Идефикции

Рассудок и жизнь – противники.

Здравомыслы не ищут «самого важного», что за мглой очевидностей. Это ищут безумцы: ницше, чжуанцзы и диогены. Их говор смутен, что объяснимо: как дать неясное? Всё поэтому в них фершробен, странно, безмерно, феноменально; всё в них обратное, не как в разуме. В них известные дважды два – солома, зло в них – как благо, ну, а чтó есть – отсутствует, а имеется, чтó немыслимо.

По пословице: верь глазам своим, – редко кто соглашается в здравой памяти и рассудке выйти из яви в области смутного: дескать, там всё ненужное, то, что пройдено в мифах и взято в скобки ради забвения. Но приходит миг – и мы все туда следуем, в это смутное. И находим: в смутном нет ужасов, да и тьмы нет. Там как раз – главное, что гнела и что прятала ясность точных наук, власть правил, стадных понятий и респектабельных постулатов. Вдруг понимаешь горькую просьбу св. Терезы: «Мук мне, о, Господи, или гибели!»

123.

Почему Бог дал мудрость лишь размножаться, мудростью же любить – обнёс? Как сделано, что «сей мир» стал ужасом, где отец и мать погребают чадо? Нам за Адама месть? Первородный-де грех? Бог правит нас? Но Он может воскликнуть: БУДЬ! – и немедленно зло исчезнет. Или Он бросил нас, вникших в «зло» с «добром»? Чаша полнится… Бог, пребудь со мной! Но, быть может, Ты не рассчитывал на нас всех, Бог «избранных», похваляются иудеи? И наши беды вдруг – к счастью избранным?

124.

Ницше возвысил нас «волей к власти», дабы подставить «вечному возвращению».

125.

Я – юродивый, мыслящий, делающий некстати. Мой вид тревожит: я не могу скрыть боли от восприятия «сего мира» как буффонады. Я в изумлении, что все бьются за вздор и счастливы, что желают никчёмного: славы, благ и комфорта. Взять хоть культуру, столь вознесённую и почтённую в массах в качестве высших дел человека, – сколь ни пытался, но я не мог читать Мережковского с его играми в мудрость, сходно Монтеня и им подобных, занятых умствием вместо жизни. Так и «Кармен» Бизе отдаёт мне пошлостью, а «святой» Рафаэль – гламуром. Блеск сих кумиров тускл и неверен, и, несмотря на талант их, это профаны и продуценты броских трюизмов и парадоксов пошлого вкуса. Тот, кто считает рухлядь культуры высшею ценностью и кто видит покров, не сущность, – истин не скажет. Коль Мережковский (нынче вот Веллер, может, случайно?) отождествляет Кунцзы и Лаоцзы, то единственный вывод: в них пыл учить мир, критиковать его, с тем чтоб слыть в нём экспертами. Я не мог принять сих «духовных» вшей с их банальностью и не мог таить к ним брезгливости. Я всегда искал, чтó за видимым, шёл за рамки. Мне образцом был столпник, кой сорок лет вис в небе над ойкуменой, или Плоти́н-философ, кой пел Единое, или Ницше, ищущий Истину. Ведь ничто в «сём миру» не стóит, дабы ценить его, и всё следует сжечь для горнего, куда надо стремиться, мыслил я. Но – ошибся.

По христианству, род людской сам себя не спасёт, увы, а спасёт его Бог. Поэтому люди подличают, паскудят, жрут, пьют и гадствуют, серут в высшее, полагая: дастся само-де. То есть, выходит, я юрод дважды: перед людьми юрод, ибо ставлю их низко, и перед Богом, ибо стремлюсь к Тому, Кто меня в Свой час Сам возьмёт.

126.

Доказательство Божьего бытия. «Маяк», что из радиостанции стал потатчиком пошлым вкусам, в лад новым «рыночным»-де запросам (хочет народ что проще, бахов не хочет; «выше колена ниже пупка дырка такая влезет рука ха-ха это что друзья?», – вот какие шарады на «Маяке» обыденны), так по этому «Маяку» ведущая, в стиле штатовской Опры, что-то чирикала, вдруг сказала: «Пара нот музыки». И пошла смесь грома, стуков да выкриков.

