их интеллект, вещающий о сверхумной броской абстракции, то итог – в буржуазном пошлом уюте); если точнее, для постижения неких тайностей и сквозь них испытания всех идей житьём-бытьём на пределе, как бы не тут уже, чтоб энергия направлялась не к заурядным шесть минус два четыре или к учёным тезисам Гегеля (сим «духовностям»), нет, но к сфинксовым откровениям, отчего племя русских как бы юродиво.

Мы враг западной деловитости и восточной недвижности. Мы являем им, что не это суть, что оно зря, попусту, что не техникой и традицией делать жизнь, не Эйнштейном с Буддой, что это – к гибели и что жить без машин/карм лучше. Мы всё изведали: Вавилон творили, вырвались в космос, вызнали, из чего мы, атомы пользуем…

Но БОЛЬНЫ И УМРЁМ.

Нам, русским, ваше не нужно.

Нам нужна жизнь. Жизнь Вечная.

Скуден разум наш – велика инаковость. Мы чужие миру. Мы в ожидании, потому юродствуем. Мы в делах апатичные и нас трогает, лишь к чему мы призваны. И мы ждём, не издаст ли клич, чтó нас наняло в изначальных давностях, чьи мы духом, нервом и плотью. Да, мы бездельны, а если дельны, то лишь во вред себе, ибо ведаем ложь деяния и что мелко и пагубно жить в делах. Пусть, пусть их работают, чтоб нажить капитал и чваниться; в этом Смысл Мировой! Пусть все юдо-галло-саксонского рода-племени, наставляющие нас жить правильно и нормально-де, холят Смысл Мировой – мы явим им, чтó такое их принципы, воплощая те до конца, где видно, что – ничего в них нет. Нет жизни; есть лишь мираж её… И от тяготы жить на грани, то есть нигде, от пошлости Мирового Смысла мы часто пьём, пьём дико, дабы избыть тоску.

102.

Я замкнут на первородном грехе… Не модно? Вот вам научнее: отчего я зациклен на сломе разума, быть имевшем в Элизии, где Адам скушал с древа познания зла с добром и сменил тренд знаний (гносеологию с онтологией)? Я захвачен этой проблемой, ибо хочу жить лучше. Ну, а для этого надо, двинувшись вспять, в рай, к древу познания, изрыгнуть там грех первородный. Я целю жить. Я верю: мы, съев плод знания зла/добра, скончались, как изъяснял Бог и повторил ап. Павел, что, мол, вошли в мир смерть, тлен, муки; все согрешили в предке Адаме.

103.

Что я? Зачем я? Чтобы, по Хáйдеггеру, сегодня, в дни профанации в мировом масштабе, мыслить возвышенно – значит действовать самым подлинным, самым истинным образом, пусть на вид и бесплодным.

104.

Сводне Сягузе. «Умная», «креативная». Здраво мыслит, пишет про «нравственность», про «духовность», про «идеалы» и про «культуру», мол, в «половых союзах»…

Слышу про «умную», «креативную», сверх того и «моральную», – рвёт меня! жду степного нашествия и стенания вульв под членом, брызжущим спермой и обдирающим с них «культурность»! Мне бы неумных и незашоренных, что живут собой и берут, что в силах, не ожидая снятия шляп, любезностей, комплиментов, роз, уверений и романтической фальши, вовсе не нужной М, так и Ж в потаённой сущности… О, была одна! Я мог запросто подозвать её и молчать без чатов, рекомендуемых всеми своднями. Я мог просто сказать ей: ты не ахти, есть лучшие, – и она принимала всё без обид. Мог пить с ней, спать и ласкаться. С ней было вольно, и я общался без уверений, что, мол, люблю её. «Мы имели друг друга не останавливаясь, зверьём в норе…» Это ― Женщина! А других, учёных, – я их всех rakom. Я так – культурных, благопристойных. Rakom их лучше.

Здесь, кстати, тайна. Знайте, религии, что нам дали мораль, – мужские. Иудаизм на женское шёл с враньём о «нечистом» и с сегрегацией в синагогах. Сходно ислам с его паранджами. Плюс христианство с сим: «муж глава жены» (ап. Павел). В общем и прочем следует вывод: женщины, что прельщают с умыслом, внявши сводням (вроде Сягузи), суть псевдо-женщины, ведь мораль, как и разум в том его виде, что мы имеем, рациональный, фаллоцентричный и дискурсивный, дело мужское; клитор их больше, вульва сдвигается на второй план, к анусу, отчего их ловчей брать сзади. Думаю, перво-женщина началась от вульвы, что и была лицом. Перво-женщина просто вульва. Эти же – клиторы, что мутируют в фаллосы. Для чего курьёзность, что, изощрившись в умственных ковах, сделалась фаллос? Их только rakom.

