Идефикции

Игорь Олен

Идефикции

И опять рай пуст: напрасен там птичий щебет, зря там красуют статями звери, ни для кого там вьюги пыльцы от роз, тщетно светит там в ночь луна, тщетно меряет травы там искуситель, дряхнущий змей…

Книга книг

Non legor, non legar…

Ницше

1.

Понял фальшь бытия, поскольку, кроме как разумом, мир мог статься иным путём: грёзой, памятью и любовью. Коротко, счастьем.

2.

Уильям Оккам (1285-1349). Этот логик, монах-францисканец, сказывал: Бог – всесильное и свободное существо и над Ним нет правил. Следственно, мир наш мог быть иным. Всё, значит, недостоверно, факультативно ― и волей Бога может смениться.

3.

Мыслю о первых и о последних вечных проблемах, веруя, что для этого я не хуже, чем кто проблем не видит либо решил, что знает их назубок.

4.

«Устроил Бог рай в Эдеме, что на востоке,

и поместил в раю человека, коего создал.

Произрастил Бог флору, годную в пищу,

и древо жизни, и древо знания злого-доброго.

Там река струит, исходя в потоки.

Та, что Фисон-поток, льётся в Хáвилу, в коей золото

и бдолах и оникс.

Та, что Гихон-поток, обтекает Куш;

а другой поток – Хиддекель в Ассирии.

А четвёртый – это Евфрат-поток.

Человека Бог поселил в Эдеме,

дабы возделывать и хранить его.

Заповедал Бог: ешь с любых дерёв;

но от древа знания зла-добра – не ешь с него;

ибо если вкуси́шь с него,

то умрёшь» (Быт. 2, 8-17).

5.

В России всем не хватало, и всю нехватку дали ста лицам, дабы хватало.

6.

Вспомнилась дамочка: прожила год в Вене, дочка министра. Только что с Нила, хвастает селфи. Ликом смазлива, вся в бриллиантах, дышит парфюмами. Строчит вирши про «родину», про «добро», «духовное». «Любит» Бога.

«Бога какого? – стали расспрашивать. – Декаложного бога или Нагорного?»

«Я?.. Я Бога любви!» – пищит и поёт акафист.

Как же ей не любить Его, Кто ей дал зажиточность? Но, вопрос: Бог что, держится вот такой «любовью»?

7.

Мёртвые. Христианам и иудеям: много ли правды в библии? Стоит библии верить? Коль она вымысел – тщетны веры и упования и нас минет жизнь вечная. Или библии верить частью? мерить рассудком, дабы понять, где истины, а где заумь предков, грезивших глупости? Лейбниц думал: вера от разума, – да ведь он капризный, этот вот разум, и, ни с того ни с сего, сыщет тьму недостойного самого себя. Вот и выйдет вдруг, что, коль в библии враки, – лжива культура, коей тщеславимся. Ведь культура от врак – двусмысленна. Или всё, что в ней скверного, – от врак библии? А что в ней позитивного – то от истинных непреложных зёрен?

С этих позиций разум не примет факт, что рай был. Изучен район Евфрата, скажет нам разум, рая не найдено. Троя, скажет, отыскана, и Шумер нашли, рая – нет. Религии вознесли рай в небо, так как постигли, что он отсутствует. Вздорна мысль, что, когда человек съел с древа познания зла и добра, он умер, выложит разум. Так что библейское: «но от древа познания зла с добром не вкушай, погибнешь» – это лишь байка, скажет нам разум. Верьте, мы живы, скажет нам разум. Глупо оспаривать, что у смерти признаки: неподвижность, смрадность и гнилость. Мы, фыркнет разум, с виду румяные, ходим, пахнем парфюмом, мыслим; то есть мы больше, чем просто живы: наша жизнь, по сравнению с жизнью флоры и фауны, есть сознание. О, недаром изрёк Декарт: «мыслю – значит я есмь», – фундируя, что мышление в пользу качеству жизни. Мы, сознавая, живы реальней, как бы в квадрате.