Что есть музыка: балаган, фиглярство или же изгнанный на задворки Моцарт? Вот вопрос.

Дальше: что человек? Этичнее: кто есть более человек: фан шума или фан Моцарта? Оба суть человеки? Может. Но, разумеется, у них разные музыки, вкусы, принципы, сообразно и сущность. Ищем пришельцев? – вот, они рядом! Нет в мире более непохожего друг на друга, чем индивиды. А отчего так – выяснил Дарвин.

Прежде считали: люди от Бога. Но! вдруг наука, мать точных знаний, в Дарвине вызнала, что имела быть эволюция: от сгущений белка, этапно, через мартышек, сладился homo, homo разумный. Что ж, довод весок. Массовый разум, любящий логику, нас повёл взахлёб от приматов. И, коль заводят речи о Боге как о Творце, вмиг массовый образованный, окультуренный мозг ехидствует. Ибо ведает: всё от длительной эволюции от простого к сложному и от низшего к высшему. Мы пошли от макаки. Так людство мыслит.

И на здоровье! Жили бы мирно дети макаки с теми, кто дети Господа Бога.

Нет. Парадокс как раз, что народ макак воспрепятствовал прочим в горнем наследстве; вроде бы знает, что «Бога нет» по логике и что тот, кто Богов, как бы лукавит. Но, видно, нечто у обезьяньих чад чует разницу и, забывши про Дарвина и диктат науки, мыслит зазорным быть в обезьянах, но в то же время опровергает Божий ген в прочих.

Се доказательство экзистенции Божией в том числе. Коль о Нём, в пику многим наукам, есть соблазн, то Бог – есть.

127.

У женщины пять детей, и они, как все дети, универсальны и абсолютны; в них все потенции, все пути и могущества. Дети ангелы, но в делах неловки, как и все дети. Да и зачем им? В ком совершенство и абсолютность – тем делать что-либо нет нужды. Разве ангелам нужно свидетельствовать свой статус? Дети, короче, были феноменом, обнимающим все возможности; но с годами стали конкретными: та – типичная менеджер по торговле зерном, тот – доктор, тот – полицейский, этот – водитель. Из абсолютных, универсальных стали конкретны, определённы, мастеровиты и – ограниченны. Но на что разменяли универсальность и абсолютность бывшие ангелы? На устроенность? На комфорт под солнцем? Факт показательный, и весьма.

128.

Из памяти. «Было так – стало так…» Цитата. Смысл её мучает. В общем, некий Иван Ильич жил себе, ел, спал с дамами, рос карьерно и, заболев, скончался.

Вот и со мной: был молод, а нынче нет; здоров был, а нынче хворый; рад был, днесь плачу. Се наша участь. Жизнь гаснет в скорбях. Все это знают, но утешают тех, кто близ смерти: дескать, надейся, станет получше… Нет. Будет хуже – хуже для всех. Смерть всех возьмёт непременно, и первый клич её – в первом в жизни несчастье, что к нам приходит. Кличам же несть числа. Беды травят жизнь, чтоб без мук сожалений, даже с охотой, мы её отдали.

«Было так – стало так»… Строй мира. Необходимость.

Пусть жизнь не истина, а бурлеск иллюзий, есть в ней есть моменты, что стоят вечности и мечты жить вечно. Но – не получится. Всё закончится. «Было так – стало так»… Уйдёшь с тебе дорогим навечно.

129.

Принят стандарт: М «трахает», а Ж терпит. Акт, мол, естественный, и должно быть как есть. Ссылаются на природу, которая у корыстного прагматичного мозга пестунья зла.

Когда Фрейд исследовал сексуальность как установку в целях господства, социум, одобряя концепты о «сублимации», «вытеснениях», «полиморфных», дескать, «перверсиях», «подсознании», «эго», «прегенитальности», резко выступил против мыслей о сексуальном антагонизме как предумышленном, как основе устоев власти вообще. Тенденция приводить всё к промежности озаботила нравственность. Заподозрили, что Фрейд в старости (бес в ребро) впал в разврат.