105.

Шельме дня А-ву/Взгляд на три даблъю. Мир таков, как он есть сейчас, из-за А-вов. Взял бы и бросил всё в сетевом виварии. Ан, мелькнёт дева-блонда да соловей споёт – и жить хочется. То бишь есть ещё формы, думаешь. Мир потёк, но раз формы есть – значит можно надеяться на Revival.

Сходно и тексты А-ва. Маешься в сводах глупых советов прытких актрисок, в зауми блогерш, лезущих в рейтинги, в адвертайзингах лифчиков… Вдруг мелькание: «натиформа», «корреализм», «Бах», «áпскейльный», «смарт», «мимесис», «Ницше», «фрустратный»… Может, талант в сетевом пространстве, мыслишь с надеждой? И будто веет блондовой девой, что украшает мир. И читаешь текст. Грамматично, изящно, стильно, занятно. Острые шутки: «духless» cо «срачем», «фейсбук-вконтакте для звездо-пёздных», «офис-планктоны», «твиттер-фекалы»… Вдруг отчего-то – «пень Достоевский с быдлоратурой». И понимаешь: ларчик-то пуст, увы, лишь пластичность и гладкость, стильность и модность, а блондовитость в нём – тень от сгинувшей cущности, апокалипсный конь, что «блед», не больше. И постигаешь: всё, мир закончился и гордиться в нём нечем, коль Достоевский, мнением А-вa, – «быдлоратура». Тот Достоевский, кто, как и Ницше, духотворил.

Что ж, равному ближе равное. Эти «пёзды», «планктоны», – что А-в клеймит по виду, но одержим сим, – нам как свидетельство, что кумиры для А-ва тот же «планктон» и «пёзды», «срач» и «фекалы»; явно, и «Духless», главная книга «умного» быдла, духless которой – вождь верхоглядов уровня А-вa. «Пёзды», «планктоны», в том числе «духless», – это суть то, с чем А-в, безусловно, вправе поцапаться. Достоевского – зря сюда. Он чужой духless-пёздо-планктонной низменной мысли: сколько та в мир ни гадит – ей не засрать мир.

106.

Стиль мой ― стиль воплей изгнанных ценностей.

107.

Страны, где мы живём. Есть страны, где неприлично быть почитаемым, значимым. Потому-то Исайя бегал обросший, голый по городу. Потому-то Христос и пропал в своих. Потому-то Антоний скрылся в пустыню, а Симеон, что Столпник, тридцать семь лет вис в небе… Может, есть страны, где неприлично быть вообще.

108.

В крик нравственно-моралистский рупор вслед за хозяйкой – ханжеской властью! Вышли запреты на обнажённость. Пятна цензуры – на аморальной-де части мира. Свинским туманом «дум об устоях» и о духовных якобы «скрепах» крыты Скотт, Фидий и Достоевский, также Булгаков etc. Это принято «взлётом духа», «нравственных принципов» и «высоких чаяний», вдруг достигнутых наконец в России.

Ханжеской этой подлой ментальностью правят мерзости, ей присущие: страсть к наживе, чёрная зависть, злоба к свободному, безответственность, властолюбие, алчность, наглость, развратность, лживость с холуйством и ограниченность. Строят общество, где фальшивое свято, Божие гадко. Вот и выходит: властные – нравственны, Достоевский и Фидий – аморалисты; и вместо Бога – Дума Святая с Роснравнадзором… Гон на гигантов правящих гномов.

109.