Вот в чём твёрд разум, и не собьёшь его. Разум кровный брат логики, а она железна. Коль сердце бьётся – логика выведет, что скорее ты жив, чем умер.

Кстати, «скорее» как знак сомнения появилось в глоссарии относительно только что, от потуг и трудов науки… В общем, разум будет твердить: мы живы! – и уклонится спорить на тему.

Но он забывчив.

Века за три назад Р. Декарт писал, что наличествуют, кто мыслит. Сей вывод значил, что у природы óтняли свойства собственно жизни и рассудили, что она мёртвая. Чтó не мыслит, понял Декарт, – не есть. Наличествует, чтó мыслит. Дуб не наличествует (как рыба, зверь либо камень). Яркий мыслитель, труженик разума заключил, что кошки и розы – мёртвы, что, мол, природное лишено витальности и в нём действуют лишь механика. «Протяжённость» – вот что природа. Мёртвое. Оттого, мол, природу можно калечить с добрыми целями. Мышь, цветок и гранит не чувствуют. Так что если сболтнут спьяна, что природа жива-де, – всё это глупости. Эмпирический человек, – врач, слесарь, – просто невежда; он не сравнится с мудрым философом, познающим мир. Философы ищут ключ всего; поэтому мы с Декартом, но не с бетонщиком. А Декарт обрёк мир казни, за исключением человечества и, конечно, Бога (Кой, по Декарту, верный коллега наш по битью природного).

Из концепции следует, что не все мы живы, ибо не каждый в принципе мыслит. Люд философию мнит чушью, абракадаброй, мысли боится, точно инфекции. Взять провинцию, где порой вместо книжного лишь развал с раскрасками, жёлтой прессой, фэнтези, чтоб не мыслили.

Знать, библейское, что отведавший плод познания станет мёртвым, вовсе не выдумка, и вполне резонно, коль гений разума не увидел признаков жизни в целой природе и в человечестве, кроме мыслящих.

Р. Декарт даже тем, кто мыслят, дал статус жизни лишь от отчаянья. Он и сам стал мыслить только с отчаянья, в состоянии сверхсомнений, детищ отчаянья. Вот второй мотив: «сомневаться во всём», и точка. Он во всём – усомнился. Он всё отверг, вникаете? Бытие роз, женщин, неба и жизни и остального. В том, что имеешь, трудно извериться. Нигилизм уместен, коль обладание смутно, призрачно.

Откровеннее, он признал, что ничто в «сём мире» не существует; если и есть – в испорченном виде, ложном. Он не считал за жизнь ту бессмыслую жизнь, что ведут, например, секвойи, вши и филистеры. Оттого что, наверное, помнил миф об эдемской жизни, истинной. Раб не будет звать жизнью свой жалкий жребий. А наш философ даже и вольный контент счёл гробом; ведь обнаруживший, что вокруг нет жизни, мнит, что всё-всё скудельница. У философа был один просвет из-под этой вот гробовой доски – рассудок, разум Декарта, так что в него, в свой разум, он прокричал вдруг: «Мысля, я есмь-таки!» И Платон считал, что мы все под спудом. Все мы в пещере, думал он, маясь в мире не меньше, чем Р. Декарт и прочие.

Может, плюнуть на мудрых, как, скажем, девушка на Фалéса в древности: мол, домудрствовал, что не зрит реального под ногами и спотыкается. Я бы рад довериться столь рассудочной девушке, но она с её смёткой сгинула. Может, девушки не было, раз не мыслила, как сказал Декарт; хохотала, невестилась, ела хлеб и – сгинула?

А вопрос остался.

Что же, не лгал Бог? После падения от познания зла с добром мы умерли? Наше здешнее бытие иное, чем в эмпирее? Ибо зачем в нас, рай потерявших, столькая боль по нём, что мы все – весь наш век – рвёмся к роскоши и обилию, увлечённые сном о крае, где было всё?

8.

Spring

Прозрачно-акварельно,

волшебно и пастельно.