Вершит, созидает – разум, мнит человечество. Созидает культуру, цивилизацию. Секс, с Адама и Евы, служит познанию зла с добром – скреп разума. Оттого постфрейдизм сбивал сексуальный пафос, выпятив социальные основания. Юнг, в аспекте непадкого на «клубничку» критика, стал вдруг бóльший спец сексуального.

Раз, в беседе про Фрейда, некто настаивал, что ему ближе Юнг, отвергший власть эроса в социальном развитии. Юнг решил: миром правит не эрос, но «коллективное бессознательное», «архетипы». Спросим же Юнга и с ним согласных, сделавших эрос лишь проходным двором в область вящего разума и этических прелестей: «коллектив», носитель-де «бессознательного», с гор рухнул или с небес упал? Он не чадо Евы с Адамом? Секс был в начале и все проблемы суть сексуальны прежде всего, лишь позже эти проблемы нравственны, политичны и социальны. Вывод: пока нас не было, «архетипов» в нас, образцов «вневременных априорных форм», не предвиделось. Предоставят нам «архетипы» – Ева с Адамом, их отношения, сексуальный (бинарный, на оппозициях) взгляд на мир вокруг… Если только Карл Юнг не внук макаки4.

130.

Мысль Баопу-цзы. Бедствуя, я разделил жизнь с внешним, что вокруг. Я вник: последнее – не первое; они различное: здесь власть, порядок, в воздух чепчики, законы, иерархия и «дважды два четыре», хоть умри, – там прихоть, пакость, дурь, безóбразность, а дважды два – суп с клёцками, а то аэростат. Но где жизнь застит внешнее – как бы реальное, что в них единое и как туда и вспять, из жизни в данность (в явь, в реальность, в быт) ходить; что истинней – тут сложности. Как просто быть безличным, думая: ничто вовне, я где-то там в Гиперборее исполин. Здесь нуль – я гений в истине. Как просто быть безликим, коль не знать, где внешнее, где жизнь и чтó существенней.

131.

Явно, внемыслие выше разума. «Остановка ума» – верх знания. Ведь «могýщий в пиковом смысле, – Ницше заметил, – то есть творящий, ― вроде незнающих, а научным открытиям, как у Дарвина, даже в пользу их узость, сухость, рачительность». Философии начались от сомнения, недовольства порядками и трактовками мира, сколько их ни было. Это значило философскую фронду вплоть до безумия. Плюс внесмыслие есть путь к новому.

132.

Демократия лижет зад массам, что платят деньги. Массам потворствуя, демократия суживает, стесняет, гонит высокое, дерзновенное, так что жаждешь тирана, мощи какого были бы профильны не наклонности подданных, но великое. Автократии Сталина оказались под стать Пастернак, Эйзенштейн и Бахти́н. Демократии нынешней соответствуют воры, пьянь, скоморохи, теле-философы, плуты, свитские маршалы, кино-пошлости и вульгарные кустари искусства.

133.

Страшный грех – геноцид. Прощается он со временем? Или: можно его прощать? Нет, мнят евреи. Ловят нацистов и убивают их. Геноцид, по их мнению, вне границ сроков давности. Тем не менее, справедливости ради, следует филисти́млянам, асореям и енакимам, также хеттеям, иевусеям и хананеям (и ферезеям тож), истреблённым евреями, обвинить их в подобном же. Геноцид сроков давности не имеет. Фактов же масса, тем паче истинных и бесспорных, ибо все вписаны в Книгу книг – в непреложнейший текст её (Втор. 12, 2-3; Втор. 13, 15-17; Втор. 20, 16-17; 1 Цар. 27, 9; Числ. 31, 7; Ис. 11, 10-11 и пр.).

134.

