Идефикции

Я поэт, и стихи мои – это часть меня, говорящая с миром. Но вот эссе мои суть другая часть для общений с Богом… впрочем, и с миром, в той, правда, степени, в коей мир отвечает Богу, а не итогам рациональных здравых разумных дел в духе «нравственной мысли»-де, приносящей ужас.

Я в философии – звать «лоскутная» – открываюсь как есть и как, может быть, дóлжно быть. Сто интимных частей наших будут банальными, но одна – божественной, оттого и помни́тся многим скабрёзной. Бог аморален, Он вовне рамок зла и добра. По «образу и подобию», Он нас выделал сходными с Ним. Мы струсили и прикрылись рясой, тканной и нравственной. Современный наш габитус создан этикой Богу в мерзость. Я не хочу уродств.

29.

Некто может родиться в одной стране, а характером, складом частностей – быть в другой стране и тем мучиться. В окликаниях дальней родины некто чувствует близкое, понимает: это – его, его! Только поздно менять судьбу… Остаётся боль по несбывшейся родине… И в конце концов роют ямину в глине певшему о песчаниках.

30.

* * *

Полуспрятана за пионами,

N красуется так эонами.

С поволокою взором прядает,

обещая эдемы с адами,

и владычествует контрастами

чёрно-белыми, преужасными.

N – созданье венерианская,

кожа белая, мушка шпанская.

Как рождённая вовне гамута,

N мишурностью не обманута.

Как пошитая из фантазии,

N есть ультра-своеобразие.

Белый ангел и чернокнижница,

N по жизни, ликуя,

движется!

31.

Маргинал маргиналов – это Адам. Во-первых, он отличался внешне. Внутренне также. Думал иначе, чем остальные. Прежде он, правда, думал, как все. И долго. Если он жил под тысячу долгих истинных лет, по Библии, то почти 900 лет мыслил он праведно. То есть жил, как велел ему Бог, вселя его в сад Эдема, дабы возделывать и хранить тот сад. Заповедал Бог: ешь от всякого древа, но не от древа знания зла с добром, ты не ешь с него, ибо в день, в кой ты съешь с него, ты умрёшь, Адам.

Все, кормясь с древа Жизни, жили счастливые.

Лишь Адам, съев запретный плод, усмотрел в раю «злое». Ну, а поскольку «злого» там не было и всё было «добро зелó», как поведал Бог, то Адам, значит, «зло» напридумывал. Ибо разве умней он Бога? Он начал мыслить собственнолично; он прелесть рая, данную Богом, всяко порочил.

Он, хая мир от Бога, стал мыслить ценностями, морально, так как мышление от «добра» и «зла» есть мораль, а она, зиждя «доброе», «злое» гонит.

Бог запрещал мораль, но Адам не послушал Бога, и, того мало, в лад своим выдумкам о «добре» и «зле» начал рай трансформировать. Его выгнали вместе с Евой… Есть подозрение, что не выгнали, но они до того разгромили рай ломкой «зла» и строительством «доброго», что рай сгинул. Стался лишь котлован, пустырь, как когда вырубают сад под какие-то «добрые», «позитивные» и «благие» планы.

Зло – от морали. Под её флагом Жизнь притесняли, мучили пытками, истребляли, жгли и травили в ходе восстаний, войн, революций. Чьё-то «добро», считая, что остальные суть не вполне «добро», но виновное «зло», казнило их.

Удалясь от Бога, наш прародитель стал маргиналом, первым в истории… Возразят, что людей там не было и Адама, мол, не с кем сравнивать. Нет, в раю были ангелы, духи, силы, престолы, также начала и им подобное, и Адам средь них; а отторгся он в первородном гнусном грехе (лат. vitium originis или peccatum originale).

Ну, и каков урок? А таков урок: отбраковку на «доброе» и на «злое» Божьего мира нужно оставить. Может быть, что, когда мы так сделаем, рай воспрянет.

32.

