Идефикции

154.

«Будьте как дети», – Бог предложил, тая, что отнюдь не рассчитывал на взрослеющих, на побочный продукт от детства… Знал Адам, что гоним не за грех, но, выросши, перестал быть малым, коему рай? И вправду, детство есть рай. А взрослость – сирое угасание.

155.

На «великую смерть», ха-ха! Что за радость несла F быдлу, если ор длится и после смерти, как по Диане принца Уэльского? Тайна в бёдрах, что разводила в клипах блестящая? Два несхожих есть человечества: это – сводит в гроб моцартов, истомив их прежде в нужде; то, рыдая над пошлостью, – строит ей мавзолеи.

156.

«Мир не достоин слёзок ребёнка», Ф. Достоевский. Благо, наверно, вымереть в детстве. Зря толстоевские о «слезинках» детей. Вдруг добр как раз, кто казнит их в малости; чик – и ребёнок в раю без скорбей завтрашней жизни.

157.

Женщины вышли. Сплошь – псевдо-женщины…

Даша всё мне прощала, даже когда я шкодил с лáтексной куклой, чтоб она вникла, что – без неё могу. Я постиг сущность женщины и что истинный человек – за рамками Ж и М, а секс, что врождённый-де, но довольный латексной куклой, не первозданен. Вник я в фальшь общества, что воздвиглось на смыслах, да и вообще в фальшь мира, то есть в искусственность. Понял я, что апатия к женщине – знак спасения… но его-то я не хочу, потому что я М, самец, и «сей мир», дуальный и половой, – мой, мой насквозь! Стопроцентно и полностью! Мир естественный, как он был в раю, чужд мне. Я радикально за статус кво, друзья, ибо труд Адама близок к успеху.

С Дашей покончено? ― нет, но с ЖЕНЩИНОЙ: с тем «кривым», «злым», «стихийным», что славил Ницше, – что, всё же, сдохло. Женское мёртво. Доуравнялось в правах до члена! И слава Богу. Умерло, с чем М бился и чем он вскармливался, чем мучился, как великим грехом своим.

Пол – в мозге, не в гениталиях. Коль в извилинах сгинет женское, то и в теле, – будь там хоть грудь до пят либо вульва с Тверь, – сгинет женщина. Лишь раздувшийся фаллос, ищущий, во что слить, считает, что, дескать, в юбке, длинноволосое и грудастое с ярко крашенной мордой, – женщина. Фиг, не женщина, а лишь клиторный М там: недо-мужчина… Пал соблазн! Что пленило нас первозданностью, в чём хранился древний эдем – иссякло. Да!! Плоть, – грудастая длинноногая плоть, – иссякла быть чисто женской, стала лишь рудиментом Ж. Я их жуть унижал, фальшивых. С фальшью не водятся. Пусть целуют им ручки, пусть ― но затем, чтоб в итоге их драть в хвост в гриву! Я презирал их. Я после браков стал презирать их, спрашивая: где женское, что пленило, влекло меня? Где оно? Не пространство меж ног влекло, но чудесное райское, о чём слов нет. Мысль о нём жгла как магма! дух его опьянял! касание восторгало!.. И – вдруг всё сгинуло. Сказка сверзилась в случку.

Доподражалась, тварь! Норовила сравняться с М? Взять хоть Дашу: сбацала интеллект себе (доктор неких наук , ха-ха!), – стала, типа, на уровень. А зачем? Дабы я от блестящей и образованной, шейпингóванной, модной, рáзвитой, стал блевать? Норовила быть всем: her и лошадь-де, her-де бык, her и баба-де и мужик? – нет, пенис в женском масштабе! Клитор.

Чудо пропало. Плач, Фридрих Ницше! Плачь, Игорь Олен!

158.

Наш мозг блокирован; весь завал эрудиции – в трёх процентиках у ворот остальных 97-ми закрытых. Это указка, что думать вредно? Много не думай, мол, – и задавленный оттеснённый высший инстинкт вернёт эдем, кой пока большинству означает Сочи, пьянки да праздность. Сила, сокрытая в спящем мозге, так переделает нашу физику, что зло станет добром, сгинут голод, зной, боль и прочее – и возникнут райские свойства.