Эротические рефлексии. Грёзы секса!.. В общем, секс прост: вход, фрикция и релакс. Естественно, можно тешиться, что проник, скажем, в доктора фил. наук, в ведущую ОРТ, в бомжиху там, в космонавтку. Можно похвастать: «Ой, я актрису @х!!» Так и женщина может тешиться, что в ней фаллос член-корра, или полковника ФСБ, банкира… «вау, меня САМ @х!!», – тешиться, но понять вдруг, что в тебя втиснулись вылить семя. Весь антураж вокруг – дабы спрятать, как юзают для мужского, в целях мужского, райскую Жизнь, что в женщине. Так, в «Красотках», в фильме о «бимбо», девках-охотницах на мужчин, советуют, чтó носить и как действовать (типа всем рулит женское), но молчат, что играть предстоит по правилам, то есть в русле мужских директив о женском. Что же в тех правилах? Иерархия, по какой единственной в своём роде, неповторимейшей, надлежит занять миллиардное место. М есть система и иерархия. Сделай пластику, превращающую в модель с обложки, – и ты понравишься. Но какой ценой? Трансформацией в плагиат, увы. Вредно, пагубно, безобразно чтить модус мысли, что претворяет мир маскулинный, патриархатный мир! Исторический разум, в целом, мужской, истоки его – мужские. Ж-половине лучше не думать, лучше быть взбалмошной, безрассудной, шалой, капризной. И, коль такой быть трудно, даже опасно, в этом повинен лишь феминизм, уравнивающий Ж с М.

Женские культы сламывали мужское. Жрицы Инанны слыли «сакральными проститутками», ослаблявшими мозг в оргазмах. Женщина помнила, что она часть рая, сытившего и вбиравшего ВСЁ.

Ж лучше иметь в виду, что род избранных «сего мира», сильных, талантливых и богатых, то есть мужских по сути, будет презренным в самом конце времён, а род худших будет прославлен (сказано, что «последние станут первыми» (Лук. 9, 48). Банк Грэхэма опозорен (донорство спермы для выведения высшей расы); «фабрика гениев» обанкротилась: от продвинутых, гениальных М вышло мелкое.

Предпочтение лучшего значит выбор мужского патриархатного «сего мира», или, иначе, прежней реальности. Выбор худшего значит выбор эдемского, или женского. В мире худшее – в Боге лучшее.

Нужно помнить: корень отдельных-де, независимых наших тел – эдем. Лишь помнить об этом есть форма битвы, в коей мы на мужских полях либо женских.

В день торжеств бонапартов с ними мужской строй. Но на Голгофе с Христом – лишь женское.

135.

Удручающий опыт. Слышал, у старцев «пух за ушами». Следовал вывод, что за ушами у седовласых якобы пух растёт… В реальности там не пух растёт, а там пух от верчений старого некто на изголовье из-за бессонниц.

Горькие знания.

136.

Вне сомнения, что «блаженны нищие духом», им и бессмертие. Вне сомнения, много знать не нужно; вся мудрость мира – ложь перед Богом. Но, если сталось, что нас учили и набрались мы «мудрости», что на деле не мудрость, как нам избыть её? Канты, энгельсы, юнги, лейбницы, их идеи – гиды к спасению, полагали мы. А они всего-навсего вожаки иллюзий, сквозь чащу коих следуем вспять, в Эдем.

137.

«Философствовать – прозирать дно разума и мыслительных бездн». Ф. Ницше.

138.

Славный Спиноза мнил, что его образ мыслей истинен, ибо строится алгеброй, по научному методу, значит он и людей трактует, словно квадраты, то есть бесспорно. Кто спорит с алгеброй? Безупречные, мнил Спиноза, как математика, его выводы истинны.

По Шестову же, философии быть не впрок научной, лучше быть сумасшедшей. Он, вслед за Богом, верил, что философия начинается, где закончен разум. Стало быть, все научные мнения, значит РАН-ские тоже, не философия.

Философия – вещь о «самом значительном», полагал Плоти́н, чего школьный, сáмотный, догматический, конъюнктурный, честолюбивый разум член-корров, полный земным, не ищет.