Как бы земля —

но также не земля,

а нечто без ветрил и без руля,

манящее в эфирные пласты,

где скоро будем я, она и ты…

9.

Мы как бы есть; на деле, нас нет по сути. Жили мы лишь в эдеме; здесь мы живём условно.

10.

Много гламурного, мелкого… Всё не нужно. Нужно великое человеческое отчаянье, род трагедии, что пробудит суть, попранную культурой.

11.

Шутки от Рóтшильда: много денег – это когда в них запросто прятать книги.

12.

Виденье Бога: «Так я увидел: место, где Ты без ризы, есть стены рая из антиномий, что совпадают и кои есть Твой мир. Правда, вход туда сторожит дух разума, он не даст войти до побед над ним. Сам Ты виден за антиномиями на том краю, по ту сторону». Н. Кузанский.

13.

Подлинный ракурс рая. Некогда на земле был рай, мир странный. Там всё «добро зелó», растолковывал Бог. Настолько превосходил рай наше, что Бора-Бора, Гоа, Сейшелы либо другой «рай» из all inclusive с тем не сравнится. То, что там было, трудно представить, столь фантастично. Всяк, угодив туда, не найдёт привычного; например, дня, ночи, звёзд и закатов; там, вспоминаю, всё было дивом, перекрывающим наше зрение. Птицы пели там слаще лир, но слух ничего не слышал. Жизнь и смерть совпадали там, и ни первая, ни вторая не означали здешние жизнь и смерть. Квадрат там был пирамидой, горы и выси были долины; море там было в том числе сушью; суша годна была и для рыб, и трав морских, впрочем, также слонов, представлявших там всё – например, и вишню, коя имела тысячи сущностей, содержа в себе и являя качества гимна, розы, фридмона, ямба, улитки. Вишня была – не будучи. Коль была она в произвольный миг ручейком с улыбками, как считать её вишней? Там всё случалось, то есть, из всякого.

В общем, странен рай!

Там сто миль умещались в пядь – а та продлялась в парсеки. В точке, в единой, там было всё, – обратно, там всё из точек. Солнце там можно было потрогать, хоть оно огненно. Рай был цикл превращений, строивших чуда. Там глупо молвить: стой, миг, ты дивен! – нет, новый миг был краше. Всяк ликовал там либо терзался в каждом мгновении, а не ведал шесть чувств за всю жизнь, как у нас это принято. Жизнь там родственна смерти, но и бессмертию. Правил вроде там не было, ведь закон – это что повторяется, а поскольку в раю свобода, нормам там тщетно быть, и они, хоть имелись, были престранные: дважды два там порой было три без малого, чаще – семь либо курица, либо Африка, а порой партшкола. Правило «третьего не дано», иначе: истинно либо А либо В, ― внушало там, что по вторникам А жеманилось, также будучи хлеб, зимой порождавший фигу; В вообще рыгало и притворялось Ятью. Там не годилась логика Лейбница, Аристотеля или Бэкона, и у Гегеля шансов не было. Потому что одно там с прочим не спорило.

Что могло там спорить, коль одноврéменно там всё было и не было, то есть всё было пшик, считай, и одно было всем, не будучи? Раз там волк, то, на первый взгляд, был разлад между ним и агнцем? Это ошибка: что за усобица в слитно-розном? Речь о наличии там суждений, агнцев, волков условна. Нет там ни первых, ни девятнадцатых, а сто пятое было, коль соглашалось быть. О, там первенствовал вихрь жизни! Наш разум хлипок, дабы вместить эдем.

Нужд там не было. Нет нужды у чего-нибудь в чём-то, если чего-нибудь есть всюду: в слове и деле, волке и агнце, небе и луже. Там и нужда была. Полнота допускает также и нужды, сходно как прочее. Но нужда там являлась как преизбыток, что непонятно до парадокса.

Рай непостижен.

Там поселил Бог Еву с Адамом. Но! поселил не вообще в миру, а в Элизии.

Бог дал людям лишь рай, не мир.