159.

Впрямь: зачем философия? Сброд не мыслит не только сложно, но он не думает дальше мили. Сброд мыслит метрами, а не то вершками. Он – тварность мелких нано-масштабов. В нём нет перцепций к высям и далям. Он глух к Веласкесу, Ницше, Баху. Музыка сброда – Дима Бананов, книги – таблоид, а философия – это «Фейсбук».

О, вездесущий сброд! Тебя звать homo sapiens?

160.

«Голосующее животное»?

161.

Как ни дрючились мировые фихте, марксы, спинозы – не получилось. Мир погибает…

А и пошёл он! К чёрту философов, церковь, власть, олигархов, снобов, любителей макраме, бонз, клоунов, краснобаев, – этих особенно, – и все прочие маски. Ибо приспело время дерьма, друзья, ― жалких, косных, незначащих, лишних, пакостных, в ком нет «ценностей», созидающих, мол, «свет», «ясность», «разум», «добро».

Нет, дайте нам, чтó на дне наших «я», где мутно! Муть ищет выхода! Дай её как азы новаций! Дай распоследнюю, коренную скверну! Дай запредельнейший пофигизм и скотство! В rot всех и порознь!! Мы устроим такой отстой, что мир треснет по швам! Ждём хрень. Ждём мерзостность, коей сами пока не мыслим!

Муть мира падших, объединяйся!

162.

Горе и ужас, если не явится новый тип homo sapiens! Я уже мутант: я фиксирую панику «горних ангелов», «гад подводных», ад примечаю. И я сказать боюсь о последствиях, что нас ждут: вот сижу, квертю в ноуте, а ведь вижу, чем кончится и что зря сижу… Убежать бы! Вымереть проще, чем знать про ужасы, что грядут вот-вот!

163.

Я, сказали мне, умирал в утробе. «Спас» меня врач, преследовавший «добро», как водится меж людей; но этим он поломал план Бога, Кой данной жизни не предусматривал и поэтому не давал мне знаний и алгоритмов существования. Я родился без нужных в обществе качеств, вроде как зомби либо как рыба, вместо воды попавшая в спирт. Поэтому «сей мир» – чужд мне; я в нём беспомощен; каждый шаг мой в нём не туда… А дела людей меня ужасают, и я слежу за всем с точки зрения вечности. Я боюсь земного, помня инакое бытие, из какого Бог не пускал меня, так что «добрый» врач меня вовремя «спас», как думают.

164.

Нам нельзя быть меньше возможного.

165

Днесь эпоха так называемых IT-медиа новшеств. Всё это связано с электронными гаджетами, с мобильными, TV, радио, интернетом, льющим ток низкопробных качеств. В фильмах, в политике, в журналистике царствует lorem ipsum. Так что нигде не спастись от улиц, где воют морлоки, и «культурных» актов, шумно являющих нужды хордовых. Lorem ipsum настойчиво, выгибонисто, с хамской наглостью прёт в тебя. Остаётся пустыня – либо война. Пускай война. Коль меня кроют пошлостью – то в ответ нá Баха, Ницше, Сократа, гекатонхейров, нимф, оригами, перлы Чжуанцзы, грёзы о рае и им подобное.

166

Вспомнил «кобы» из праславянского; «борзых кóмоней», на которых подвижничала рать Игоря; «кабо», мерин в латыни, из чего вышло, может быть, «конь». Вам «мерин»? С «мерином» просто: так у монголов в целом звать лошадь. Собственно «лошадь» вёл я от тюркского «алата», в пример. «Жеребец» идёт от санскритского «garbhas». Больше я ничего не знал, только частности, например, что китайская лошадь ― «ма» ― в фонетическом сходстве с «мерином»; вспомнил я знаменитое: дескать, конь не кузнец не плотник, первый работник… и про Калигулу, что коня в сенат… Македонским назван был, в честь коня же, город (днесь Джалалпур, Пенджаб)… Плюс припомнилось: «Вижу лошадь, но без лошадности, друг Платон», ― отвечал Антисфен на тезисы, что «лошадность ― чтойность вселошади»… Я, сказав это, вник: прок в знании семы «лошадь» с рыском в минувшем? Мало, что данность (сущее, явь, действительность) лжива, я стремлюсь в глубь слов сдохших, то есть исследую дважды дохлую ложь, «тень тени»? Да ведь банальный факт, что всяк век с людьми, с миллиардами их самих и идей их, губит век новый, ― знак, что любой век лжив. Уж не есть ли я жрец фальшивости?