Важно знать, чтó за гранями жизни, – там, где ничто, лжёт алгебра, а на деле – где нужное. Смерть – исходное алгебры и её дериват, к примеру. Позитивисты, – круг поверяющих мысли алгеброй, – бодро шутят, что, дескать, в «сём миру» правомернее промышлять земным, вещественным, ну а там, «за гробом», если там есть вообще хоть что-то, срок придёт промышлять «загробным»… Было б так! Человек – отпрыск двух миров одноврéменно: земногорная сущность. Многим сполна земного. Мне его мало, как и Плоти́ну. Мне изнурительно, душно, маетно и в степных просторах. Мы несвободны, если обходимся бытием; свободны, если идём к Инакому. Философия быть должна безумной и трансцендировать в непостижное. Там любой, чей ментал не увяз в земном, сыщет яви насущные и живые, вечные, как сыскал их Данте, – в том сыскал, чего как бы и нет, но что стало действительным навсегда.

139.

Незнание. Нравится вид горящих трав с той поры, как некогда на Востоке видел пожарища, меркнущие близ вод. Я всматривался в их зеркало, я хотел понять, чтó застыл огонь, почему он смиряется на границе влаги. Видел же я там – себя. Я понял, что отражение позволяет видеть себя, что важно. Также я понял: если пал умирал у вод – отражаться вредно, даже фатально. То есть познание как рефлексия бытия есть смерть? Незнание живоносно?

140.

Всё, всё не так! Весной даже в мрачных тёмных оврагах надо бы таять грязным сугробам, полю – быть в гривах высохших трав, не больше. Так и случилось. Но под немеющей голой липой прянул вдруг Цвет – как радостный смех над сроками, над законом природы и страхом братьев, что ожидали тёплого мая цвесть безопасно. Ночью Цвет умер в инистом рубище. Но во мне он поверг закон доказательством: Жизнь сильней закона. «Как это так?» – гадал я, долго и тщетно. Бог значит чудо, вдруг я подумал, – то есть безумие. Ибо всё в миру, что вовне закона, что восторгает нас и живит, – безумно.

Честь ему!

141.

Стиль Катулла

Маня, лучшая из женщин,

ты куда бежать решила?

От любви ведь не спасёшься,

Купидон тебя настигнет.

Он власы твои расчешет

для достойнейшего мужа

и стыдливого румянца

на щеках твоих добавит;

изваяет твои перси,

словно две луканских розы,

и пленительное лоно

возожжёт огнём желаний.

Застучит безумно сердце,

ритм дыхания собьётся,

и падёшь в мои объятья

ты подрубленной лозою…

Убежать весной решила

от любви глупышка Маня.

Посмотрите и посмейтесь

над такой её уловкой!

142.

Чрезмерная масса кошки, сравнительно с массой жертвы, есть компенсация за подрыв инстинкта в пользу приятельства с человеком. Львам предстоит зверьё, скажем, равной, чаще же большей массы да и опасности: вепри, буйволы, аллигаторы. А вот кошкам, что на порядок больше добычи, – малые мышки. Ярость их одомашнилась, сведшись к хобби. Горе бездомным брошенным кошкам: им – возрождать инстинкт в поколении, между тем как терялся он, знаем, эрами.

143.

Всё должно быть не так. Попавшей на кухню птичке зря было биться в пыльные стёкла, пискать от ужаса. Ей не стоило мнить, в лад «struggle for existence» Дарвина, что я съем её, а поэтому нужно вырваться.

С убеждённостью в нескончаемой «bellum omnium contra omnes» надо расстаться. Птичка должна была дать мне выпустить её в небо… Сходно и мне бы вовсе не видеть зла, где оно, часто думал я, ждёт меня, но пойти навстречу, чтоб оказалось, что зло отсутствует, – есть «добро зелó» Бога, высшего в мудрости. Но как я не пошёл открыто к принятому мною злом – так птичка, глупая птичка, бьётся о стёкла. Ибо рай кончился и идёт война всех со всем, та самая bellum omnium contra omnes.

144.