И, как трудно о рае, сходно же трудно знать об Адаме с девственной Евой и их специфике. Ведь в раю, отличавшемся странностью и отсутствием нормы, люди – не как мы. Органы, нравы созданы нормой, коя спроворила анатомию с психикой. Но тот древний Адам из рая ― он был иной. Жил вольно, нормы не ведал. И вот поэтому он мог всё. Он шёл, не касаясь тверди; а говорил красивей, чем пел Карузо; длань его словно крылья; глаз его множество, как у Аргуса, и вся плоть была зрением, слухом, мыслью. Он двигал звёзды и не носил «риз кожаных». И не он уступал законам, если случались эти законы: те подчинялись. Да, он действительно был «по образу и подобью».

Мы суть иные; нет полной схожести нас ни с Богом и ни с Адамом. Схожи мы – с первородным грехом, от коего наши предки рая лишились. Се из трагедий не обсуждается, и о ней молчим, как рыбы.

14.

Первый философ. Да, человек в раю был дивен, мы б ужаснулись райской Красе его! То была Краса без изъяна (рай безызъянен). Там всё в Одном, а Одно во Всём. Ни форм и ни времени. Но потом нечто вздумало быть особо и отделилось. Это был умысел с означением «М», по-иному Адам, кой воспринял себя «добром»; а всё прочее в Райских Свойствах сделалось «злом». Он черпал в «зле» рацион «добру»: он вскармливал раем умыслы. Он расшиб рай в вещи, в выдуманный строй космоса, и тот строй условный, не первозданный.

Он бился с раем. Он зиждил личностный «добрый» мир по собственным представлениям. Но его мир лжив, раз гибнул. Ибо чтó гибнет, по Шопенгауэру, то неистинно. С сочинённых Адамом лживостей и пошла война всех со всем; фальшь злобна и агрессивна…

Он изводил рай. Он зиждил в принципах, в коих мыслил, и антипод его, Первозданная Суть, противился. То была схватка равных, только один блюл райское, а второй ― приватное.

Так Адам создал свой мир как мир моральный (мир от «добра» и «зла»). В познании таковых «добра» со «злом», он свёл Райское в формы Женского, как дано оно афродитами мифологии плюс моделями века нашего. Стал желанным не рай, увы, но познание «зла/добра», слом истин в лад личным бредням.

Первый философ – это Адам.

15.

Бог дал шанс быть. Каким быть: бежевым, фиолетовым, красным с продресью, – наша воля.

16.

Там у них деньги, власть, пафос, лавры, слава, герои, руфи, израили, яшахейфецы, Сорос в роскоши, а у нас каждение вкруг Тебя? Но спросим: Он, бесконечно и беззаветно, дескать, нас «любящий», что ушёл? Неужели постиг, что муки, Им восприятые лишь на время, в роде людском рутинны? Да ради бедных, сирых, убогих, малых в больницах пусть бы остался. Он не остался. Он предпочёл (сболтнув, что рай – «после»-де и что муки к «добру») исчезнуть. Нет, дескать, деток в их тяжких муках, коих Он бросил, – но есть бунтарь близ денег? Проще внушать быть нищим, чем бедных чад спасать, так? Пусть страждут? Через мытарства якобы к звёздам?! Лучше ворьё, что крестят пупы и знают: Ты им потворствуешь. Ты не гонишь ворьё за алчность: то, мол, издержки стиля равняться на Авраама, предка «святага», чтоб «хорошо» быть с сиклями, со скотом, с рабами. Ты их лелеешь и опекаешь. К нам Ты затем сошёл, чтоб покончить с бунтами, сунув бедным вместо отрады – смесь из «любви» и «потóм» в загробии. А в меня Ты впился, ибо, заблудший, как Ты считаешь, я ни в «любовь» не влип ни в «после» вместе с «потóм». Промежник – я внутрь Тебя попал! Я глист, зараза! Я паразит на Боге! Ем Тебя, а когда Ты рухнешь – бодро вперёд пойду! Есть место, где не ступал Твой след – и впредь не ступит.