167.

Жил когда-то Плоти́н (205 – 269), философ, неоплатоник. Главный труд – «Эннеады». Мнил Плоти́н всетворцом – Единое, сущее «по ту сторону бытия». Свободное, всеблагое, это Единое эманирует ипостась (лик) – Логос, полный «прообразов». От него эманирует третья лик-ипостась – Душа; в ней уже не «прообразы», но «подобия». Низ Души – данный нам в ощущениях мир как есть.

Человек – это скол Единого; цель – вернуться, слиться с Единым. Вот зов Плоти́на, страстный, надрывный: «Следуем в дорогое отечество! А отечество там, из чего мы пришли, там Отец наш». Чтобы попасть назад, в «сверхприроду», надо в мышлении выйти в план сверхъидей, а затем «изойти из себя» в экстазе. Мыслям Плоти́на близки концепты «Сorpus Areopagiticum», перла ранней патристики, костяка богословия и монашеских подвигов.

Духовидческим творчеством сей Плоти́н создал быль о рае, пусть философскую. Он был мудр и божествен; он жил возвышенным, не любя, комментируют, свою плоть. Он знал: здесь, в миру, люди в «кожаных ризах», там, в раю, будут дýхами.

168.

Есть в соц. сетях род пошлых корыстных шавок, этаких предводительш, чьё дело первыми обсыкáть великое, о каком эти шавки вовсе не смыслят и на которое сходный сброд задирает задние лапы с казовым рвением.

169.

Ностальгия по девочкам. В. Набоков, хоть и талантлив, тронуло это ― то, что про «девочку». В этом всем нам нужда. Жизнь ― в девственном. В Бельгии… я там жил с одной, но вернулся к русским вагинам. Ей нынче двадцать… Мáргерит… А тогда я бы умер с ней!.. Эти девочки ― рай, эдем… и вдруг ― бабы корыстные…. В них душа моя, в девочках. Может быть, я без них был бы Гейтс, но на них ― растратился… О, как знаю их!

Сидела девочка, почти что не дыша,

и в синем космосе плыла её душа.

Там где-то есть волшебный райский лес…

там дружат бог и самый злобный бес…

там волк не ест ягнёнка, а милýет…

там принц о ней вздыхает и тоскует.

Потом садится принц на космолёт —

и к ней стремит любовный свой полёт…

170.

Истина не должна быть умной, весёлой. Что за весёлость или же умность, скажем, в голгофских ужасах истины?

Факт, что истине при её появлении дóлжно маяться. Оттого в человечьей культуре уйма весёлых умных безделок, истин же мало. Ибо накладно.

171.

Жизнь моя пронеслась в клочках от рождения до последних, предродовых мук смерти, мнящей родить меня. Смерть рожает, как жизнь, – но в гроб… Прошло всё… Я зарыдал в тоске; приступ смял меня. Но девятый вал истерии, самый ужасный, начал спокойствие. Девять плачей снесли меня – и покинули… Здравствуй, Моцарт!

172.

В мире, где о дерьме спор чаще, чем о достойном, правит дерьмо, увы.

173.

Изо всех есть Один всегда перед Богом в каждом мгновеньи; мы все не значим или же значим по усмотрению. В нём Одном, обладающим качеством богоравного, упования наши. Мы все излишни – истинен он в развитии вплоть до Бога.