Этимология слова «этика» – «место общего пребывания» (или «общее место»). Мы живём в этике, в «общем месте», ну, а отсюда роль «общих мест» в культуре. Общее – это то, с чем ладит либо что делает (практикует) всемство, то, что понятно всем, большинству. В пример сказать, я смеюсь, где другим смешно, и я плачу, где плачет каждый. Всякие книги, кроме книг гениев, создаются из общих мест, потому-то понятны стадному мозгу и интересны. «Вау, пишет правду!» – думают массы, встретив образчик собственных вкусов, правил, масштабов. Им наплевать на факт, что расхожее смрадно, грязно, вульгарно.

Я чую фетор быдлокультуры и корифеев этой культуры. Мне тошнотворно «общее место» – то, что понятно для всех и ясно; ведь раз понятно, сверх того ясно, что же внимать ему? Ибо общее – спать, жрать, срать, pardon. И когда врут: круто! – знаю: не круто; неинтересно, плоско, банально, что бы там ни было; винегрет общих мест про шашни, деньги, карьеры, бизнес, бандитов, про благородство, честь, добродетель и героизм в законе – гнусные подвиги, когда доблестный вохра, ради дел партии плюс заскоков морали, бьёт в ухо узника или в фэнтези супер-тёлка «мочит» спецназовцев.

Это было. Было и есть, терзаюсь я – и жду гения, кто приходит и говорит: очнитесь! мир, он иной совсем! вы в плену симуляции и надуманных ценностей; вы гниёте, вы гибнете!

Пошлость «общих мест» царствует. Даже опусы гениев на все сто из расхожего и лишь случаем дарят дух Олимпа, где нам быть дóлжно. Ведь неспроста Платон, маясь в сумраке «общих мест», придумал мир из идей и взнёс его выше неба, вслед за чем вышел сам к богам. Честь ярым!

145.

Общее (вроде этики и морали), – «обще-», так сказать, «человеческое», – дурно, знал Данилевский. Целить быть «нравственным», т. е. быть «человеком вообще», твердил он, значит равнять себя с общим местом, с серостью и отсутствием личности.

146.

Дабы стать частью сущего, надо стать, кто ты есть, чем рождён ты был до того, как впал в этику «общих мест», потеряв свои личные самобытные свойства.

147.

Вкусы вне споров, мнит 100% рода людского с ветреным ханжеством ― и вдруг скопом, громкоголосно любит банальных пошлых паяцев, пошлых витиев, пошлых учёных. Вкусы вне споров.

148.

В 70-х славилась «деревенская», дескать, «проза», что упивалась сельскими нравами. Урбаноидность мнилась фальшью, – но вот деревня…

Книксен деревне (либо же городу) есть, практически, упивание первородным грехом как первым «антропогенным», так сказать, действом, дрейфом от истин.

Да, от peccatum originale – нравы и «лады» славной деревни, с виду сусальные, тем не менее страшные. Ведь недаром прибыл Христос, поверивший, что безумная речь Его обратит людей от их «ладности». Люди взяли в ней, что подходит их мерзостям, остальное же слушают сотни лет и зевают вбок: эка, милый мой, выдумал… Коль спросить, чтó сказал Христос, приведут «не убий», «не кради» и далее. Про «блаженны нищие духом», «лилии кольми паче», «ýшки игольные» для крёзов редко кто вспомнит; сходно не вспомнят про «возлюбите». Это ведь сразу, – сказочным образом, сверхъестественно, – возникает иной мир, где президенты, деньги и статусы, церкви, подвиги и другой вздор валятся к дьяволу, дабы нам впасть в Бога.

149.

Снятся богини, сочные груди, крепкие бёдра; всё это солнечно, усладительно, в изобилии…

Это всё прошагало вроде как вскользь меня. Мне, как всем, вольность, радость, нега, восторги мерялись дозами. Оттого и тоска по снам с их роскошеством. Оттого и претит «сей мир», где я был проведён судьбой, обещавшей избыток, но давшей толику, плюс где люди и сам я – марионетки при кукловоде, скаредном, алчном. Вот зачем я ищу исток, что сверстал нас в вещь.