17.

Цель жизни – радость. Стала бы тщиться жизнь, зная, что развивается для труда, мук, войн? Нет, вряд ли. Эрос есть высшая гедония, степень, мерило всех удовольствий, свет в мраке жизни и ожидаемое, и чаемое, и вообще – цель. Фрейд райский эрос – как волю к жизни ради блаженства – мыслит фундаментом бытия (sic!), кое не вышло.

Краток срок счастья, лишь до peccatum originale (библия). Сократив эдем казнью «злого», как он придумал вдруг, предок свёл эрос к сексу, чтобы поменьше гедонизировать, но трудиться более рьяно для возведения мира «доброго». Труд содеял культуру как она есть теперь. Прессинг эроса создал быт земной, где мы маемся и какой, за Фрейдом, воображаем ценностью большей, чем счастье рая.

Только и Фрейда вдруг пробивала боль по эдемскому. Он писал, что полезность культуры спорна, если сравнить с потерей.

18.

Не по «добру» тосковать – по раю.

19.

Думают, что мораль, друг лучшего, защищает это вот лучшее и внушает действовать ради лучшего. Вроде как бы в том поиск прелестей рая. Рай ведь в сознании нашем – лучшее. Даже тот, кто не верит в райские сказки, близким желает райских блаженствий… Дело морали даст людям счастье? Рай и мораль, знать, вроде как сёстры, пара подобий? Нет, увы. Вспомним: Божье «добро зелó» для Адама лучшим не стало. Он предпочёл знать только своё «добро». Он, признав себя «добрым» и посчитав рай скверным, стал исправлять рай.

И получается, что мораль, происшедшая от познания «зла/добра» и сложившая «мир сей», это враг рая, сходно смирительная рубашка, что личной волей «добрый» Адам навлёк на рай.

20.

Мир и рай – это разное.

Для Адама был рай. Остальное – Богу.

Немаловажно, что миф о рае вложен в нас прежде, чем «слово Божие».

Что, «в начале бе Слово»? Рай!

21.

Мысль Судз-ского, что «культура большею частью создана квирами» и на них, дескать, «нравственная ответственность».

Да, в XII веке до н. э. бисексуал Ахилл губит Гектора, обеспечивая крах Трои и составление «Илиады» и «Одиссеи», текстов, вскормивших рост нашей мысли и укрепивших своды культуры. Бисексуал Сократ, не оставивший о жене слов стольких, как о красавце Алкивиаде, переменяет векторность мысли. Прежде держались более жизни и её импульсов, но с Сократа – курс осмыслять жизнь ладно понятиям, утверждаемым на абстрактных «зле» и «добре» и правящим падшим разумом – понятийным, логоцентричным, строго оценочным, разъясняющим и толкующим данность, то есть моральным. Вывод: с Сократа мир в путах этики и ломает жизнь под «добро»; с сократова века разум стал этикой.

Что ещё? Македонский, после и Цезарь (бисексуалы) распространили эллинско-римский мир от индийцев к бриттам; ну а баварский принц юный Людвиг крайне чтил Вагнера… и т. п. честь квирам!

Зримый вклад. Исключительный. Обобщая, мы предположим, что мировая культура как она есть теперь сформирована квирами.

Но, вопрос, хороша ли эта культура?

Скажем, Маркузе в ходе оценок роли культуры напоминает: творчество Фрейда бескомпромиссно в обнаружении репрессивных черт самых казовых ценностей и побед культуры; раз Фрейд берёт её под сомнение, он исходит из бедствий, кои приносит дело культуры, и вопрошание: стоят блага культуры пагуб и кризисов, её спутников? – на повестке дня. Тяжка формула Фрейда: счастье не входит в базис культуры, в списке культуры нет пункта «счастье». Да и Чайковский не фимиамы курит культуре в мрачных симфониях.

То есть счастье больше культуры? Именно: счастье больше культуры! Ищется, в общем-то, не культура; ищется счастье (пусть его призрак в виде культурных материалов).