Он, этот некий, верует в странное. Например, в то, что разум наш нам не в прок; что из А в Б путь пролагают разве что в логике, а в реальности А и Б суть одно; что жаба, сбившая масло из молока в тазу, есть метафора всех нас порознь; что живущий отшельником должен этим гордиться: он на Олимпе, где и стоит один.

Вот его-то и видит Бог. Ибо кончился срок якшаний с родом Адама на языке его. С этих пор говорить нам будут губою, что вне «открытых, принципиальных, искренних, уважительных, доверительных, здравомысленных» дискурсов, столь любезных творцам лживых истин и каковые, постиг поэт, «человечное, чересчур человечное», заводящее в область логики, ― значит, к «добрым» достоинствам, порождающим ужасы.

Разум Бога недобр отнюдь, что постиг Один на Олимпе, ждущий божественных очистительных гроз.

174.

На Вербное. Солнце низилось, крася речку, наст и ветвяный храм ив. Плеяды цветков сияли, тронуты ветром, редкие – падали и, свергаясь вниз, и́скрились и терялись с их серебром в снегах. Остро пахло: пуховичками, почками и набухшей корою.

Первое, что привносит в зимний хлад запах, – ивы, их велелепие: краснотал с черноталом понизу на косе, бредины в пятнах лишайников, белолоз с шелковистыми седоватыми листьями, вербы с толстыми, броненосными комлями, сходно вётлы с грустными прядями. Пало много чешуек, вербных особенных, колпачковых, вылитых из карминной плёнки, что, разворочена серебристостью, вдруг срывается в снег и воды. Тёмная год почти, верба белится и ждёт Господа перед Пасхою.

175.

Реалисты треплют побаски, подлинные до чёртиков: типа, как кто-то бедный стал олигархом, вышел за принца, должность доходную получил плюс выиграл в лотерею…

Есть и другие, странные типы. Речь, поясняем, не о фантастах, что хвалят в сказочных антуражах вещи земные (вроде, как лорд с Арктура, свергнувши Лихо, спас королеву с Кассиопеи); хвалят земное – хвалят для денег и популярности; массам нужно своё, реальное, отдающее свинским хлевом. Мы не о них сейчас. Речь пойдёт о других, вещающих отвлечённости. Вот, допустим, как Юм, кто думал, что человек вкушает, мол, удовольствие от свершения добрых действий; что нам присуще чувство симпатии, тяги к ближнему. Человек, мнил Юм, благ и жалостлив, толерантен, рад принять постороннюю точку зрения, заражается чувствами, болью ближнего… Юм! Безумец! Чары напрасны! Двести лет фразам мудрого Юма, схожим с заклятьем, – а заразился кто?

Так и Главный Маг звал нас к Жизни и Первосущности, увлекал к чудесному, что готовит Бог, – но Его распяли, всю Его магию обратив в корысть.

176.

Засранск, Россия. Много здесь, тьма имён, исчисляя с мелких: были здесь и цари-императоры, и «подвижники духа» (здесь Толстой продал рощу). Кем-то заявлено, что Россия не Запад и не Восток уже, а как мост меж ними либо род базы, где бы коней сменить (самолёт заправить) да порыбачить-позверовать (трофей взять). Среднее. Никакое. Смутное. Русским нужен не ум, не знания (солженицынская «образóванщина»), не опыт. Нужен нам – «русский нрав», по Витте. Мы для всех нечто, склонное то в расчисленность, то в нирванность. Впали мы в качку с Запада на Восток и, путаясь, забрели в бардак, что дурманит нас «смыслами». Но Засранск – среда, где все «смыслы» мрут и где брезжит зорями истина.

177.

Ради этого, что вокруг, сожрал Адам плод познания? И вот в этом счастье?! Господи, царствуй! власть Тебе! Но, возможно, и нет, не знаю. Я ведь не вопль ста тысяч. Даже и сотен. Даже десятков. Я лишь один воплю, а все счастливы, все покорствуют дважды два четыре, все Божьи агнцы. Я в одиночестве в толпах агнцев! Знать, только я дитё первородной вины, сын зла и добра! Ведь велено, чтоб от древа познания зла и добра не ели; то есть не нам решать, в чём добро и в чём зло. Вдруг мнимое злым есть благо, а что добро – вдруг худо? Но, если счастливы все таким бытием, – что ж, рай вокруг и лишь я, кто съел чёртов плод, страдаю? Мне славить агнцев и не судить? Любить «сей мир»?