Тёсаный разумом. Человек не имеет свойств быстроты и хватки, как у животных. Значит, выходит, он не имел их? Универсальному существу – точней, человеку – впору все свойства, что и доказывают спортсмены. Мы растеряли их, как и многое: прозорливое зрение, остроту обоняния, сверхчувствительную тактильность и крепость мускулов. У зверей между ними и миром нет медиатора; их сцепление с миром действенней, непосредственней. А у нас между нами и экстернальным вклинился разум; прежде чем внешнее впустят внутрь наших «личностей», он фильтрует перцепты; мы же бездействуем в ожидании санкций. Так суждено нам: после сжирания плода знания зла с добром прежде делать оценки, далее – действовать (а возможно, не действовать). Пока разум судил-рядил, свойства прочие гибли. Сам человек, де-факто, и в самоё себе, и в мире стёр очень многое как ненужное. Род людской – плод лимитов, ограничений, норм, рамок, вето, и он лавирует между Сциллой «кошерного» и Харибдой «запретного», – чтоб творить механизмы, что покорят его и добьют в щелях, в кои он утолкал себя.

110.

Человек распался, как и постиг буддизм. В целом, нет его. Что есть? Женщины и мужчины, лётчики, воры, няни, банкиры, блогеры, думцы. Есть только функции, человека же нет. Плюс хамы есть и пророки, хваты и трусы… Трусы особенно… Этих много, – тех, кто, страшась свобод, холит разум, кой озабочен только себя хранить.

111.

Аллегория

Мчи, мой котик, беги

в воле четырёхлапой!

Дни твои недолги:

солнце спешит на запад.

Мчи по вешней траве

вперегонки с судьбою!

«Ё» идёт после «е» —

рок идёт за тобою.

Светел радужный луг,

солнце сияет лихо!

Но, замыкая круг,

радость уходит тихо…

А пока хвост – трубой!

Цапки-царапки востры!

Котик занят игрой,

мир его – райский остров.

112.

Частное в общем. Будь уникален, неповторим в сём мире, дабы дать новое. А «возвысишься», как лжёт этика, над своей единичностью ради общего – станешь «некаким». Пробытуешь «моральную», «образцовую» жизнь, – приметную, может, и с госнаградами, – но останешься «человеком вообще», ничтожеством, лишним Богу и дьяволу, про каких известно: незаменимых нет. Рождённый с личностным голосом, ты впихнул его в хор, величащий пошлых идолов.

113.

Путь в элиту. Впал мне Иаков, самокопательный патриарх, похитивший первородство, с «Некто» боровшийся и Его, это «Некто», рекшее, что Оно, дескать, Бог, поправший, так что в итоге «Некто» признало: коль сладил с Богом – с людством тем паче. Важно не то отнюдь, что народ иудейский выкрал-де первенство. Мне не смачные древности суть важны, а довод, что, бросив Бога, выиграть можно. Это лицензия на бой с совестью, либо зряшной, либо чрезмерной мне (чересчур-де Его, моралиста Бога, в виде нотаций и поучений). Надо подвинуть Бога, дабы стать избранным.

114.

Литература как инстаграм? Чем дальше, тем я уверенней в мутной жалкой моллюсковой лит. возне вокруг.

115.

Большинство афоризмов дышат не истиной, а цинизмом, пошлостью, чванством, плюс самомнением, эгоизмом и остальным подобным.

116.

Чтó это: шапкой из снега каждой зимою, либо встающее из трав летом с зонтиком кровли от непогоды, с óкулами смотреть вокруг, то есть с окнами, и с видом рта как входом? Что торжествует, если в нём в ливень прячутся мошки, в холод – полёвки или в зной – жабы? Что счáстливо, если в нём – я? Вхожу в него – и от эмоций он весь светится. Что это? Дом. Бог не творил его – напротив, мнил стеснить нас, обездолить. Безуспешно! Дом нас спас от Божьей кары, стал для нас прибежищем, где мы свыкались с бытием без Бога. Можно бросить дом, сжечь и продать его – но с тем чтоб сразу жаждать новый… Как и с чего бы стены, окна, печь с трубой, что из земли уходит в крышу, потолок и пол – животворят, лелеют дух, вдобавок придают энергию, упрочивают в замыслах и сохраняют лучшее, что я в нём, в доме, пережил? И отчего, обратно, дом жив мной? Ведь я дом чувствую, когда мы врозь и он стоит пустой, тень рая, в хмари августа, под майской моросью и под февральской вьюгой?.. Где-то стукнуло… Что, филин? мыши? зайцы?.. Дом, вобрав нас, вздел флаг радости, сзывая в гости всех вокруг. Он не провидит и не верит в эйфории, что будет вновь один. Кровь в жилах камня остановится, и радость сникнет. Он нас любит непомерно, – но он только дом наездов, кой сначала согревают, чтоб выстуживать, переполняют, чтоб опустошить, и холят, чтоб забросить. Он – место встречи, скорой разлуки, краткого счастья, комканых празднеств, горькой надежды, сирой приязни и безответной, скорбной любви… Я встал к стене, сплошь влажной. Конденсат? плод сред: кирпичной, стылой, и воздушной, гретой печкой? Нет, совсем не конденсат, а слёзы. Отчий дом плачет.