Если культура счастью мешает и не содействует, квиры создали роковую в целом культуру. А отвечать за это – брать одноврéменно на себя ответственность за «слезинки» чад Достоевского, даже если те чада гетеро-… Плюс пугает «моральная», «нравственная ответственность», дескать, квиров за человечество. Вновь мораль? С ней сражался Ницше, ― он же «Сократ навыворот», ― призывавший выйти из дуализма зла и добра. Моральный взгляд меркантилен, алчен, расчётлив, узок, преступен. Он отпрыск пакостных первородных вин.

Вам, Судз-ский, жертве морали, как гомофилу странно любить мораль. Неморальность – вот чем ломают рамки сознания (что слабó оттого как раз, что морально), чтоб сексуальное (половинное) восприятие и мышление человечества сделать полным. Квиру быть ― имморальным, или он пройда и самозванец.

22.

Правила, нормы, рамки в общественных отношениях осудил даосизм. Вот мысли «Дао Дэ цзин»:

Утрачено Дао – действует Дэ.

Утрачено Дэ – в ходу добродетель.

Та пропадает – есть справедливость.

Нет справедливости – есть закон,

шаг к смуте.

То есть закон – ключ распрей и нестроения. Меж тем принято, что закон – к порядку. Это ошибка. Тщетны потуги ладить жизнь нормой. Власти закона – тысячелетья. Может, пришла пора даосизма?

23.

«Веруя в нравственность, мы хулим бытие». Ф. Ницше.

24.

Знаете, что театр есть гнусная проституция? Собраны предрассудки, быдло-потребы, модные тренды, плоские мысли, пошлость «духовного» как бы мэйнстрима – и немолкнущий трёп, внушающий скучный блуд о «добре», «морали», «истине», «красоте», «возвышенных идеалах». Выбриты щёки старых сатиров, кажущих гордых «супер-мущщин» (мечтающих о севрюжке с хреном и будуарах юных давалок). Осуществившие липосакции (с хейлопластикой губ) актрисы рады возможности оголить себя самым нравственным образом, ведь они, мол, не просто так, а вскрывают, мол, «язвы», «гнусности» мира. Эти фигляры лáбают правду-де. Зритель пьёт «откровения», что, наляпаны шельмами на компьютерных клавишах, измусоленных жиром и экссудатом, валят на сцену мерзостным калом, названным «высшим», «горним» искусством. А над всем – доллары, за которые мерзость сделана.

25.

Слышишь критиков, политологов, шоуменов, мэтров, прелатов, учащих жизни, – и словно видишь фильм об одном и о том же: лжи, шкуродёрстве, зверствах, убийствах, дéньгах, корысти и улучшениях в русле новых, только что найденных панацей… Всё прежнее, всё знакомое до тоски, до умственных и душевных тягот. Поэтому мы погрязли в лже-философии, мистицизме, экстра-сенсорике, спиритизме, магии, знахарстве, суевериях, фэнтези да химерах, сотканных из геройских рыцарей, супер-тёлок, зомби, вампиров, парапсихологов, монстров либо пришельцев. Ибо в реальном миру всё скучно, слышать не хочется, видеть зряшно. Всё как пошло давно – так идёт себе. Что изменится? Ведь проблем не решить в мышлении, коим эти проблемы созданы. А мышления, что даёт иное, чем жрать друг друга, люди не приняли, как не приняли ни буддизма, ни христианства, ни многих прочих дхарм в их сути, чтоб не меняться. Чернь, труся воли, вник Достоевский, выбрала рабство.

Бродим в мертвящих умственных чащах, изредка лая о неких верных, в итоге, и непреложных «ракурсах духа», «трендах» и «вайбах».

26.

Кто Крит не видел – вряд ли Крит знает. Кто не болел – не ведает про болезнь. Но, важно, о Крите и боли слушают, потому как практический интерес присутствует. Можно сплавать на Крит купаться, можно вдруг заболеть внезапно. Это, мол, данность.

