Идефикции

Экстравертный тип, европейский тип, разлагающий жизнь в понятия, удостоился в Бахе не фабрикации, утверждающей дух Европы и выступающей образцом её; в Бахе он обнаруживал целокупную совершенную, непостижную Жизнь ― оттого он, теряясь, порскал к простотностям вроде Генделя. Разум, сдавленный Сциллой «зла» и Харибдой «добра», срывался в баховский океан.

192.

О Западе и Востоке. «Запад – он из словес, теорий; Восток же склонен к прикосновенью, он ближе к плоти. Запад в конвульсиях, а Восток – раб фатума. Запад ест Плод Познания и не может насытится; в то же время Востоку этот плод вчуже. Запад увлёкся организацией, а Восток – своим организмом. Запад отчаянно занят внешним, психика давится; а Восток холит душу, внешнее чахнет. Но отчего так? Чтя человека, Запад слеп к Богу. Ну, а Восток, чтя Бога, слеп к человеку». Св. Николай Сербский (1881 – 1956).

193.

Что «бе в начале». Музыка – вот преддверие. Не слова – речь Бога: музыка, упредившая смысл, – речь Бога; в ней ритм истины. То, что сброд портит музыку, чтоб излить себя и к наживе, это опасно. Я весь в предчувствии, что, случись ещё в музыке муть взбить, – смерть нам. Сгинут пусть дискурсы и науки, веры исчезнут – ею спасёмся. Лучше треск трактора с крошевным дребезжанием, с хрипотой карбюратора, с громким треском глушителя, чем попса Бринти Срипс и Маркина. Райский змий на словах налгал, а в попсе сама жизнь лжёт именно чем нельзя лгать – сущностью. Мы и так смотрим, слышим не жизнь; все мы слепы к ней; жизнь чужда нам в той степени, что нам страшно общаться с ней. Нам жизнь в пагубу, мы к ней входим в скафандрах; мы ей враги впредь – иноприродные. Жизнь закончилась, мы близ смерти. Если что живо – мелос и тон.

194.

* * *

Моя душа – Эдема райский сад.

Там тени лёгкие смеются и шкодят,

там Моцарт шутит, там танцуют девы,

и среди них одна есть, королева…

Она порою – как судьба —

в глаза мне смотрит средь забав.

195.

Половой ад мира. Есть моралисты. Род людской будет лучше, мнят они, если мы будем нравственней. Так, во Франции поднялась борьба против квиров в части их браков. То есть дотоле France процветала, но, как позволила геям браки, стала над пропастью? А Германии и Норвегии, где в ходу инцесты, значит, вообще конец? Кстати, доводов у защитников нравов в области секса нет, кроме, дескать, «естественных половых различий».

Но ведь в природе тьма дел лесбийских, квирских, инцестных, прочих перверсных. Что, человечество род особый и опирается на рацеи? Следует вспомнить, как вдруг сожравший райский запретный страшный плод знания злого-доброго, ставший видеть по-своему, извращённо, пращур Адам наш, что он предпринял? Он «вызнал Еву», а если проще, то изнасиловал: телом, мыслью, духовно. После чего рай сделался неестественным, что отметили аввы церкви.

Этика – мать репрессии. От неё – сексуальные, социальные и все прочие варварства, чин войны и насилия, да и сам апокалипсис. Нынче этика, крышевавшая падший гибнущий мир с дней Авеля, защищает «сакральность» базовых, половых основ ей родных устоев, кои, мол, рушатся. Ложь во добро, пословицей. Не инцесты, сходно не квиры здесь виноваты. Сакраментальный секс – гид в кризис, так как крепит мораль, поместившую эрос в рамки: будто он половой per se.

Нет, ёб@ри и давалки, плюс их радетели! Каждый волен любить дам, ангелов, коз, магнолии, и мужчин, и образ свой всяким способом во взаимность. Лишь без насилий.

Ибо насилие – ваше кредо, царь иерархий, хамства, диктата, войн, угнетений.

Мир развивается, тщась спастись из устроенной троглодитами от морали бойни. Рек Христос: «Я приду, когда двое станут единое, вне и внутренне…»

Будет так – а не в пользу крытого нормой всемства. Мир наш моральный.

Важен ― духовный нерепрессивный мир.

196.

Знаете, что «Бизе – фокстротные дёрганья позитивизма»? (К. А. Свасьян).

197.

Наверное, оттого что политика – «дело грязное», все спешат в неё.

198.

Про Чайковского. В язву знать о Чайковском не как положено. Он святыня; тронь – оскорбишь Россию. Что там Россию – всё человечество, умное и культурное. Очень мэтр выразил человечество! Ведь П. И. – человечество как оно себя понимает и мыслит. Встать на Чайковского – значит встать против русских и против мира в лад Чаадаеву, принятому безумным.