178.

«Змий был много хитрей зверей, коих создал Бог. Змий спросил у прекрасной Евы: вправду ли Бог велел, что не ешьте с райского древа?

Та ему: все плоды нам, только от древа, что в центре рая, есть не должны мы, ибо умрём. Так Бог изрек.

Змий: налгал Бог, вы не умрёте; но, как съедите, станете боги, знающие добро со злом» (Быт. 3, 1-5).

179.

Что за нравы в раю царили? Не прикасайся к древу познания не чего-то там, но «добра» со «злом», ― то есть не создавай мораль. Так нам Бог велел, угадавший: наши законы будут от ложного, а не Божьего знания, в чём «добро», а в чём «зло».

Увы! Хомо сапиенс не послушал. И вместо Бога выбрал «добро». До той поры было Сущее, Безъизъянность, то есть «добро зелó», – впредь стались вещи, «добрые» и «недобрые». Человек выпал в мóроки личных домыслов. И теперь говоришь: мы все в состоянии первородных грехов, фальшивы. Он отвечает: как жить без этики, без морали? Только не спросит: как жить без Бога?

180.

«Эмансипация, поскольку её желают и поощряют женщины (а не только тупицы рода мужского), служит симптомом растущего таянья, угасанья женственных сил». Ф. Ницше.

Девьи «умности» банальны, плоски,

вроде выставления …, —

словно менструальные обноски

сорвались и скачут без узды.

Феминизм раздвинул им колени,

но оттуда, вместо малых чад,

повалили стоки «умной» хрени,

так что феминизм и сам не рад.

Скоро омужичатся до матки,

формируя бабо-кобеляж.

Боже, дай им

непрерывных схваток,

чтоб завыли аж!

181.

«Мы бессмертны, ибо совокупляемся». Л. Толстой.

182.

Я – воплощённая грусть по раю.

183.

Он был подросток. Чувственность мучила. Но вот тайны тайн он не знал. Всяк понял бы, чтó к чему, – но не он, бесхитростный. В нём зов эроса заглушался девственным чувством к женщине: странным образом, в нём имелось внушение, что рай в женщине, а сквернить рай стыдно. Опыт он черпал в некоей книжке и в туалете, что был на улице. Шесть мест слева, столько же справа. Здесь буква «М», там – «Ж»… Маняще; плюс интерьер в картинках; также семантика: «буду тр@хаться» или «@й/@@зда – с одного гнезда». Дивило, что туалет – раздельный. Как, фекал разделялся? Что, пищевые продукты, всякие каши, переварившись, делались разными, и одни их несут в блок «М», а другие – в блок «Ж»? Энигма! Что, пища в женщине не подобна точно такой же пище в мужчине? Но это глупо. Знать, сексуальный раскол искусствен? или постыден? Как убрать стены и в туалетах, но и везде?.. Плюс дырки – дырки в уборных. С женского края их затыкали. Он видел надпись: «Я сюда вп@хивал»… Этот пыл просвещал его; севши в смежной кабинке, он дожидался… Как-то застенное слилось с Женственным, с Вечным Женственным всей вселенной, коей он объявил себя – ввёл палец в эту вот дырку… и вдруг постиг искусственность, сочинённость, мнимость, ментальность, деланность секса. Женщина – в мозге; строй мозга создал женские груди, женские формы… Кстати, нас учат с неких пор сдерживать и, напротив, воспламенять пыл мыслью. Впих уда в дырку ― в лад выражению, что М «трахает всё, что движется». Жизнь «затрахана» и ободрана М, как чучело. Надо всем вспух фаллос, и только женское в силах сбить его.

184.

Разум – иудео-христианский логос.

185.

Женщины и монахи

Безусловно: женщины глупее,

а монахи – парни на уме.

Женщины рожать, к тому ж, умеют,

но монахи – доки в буримé.