Я же – про рай опять, кой никто никогда не видел. Я неспособен дать описание, ибо вещности в рае нет; плюс, главное, у нас нету и органов, позволяющих рай увидеть.

Я как безумец, врущий химеры. Сходно развязки делаю странные, говоря, что виной-де знание зла/добра, которое надо выжечь, чтоб в рай вернуться. Мысли дичайшие. Ведь на Марс сесть проще, чем выпасть в рай, так? Выжаты постоянным трудом, внушённым функцией жизни, мы ищем отдыха и забвения, без того чтобы рыскать в поисках места, что описать нельзя ни встретить. Лучше дурманиться перед «плазмой» пивом, веруя, что «сей мир» ну не мог быть иным, чем есть.

Зачем мы? Замерло бы на жабах, что живы нормой в виде инстинкта и, сытя брюхо, пукают с чувством, что, дескать, жизнь не могла быть иной, чем есть… Не замерло ни на жабах, ни на мартышках. Вдруг взялись мы с загадочным даром мыслить.

Ради мышления люди созданы. Лишь оно свободно, как вольны боги. Мы же, боясь свобод, отреклись от воли. Вздумавши, что есть рамки, – значит, законы, – мы, избегая тайн, что толклись вне рамок дивной толпою, стали как твари, влезшие в клетки. Если есть рамки (смерть либо тяжесть), то надо мыслить в даденных рамках, так положили мы.

Но, при всём при том, выси созданы теми, коих расхожий толк звал безумцами. Бруно мнился безумцем точно таким же, как первый лётчик, взмывший с утёса. Моцарта мнили неадекватным. А Аристотель мнил и Платона умалишённым: тот, мол, в идеях даром удвоил видимый мир. И, следственно, как бы сброд ни вставал во фрунт перед рамками, возникал безумец, всё отрицавший, – вплоть до Христа, сказавшего: смерти нет.

Мышление нужно зиждить на сумасшедших, казусных мыслях ― на запредельном. Кто мыслит в рамках – сводит нас к свиньям. Прав Достоевский, что человечество не снесло свобод, сплющив мозг между «злым» и «добрым».

Нужно чтó есть счесть бредом, а чего нет – счесть правдой. Нужно безумие. Как поэзия, понял Пушкин, быть должна глуповатой, сходно и мыслить нужно безумно. Цель философий – самое важное, от чего мы ушли в ложь мóроков. Философия, говорил Гуссерль, тест на истину, на корни. В общем, науке о радикальном ― быть радикальной.

Нужно в реальнейшее, что есть, – в отечество, то есть в рай.

27.

Единственный, первозданный. Был мир единственным и себе подобным в разное время? Не был. Мир – это страты многих других миров, ставших базой последнего. Юрский мир, скажем, наш?

Мысль главная, – она в том, что был ещё мир-предшественник для всех поздних миров, и наш мир, принятый истинным и единственно верным, ― он не первичен. Он взрос в развалинах ПЕРВОЗДАННОГО. Как имеется наш мир, то есть моральный мир от законов, был дивный хаос с именем РАЙ, кой был ИЗНАЧАЛЬНЫМ ИСТИННЫМ миром. Ломку, снос рая, – грех первородный, – интерпретировали заподлинной и «священной» даже «историей».

Падшее стало остовом ложного. Плюс измышлен был «бог», фальшивый бог Словобог, простивший рушенье рая, лидер отступников, тот удобный «бог», кой признал мораль, что убила рай, ― то есть бог, освятивший гибель эдемского.

Неестественность свята – истина прóклята.

28.

Кто я? Социопат. Общаюсь я с неохотой. Я вроде Ницше, кто был нелепым в лад своим мыслям, тщетно любви искал. Очень жаль. Если кто в мире знал любовь больше пошлых труверов – думаю, Ницше. Им правил эрос, не сексуальность. Эрос связует, секс раздробляет. Этот последний в моде у падших, то есть у масс людских.