Да, П. И. любят. Искренне. Идеальный мужчина у нас – начальник. А норма звука – П. И. Чайковский. Консерватория названа его именем, и есть конкурс Чайковского, как известно. Музыка, в целом, – музыка в мере, сколь она по Чайковскому. Непохожее – меньше музыка.

Но мы судим Чайковского. Основания? Коль с «музлóм» очевидно (все отдают отчёт, что оно лже-музыка), то с Чайковским сложнее. Он в высшей лиге, критика зряшна. Лучше молчать о нём, но есть «но», и серьёзное, такового сорта: если «музлó» занимает более 98-ми процентов, П. И. Чайковский, как бы троянский конь в высшей музыке, прибирает ещё процент, что чревато потравой наших перцепций, порчею вкусов. Плохо, что сшитые по классическим нормам опусы, притворяясь шедеврами, умаляют роль остальных имён. Как так сделалось? почему Бетховена, Глинки, Метнера, Грига, Лядова и других в стольких крупных объёмах нет? Почему по «Орфею» чаще банальность?

Да, он банален, П. И. Чайковский. Чем и любим. Он полностью воплотил дух общества, о каком когда-то Пушкин заметил, что презирает, дескать, отечество с головы и до ног (Чаадаев подчёркивал, что в России от мысли до мысли тысячи вёрст идти и такие же дали от чувства к чувству; см. также Рóзанов В.).

Чайковский? Он есть этическо-эстетическая Россия, да и весь мир в этическо-эстетических оковах. Он и труды его – это как «сей мир» хочет мыслить, чувствовать.

Как?

Отчётливо. Отсекая неясное, напрягающее ментальность, ради несложного. Тягость вместо страданий, скука вместо кручины, благость вместо восторга, «счастие» вместо счастья. Гляньте на Моцарта, Брамса, Малера, дабы вникнуть: лучшие опусы у П. И. посредственны, ординарны: в них чувства, мысли вроде и есть – но куцые, завершённые, как освоенный факт, как дискурс нравственных тез, не знающих, кроме собственных тем, иного, этим гордящихся в вящей скромности.

Разум наш не поймёт вполне ни одну мысль и чувство: их корни в небе. Если наш разум походя сделал вид, что постиг всё, ― то это значит, он отошёл от целого и прервал связь с целым, чем заглушил зов высшего и язык духовного. У Чайковского всё линейно, просто: боли без примесей, скажем, света. Больно, и всё тут. Трудно оформить Жизнь целокупно, как Бах и Моцарт. Но если вырвать клок – то легко приготовить стейк и ростбиф. Вот у ровесника мэтра, Брамса, – смутная, невместимая смесь эмоций, как оно в жизни, где вникнуть трудно, да и не стоит, ни в одну правду. Брамс – это хаос, в коем он скачет вдумчивой щепкой, чтоб раз, – единственный за весь опус – выплыть вдруг с ясной артикуляцией, но стыдясь её. У великих слог путан и полихромен, контрапунктичен. Наш П. И. ― дюжин. И монохромен. Он мелодистенький компонист. От плоскости чувств и мыслей (можно страдать как Шпонькин, можно – как Достоевский), он и мелодии пишет ясные, ибо ведает, в чём добро либо зло. Всезнание гонит сложность, портящую красивость. Он, как Бизе, – предшественник, альтер-эго его в этическо-эстетическом, – слеп на вычурность, прихотливость, сложность жизненных связей; он конструирует чёрно-белый, слаженный, внятный ясный продукт, отчётливый, ординарный, пусть и не пошлый, но пошловатый.

Брамс – это море. П. И. – макрель в нём, славная, но лишь рыба. Хочешь взгрустнуть чуть-чуть, а не то «пострадать» слегка меж чувствительных, в декольте, надушенных дам – к Чайковскому. Он подаст блюдо вкусное, с благовидною позой и без эксцессов. В нём нет контекста; текст есть, и сильный; но – нет контекста, нет диссонансов, реминисценций и недомолвок. Что примечательно, мэтр говаривал: Брамс ему не по нраву. Там, мол, где надо бы, разъяснял П. И., длить мелодию, акцентировать и варьировать, дабы эту мелодию сделать выпуклей, выдать все её краски, всё содержание, Брамс срывается и спешит к другому (дабы явить, заметим, много иного). П. И. Чайковскому так не нравится. Оттого мелос Брамса – сложная топика, в каждой пяди которой массы мелодики, из какой можно сделать вещи в Ч.-стиле, плоском в той мере, сколь и бравурном. В Брамсе зародыши всех мелодий. Contra – Чайковский с милыми, однозначными темами, прозираемыми до дна.