117.

Он вывез девушку из таджикского кишлака Нармахо и демонстрировал, как она, гружёная, волоклась за ним как носильщица, а когда обращался к ней, она падала ниц прилюдно. Он называл это всё – «театр».

Факт делает вклад в теорию, что наш мир – мужской по сути; Ж в нём – прислуга. Женское тело, женские мысли – следствие умыслов относительно женского. Но и женская самоё «природа» – дело идеи. Женское и мужское – не биология, а искусственный акт. Отсюда, патриархат превратен. Пол-человечества стало вроде обёртки члена. Время разрушить пол, о чём Павел рек, что, как будто бы, здесь вся «тайна» (Еф. 5, 32).

Мир – сексуален (т. е. делён на пóлы). Рай – эротичен.

118.

Про эволюцию и другое. Есть «корточкисты» – те, кто справляет нужды на корточках (Лао Шэ). «Приседающие» – используют стульчаки. Последние могут к вам не приехать, если нет стульчака. Не вы интересны (или не столь важны), а условия отправления нужд, в чём явный прогресс «разумного» homo sapiens.

119.

Он признался в любви любимой, что с ним рассталась. Впредь он боялся слов о любви. Слова перестали что-либо значить.

120.

Мёртвый живой. Понял, чтó я искал всю жизнь, почему чужд миру. Я жил в России «социализма», а это значило, что я должен был помнить перечень всех вождей и съездов с их «историческими программами», плакать, вспомнив о Ленине, славить день Октября на праздниках. Я был должен вести себя скромно и представляться в скромной одежде (раз декан отчитал дам-прéподов за причёску вкупе за брюки в брючном костюме), стричься стандартно, мыслить «идейно». Плюс гнёт семейный. «Добрый» отец мог вдруг оскорбить меня. Я отвык отдаваться радостным чувствам, зная, что кто являет как бы любовь к тебе – через час тебя бьёт, а лозунги, что-де «самое дорогое есть человек» – фальшивые. Потому я искал всю жизнь лишь свобод, хоть кажется, что разыскивал знаний. Но я искал их, чтоб знать свободу – мыслей, чувств, плоти… Понят я не был. Люди боятся вольной свободы, вник Достоевский. Людям дай сытость дрёмных условий. С этими целями создан бог морали, кой гарантирует тишь да гладь вплоть до глянцевых ликов либо надгробья их хризолита. Но ― есть Живой Бог, странный. Бог Этот требует беспокойств, мук, тягот, дерзостных дел. Он от нас ото всех ждёт чуда. Жить с Этим Богом – жить в вечных войнах с миром, с родными да и с собою. Но я искал всю жизнь вот такого Бога – Бога Живого. Бог Этот значит: всё-всё возможно. (Чужд я живущим, ибо был должен сгинуть в утробе; се был план Бога. С той поры наблюдаю мир издалёка, из эмпиреев, ибо для Бога я жив условно, вне Его воли. Телом я здесь – душой я давно in aliis mundi).

121.

Только дурь без конца и без кра… В Тульской области, город Флавск, на двадцатом году реформ рынок города опустел. Торговцам был установлен сбор за любой метр почвы под их товары. Меленький бизнес в день заработал пару тысчонок – их и отдай за сбор. Рынок пал в подтверждение, что у нас время власти наглой, циничной и неумелой, плюс в доказательство новых порций глумления в добавление к «ваучеру» как твоей «личной доли в нац. достоянии», обернувшейся воздухом, да к раздаче крестьянам бывших колхозов псевдо-наделов, также к Платошкину, обвинившему власть и севшему.

Строй сатрапов и черни, радой подачкам.

122.

Ясность неясного. Привела чему к путному здравомыслая ясная схоластическая традиция вплоть до Маркса, всё объяснявшая, предлагавшая догмы, чёткие, точные, ладно строгой науке? Коль привела – к ужасным, часто поставленным на конвейер казням конфессий, классов и наций, к прессингу жизни. Ведь под любой такой здравой догмой – рваческий интерес.