150.

Пошлократия. Опыт черпают всюду, кроме своих мозгов, – так проще. Правда, случается впасть в условия личных кризисов, и тогда неухоженный, ржавый, погнутый агрегат ментала делает ход-другой. Как правило, мозг почти не используют. Из источников знаний в лидерах что? Естественно, телевиденье, что внушает нам сведенья под стать спросу, – кой, в идеале, ясельный уровень от «Дом-3» и от «Comody-club», где пóшло, дабы купили. Скажете, что так было всегда и что люди мыслят с трудом? Едва ли. Прежде мы были чаще с природой, но и с собою, к нам долетал глас Божий. Коммуникации современности ― точно рог изобилия из нелепиц, что погребли нас. То есть, TV как виновно будто бы?

Но, возможно, вы правы? И, может, массовый тип действительно мыслит мало, праздно, поверхностно? В этом случае он сквернит чин Рода Людского и подлежит суду как изверг. А ведь и правда: плоть мучить скверно, разум – почётно? В общем, филистер (или двуногое с мозгом тли) позорен. Топчущий разум должен быть истреблён… Жестоко? Вовсе нет. Это битва за Жизнь, за честь Человека, за Его статус. Косная масса лезет в стан мыслящих, сеет пошлые вкусы, ГОСТы креветочных, заявляет претензии, оскверняет храм духа вздорными мемами. Сколько бисера вмято свиньями в грязь намеренно! Этот как бы весёлый, бодрый и модный, очень общительный и бесхитростный сброд, опустивший в кал СМИ, всё TV и ru.нетность, груб и воинствен. Он увлекает мир в свой тупизм. Сократа чернь побивала – чтоб не глушил, наверно, треск их банальных плоских умов гром мысли, равной богам… «Ленивы», «нелюбопытны», – ёмко о плебсе выложил Пушкин. Практика СМИ в настоящее время есть лития по нации, скисшей в фальши. Высшее стёрто, низкое царствует. Как моменты нео-фашизма в моде в Израиле среди тинов – сходно в России взрос для неё палач. Он – пошлость.

151.

Коль человек унижен, сплющен в нуль горем, и коль земная его жизнь смята, втоптана в грязь, он волен, злясь на рок, объявить триумф вне реальности – в метафизике. Да, он волен надеяться на великую жизнь в инаком. В этом честь бóльшая, чем у «Übermensch» Ницше, кесарей лишь земной судьбы.

152.

В русском климате нет границ, что и делает русскость… Но, может, стоит верить иному: русскость правит природой? Шварц писал, что глобальная жизнь в силах внутренней волей строить порядок. Нет имманентных бедствий природы, но – человек извратил мир.

153.

Про алогичность. Разум – не только логика, громоздящая алгеброидный мир, диктующий, что любому суждению нужно строго логически выводиться из прежних в силу причинно-следственных связей и установленных неких догм, – взять, тождества исключённого третьего.

Вправду, логика – свойство разума. Асмус (сов. академик от философии) насказал про роль логики семь томов. Мир истинно создан логикой (отчего и мытарится). Но давным-давно исковерканный разум наш жил не логикой. Он имел два крыла: анáмнезис помнил время, когда человек был с Богом и ведал истину как среду обитания, ведь анáмнезис по Платону – память о Сущем; ну, а второе крыло – фантазия, вырывавшая, как анáмнезис, нас из нашей всегда себе равной, ясной и чёткой, мёртвой среды к возвышенным Божьим пажитям. Но наш разум признал их фикцией. Он, стремясь к простоте, к возможности объяснить всё, дать всё понятно, трусил бесформенных алогичных образов от анáмнезиса с фантазией. Он, страшась высот, где терял себя, приземлился; с тех пор и ползает от одной плоской вещности до подобной ей, спёрт причинно-следственным нюхом и в убеждении, что сие пресмыкательство ― безусловная данность, где власть не мифов, а «дважды два четыре», и где «анамнез», а не «анáмнезис» и иные чуда.