186.

Учителки. Изощрились пошлые шельмы, влезшие в сети после кочевий по СПА-салонам, «тренингам мысли», «коучингам», «пси-практикам» и духовным чертогам вроде «Дом-2» с «Пойми меня». Изощрились в сбыте «инсайтов», «тюнингов личности», «психо-эго» и «роста духа». Массы «психологов», то гламурных, в мини да топлесс, то респектабельных, чуть не РАН-ского вида, мигом научат «правильно мыслить», «преобразят» вас.

Шельмы не знают, как мысль рождается в страшных муках и вопиет порой диким голосом. Не умея, в общем-то, мыслить, – вряд ли и мысля выше кишечника, – шельмы тужатся бодрым тресканьем, в стиле сплетен о тряпках, дать путь спасения. «Мы изменим вас к лучшему! – блеют шельмы. – Надо препятствовать росту мыслей и увеличивать их задержку больше и больше! Вы приходите, мы вас научим».

Шельм славит «мыслящий» био-слой, болтающий о полезности «немышления» и иных затейностей. В био-слое алчная склонность зваться «духовными», «просветлёнными», понаслушавшись куриц, квохчущих в ярких модных гнездилищах и коммерческих торжищах далеко от кровавых битв за престиж Человека, там, где нас тщетно ждут изнемогшие и израненные титаны.

187.

Гендерные просветы. На человечестве вид клейма: нас строят на общепризнанном и на логике, омертвелой, чёрствой, – дабы все поняли. Непонятное давится. В результате, дабы стать понятым, лебезим перед логикой и моралью, стелемся перед личностной и общественной этикой, опасаясь быть искренним, чтоб не быть осуждённым и не остаться вдруг в одиночестве, словно пария. Но ведь хочется, – часто! чаще, чем кажется! – сделать то, чего требует вольная и бегущая рамок сущность.

Всё хаотично, если живое.

Истина есть живая и не желает быть пойманной и пришпиленной к стенду.

Смотришь картины, дабы найти ответы. Слушаешь споры, дабы внять смыслам. Или читаешь, но – там всё мёртвое. Там понятное, чтоб прочло его множество, – ради денег и славы чей-то коммерции. Общепринятое корыстно. Ведь даже Ницше, певший крах ценностей, вдруг притих перед данностью «amor fati». А Достоевский, выведший, что пусть мир падёт, только б лично ему пить чай, заметил, явно смущаясь: мысль, мол, «подпольная». И Христос взывал, обращаясь к Создателю на кресте: «Забыл Меня?!» – превратившись из Бога в жалкую жертву.

Мыслям и нравам нужно быть новыми. Самым тягостным должен быть стыд за рай, что брошен, за первородное преступление. Если съешь с древа знания зла-добра, умрёшь, – говорил Бог Еве с Адамом. Мы всё же «съели» и потеряли рай. То есть умерли.

Возникает вопрос: для чего познавать «добро», если это губит? Этика множит горести мира. Этика – для самой себя как исток трафаретных, несуществующих бесполезностей; все нотации пишутся косному усреднённому «человеку вообще», «Das Man»-у, «всемству», – так что в нас чувство, что всё изложенное мы знаем, и убеждённость, что всё написано о статистике и цифири, не о реальной жизни живого.

Цифры и формулы с дважды два четыре в роли владыки – это мужской мир, патриархатный. «Зло» с «добром» – предикат мужского. Женское, райское, есть иное. Случка с животным, взять нравы рая, столь же ужасна, как случка с женщиной. Фаллос в грáффити на стене коробит – а между ног, что, радует? Если вдуматься, всё мужское «добро» есть «зло» по Богу. Женское топчут, дабы в разделах типа «Знакомства» дать сущность женщин как нумерованных, годных к купле и сбыту кукол.

Главное прячут. Главное – чтó внутри нас и чтó не спёрто падшей культурой. Нам нужно жить, жить, жить, а не быть! Жить же нужно по истине, но не так, как принято: «Вас имели, имеют, будут всегда иметь», или, как наставлял де Сад: «Девы, get your laid! Вы к сему рождены». Не взвоем: «Милый, целуй меня! Абсорбируй страстью!» – но да вольём в себя космос с чувством: «Длань, что ласкала, в кровь включена».