Он очень люб всемству. Прост сброд, не терпит многообразий. Сброду подыгрывают чайковские – кустари, подающие лёгкие и удобоваримые блюда, без наслоений в них. Оттого-то Чайковский не сокрушает (разве что девушек). Оттого-то смешон порой, ибо искренен, как Ставрогин в мелких злодействах. Как верить опусам с утомительным проведением двух-трёх тем, отражающих скудость психики? Барабаны бьют, трубы в рёв ревут… Ан, не жизнь и не Бог в них и не высоты, сходно не пафос, но лишь патетика, рафинад и сироп, о какой не сломаешь зуб и какой не возвысит, но обессилит. Приторно, пряно, слишком смазливо, дабы быть правдой. Мелос маэстро – фрак ладно моде для посещений светских салонов. В мелосе Брамса ходишь от первого до последнего такта голым, как уродился; фрак тебе – универсум.

199.

Чтó я работаю над одной проблемой в смыслах и в текстах? Так как уверен: всё в становлении, ничего завершённого; оттого всё неистинно, извращённо, призрачно. Всё в движении: и энергии, и эпохи, даже и камень. Всё течёт – высясь, ширясь, силясь, крепчая и уточняясь, тем освящаясь, ибо становится ближе к Богу. Будет миг, когда текст навзрыд запоёт, что значит, что он не семы впредь, не фонемы, но песня истин.

200.

«Борджиа». Сериал про «плохого» папу. Будут смотреть. Постыдно. В этом весь казус падшего homo. Надо ведь не смотреть как раз.

201.

Сны о чёрных квадратах (малекаабство). Тягостный символ – это кружение подле камня белых роений, акт патологии, экоцид мышления, торжество условностей с нетерпимостью к Жизни нерепрессивной, без угнетателей и рабов, пугающей падший мир отсутствием кровопийственных алчных склонностей, что мертвят живых, вяжут их по рукам и ногам, калечат, чтоб после кинуть в прах перед фикцией, пресекающей чёрным слаженным рёвом светлое пенье.

202.

Здесь аффективное чувство Жизни, всей, целокупной. Здесь t⁰ повышена. Я, внутри себя, или – или. «Знаю дела твои; не горяч, не холоден. Кабы был ты горяч иль холоден! Но поскольку ты тёпел есмь, не горяч и не холоден, будешь изгнан из уст Моих» (Откр. 3:15-16).

Вывих мозга? Пусть, слава Богу (дьяволу тоже, дьявол ведь только фортель от Бога). Я даже рад тому. Ибо чувствую за сто миль обочь, даже градус любви в Эдеме, – то, как должно быть. Хай меня – но сравнив с собакой; с ней у нас равные восприятия и любви, и Жизни.

Чтó мы утратили, если даже собака учит нас должной истинной мере?

203.

Честь впредь – в возвышенном.

204.

Вечных ценностей нет, никак? Бронзовеет лик власти, если заходит речь о достоинстве, чести, патриотизме и гуманизме, о человеке и его жизни – этих «священных» якобы «ценностях». В телешоу иной вождь так разольётся вдруг о «сакральностях» вроде крымской весны, что из глаз слезит.

Но никто в эти ценности не плюёт циничней, точечней власти. Есть закон об отсрочке службы специалистам, кои «приносят обществу пользу». Всяк поймёт, что отсрочку запросто растянуть на годы. Также всем ясно, что молодой спец будет, конечно, отпрыском властных. Дети и внуки их – сплошь в начальниках холдингов, корпораций, в членах Госдумы или Генштаба. Вот как «священный долг», умиляющий власти, вдруг обращается им на «пользу».

Важно не столько то, что означенный долг «защиты отечества» обретает вновь классовый, по всему, характер и претворяется в штамп ненужности взятых в армию, так как «пользы» в них мало, кроме того чтобы быть мишенью. Главное – с каковым изяществом все «сакральности» прыг да скок вдруг в обратное. Рассуждая логически, все «священные ценности» назначаются выгодой: cui prodest?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Городу и миру (лат.) – к общему сведению.

2

Виллендорфская Венера, статуэтка 26 тысячелетия до Р. Х., хтоническая богиня, женщина круглых форм.

3

Пермский период (пермь) – последний геологический период палеозойской эры.

4

Юнг, ужав сексуальное, проявил мачизм: он вывел за скобки женщин, но не мужчин: без этих не сложится «коллектив» его и доктрина. Женщину как партнёра в сексе, кой де не важен, Юнг отстраняет. Клирики спорили на соборе о человеческих свойствах в женщине. Спор пусть был лингвистический, но, коль женщина есть инакое, нам пора бы из маскулинного с его гнётом выпасть в мир женщины. Впрочем, мир её – рай.