188.

Вдруг впало мне, что, казня порок, Бог даёт его легионами текстов Библии, а про рай Свой, Царствие Божие, куда кличет всех, – ничего, кроме духов в белых хламидах. Что же, рай – морок?

189.

Ищешь смысл жизни, кружишься в сложностях и терзаешься, рыща главное. Но, взяв библию и прочтя про почтенных древних мужей, поставленных вроде как образцом, вникаешь, чем заменён рай, чтó стало ценностью. Вот она:

«Появился Аврам в Египет, и там увидели, что она (его Сара жена) красивая; отвели к фараону и взяли в дом его. А Авраму польза; был ему за жену скот, челядь и лошаки с верблюды» (Быт. 12, 14-16)… «Стал Аврам пребогат скотом, серебром и золотом» (Быт. 13, 2).

Ради этого и пропал рай: ради вещей, на кои мы променяли райскую Жизнь. А Сара – правнучка Евы (попросту Жизни). Стало быть, вновь Аврам заложил её, как когда-то Адам?

190.

Раз люди, следуя нормам, стали дурдомом, надо держаться правил дурдома, чтоб стались люди.

191.

Бах и западная экстравертность. Тéлеман, Рейнкен, Гендель жили в век Баха и были в славе. Бах был безвестен. Вот и поныне есть, кто равняет их, пусть талантливых, но банальных, с Бахом.

В чём корень славы этих счастливцев?

Западный экстравертный тип значит (Юнг), что субъект сфокусирован на вещах вне его. Этот тип призван считывать вещность мира, анализировать, управлять ею и оформлять её, а поэтому всё (и музыка) принимается им как вещь, что, в качестве вещи, быть должна безупречной, сколько возможно, утилитарной вроде поделки. Данный тип мысли целью имеет лишь препарировать сложность в «ясность», сходно в «отчётливость», пояснил Декарт. Вещь должна предстать обособленной, как бы выдранной из причудливой ткани жизни в качестве чёткой, симплифицированной объектности. Экстравертный тип и от музыки ждёт несложности, простоватости как пригодности к потреблению; то есть ждёт сфабрикованной, состоявшейся вещи с полностью порванной кровнородственной связью с голосом Бога, эхо Которого привносило бы Сущность в строй звукорядов. Вектор на тайну и трансцендентное должен быть исключён.

Что Гендель, Тéлеман, Рейнкен? Ладная музыка, позитивная, чёткая в каждой ноте, внятная в каждом такте, самодостаточная, как бочка, скачущая вниз с горки с шумом, точно бравурная «Аллилуйя». Это отдельная, автономная и досказанно-ясная, безупречных форм музыка до того, что бери её как совок да хоть землю рой. Это музыка рода псевдо-патетики, тельно-плотская, без взывания к высшему.

Ну, а Бах? Его музыка формы столь безупречной, что её алгебра, перманентно творящая ход шлифованных формул к горним прозрениям, на каком-то этапе вдруг демонстрирует крах строительства только логикой и культурой рода людского; это та музыка, что на грани отчаянья отдаётся Господу.

Бах являет: логикой с формой Богу не молятся. Бах пытается вторить истине. Каждый такт его музыки есть вопрос прочим тактам, и эти такты неоднозначны, трансцендентальны. Музыке Баха стыдно быть просто штучным объектом, с коим всё ясно, что как бы сам собой, вроде клавиши. Она связана с Богом сотнями нитей, тоже звучащих. Музыка Баха думать не думает бросив Бога сделаться вещью некого мастера; каждый звук возбуждает гуд Универсума. Это – голос Вселенной, кой не разложишь на нотоносце. Музыка Баха – выход из разума, из привычной и грубой нашей перцепции к той перцепции, за какой брезжит Горнее. Она спекторна, многомерна, антиномична; контрадикторность же – свойство истины.