Знал ницшеанца. Он сох по даме, но безответно. Раз он признался ей, что сейчас в себя выстрелит, если дама не дастся. Выстрелит – не от «рабской любви» к ней, а чтоб фундировать, что ему ради воли-де к власти жизнь не важна.

Он выстрелил. Дама стала – его.

33.

Факт. В войнах и распрях жизнь губит жизнь. Подумаем, есть ли в этом нужда. Нет. В древности Карфаген и Рим бились не с оскудения. И Германия не страдала, бросившись в войны. Пусть и страдала бы: но страдания – признак святости.

В общем, войны не к месту; Бог нас насытит. Сказано: «Не заботьтесь для душ, чтó есть» (Лук. 12, 22).

Войны нужны идеям, догмам, понятиям, представлениям, что, царя над живыми, гонят их в бойни. Принципы «чести», «патриотизма», «мировоззрений» и «идеалов», «совести», «нравственности», «престижа» – вот что друг с другом борется, а затем невредимым вспархивает с побоищ, занятых трупами, чтоб лететь покорять своей власти новые жизни.

34.

«Наши прозрения числят дуростью, а порой преступлением и грехом». Ф. Ницше.

35.

Стыд. Христианин ли мнящий Христа не Богом, но богоравным? Вследствие этого я раздумывал над стыдом как свойством часто судить себя. И не то что, казалось бы, стыд и совесть суть схожи: совесть ― суд личный, страх перед Богом; стыд же – суд личный, но над поступком, явленным людям. Делатель стыдного, знаю, как нормы действуют этим средством, чтоб подавлять нас. С «совестью» – можно жить. Со «стыдом» же, – то есть с общественно обнажённою совестью, – тяжко. Люди жестоки; «стыд» жгуч ужасно.

Долго я верил в право «стыда» как в правду. Но догадался: «совесть» неложна, – нужно считаться с максимой Бога, даже непонятой; «стыд» же надо презреть как ложь. Толпы судят собой, не Богом. Здесь впопад не так павлово: «мудрость мира глупость у Бога» (1 Кор. 3, 19), как здесь уместней тертуллианово: «Crucifixus est Dei filius, non pudet quia pudendum est, et mortuus est Dei filius, prorsus credibile quia ineptum est, et sepultus ressurexit, certum est quia impossibile». («Был распят Сын Божий – это не стыдно, ибо в миру сём стыд от мнений, умер Сын Божий – это способно веру упрочить, ибо нелепо, и погребённый воскрес – бесспорно, ибо чудесно»).

Это убило стыд прежних дней. Голгофа перевернула мир; минус сделался плюсом, а идеалы стали обратны. Те, кто казнил Христа, осуждали татя, вероотступника, смутьяна, как они думали, – но in fact распинали собственные воззрения, добродетели, норовы, кои Бог, низойдя, повергнул.

Стыден суд этики и её представления о «благом», «достойном», «добром» и «нужном», «злом» и «негодном». То, что считалось в обществе «злом», для Бога сделалось «благом». Если распят Бог «стыдною» смертью, словно преступник, – значит, мир лжив.

Стыд в обществе есть честь в Боге.

36.

Скоп безучастен к сложным вопросам, их как огня бежит. Стоит, ― в книге ли, в фильме, пусть очень редко (фильм есть коммерческий упрощённый фактор), в музыке, в споре ли, ― проявить себя сложным мыслям, люди зевают либо бранятся.

Жизнь – в полудрёме. Всё, что грозит трудом высших навыков, гонят и оскопляют; лишь микродозы дух наш усвоит. В моде пустейшие сериалы, пошлые песни, глупое чтиво, грязные шутки, – наш отпечаток.

Так мы слабеем. Изо дня в день. Ментальный дар сводим в нети. Если прав Дарвин и эволюция быть могла, возможна ре-эволюция. Вдруг пошёл процесс? Вдруг от высшего устремляемся вновь в ничто? Вряд ли кто-нибудь думал перед кончиной, что он не жил, а вздрёмывал. Все проблемы на смертном одре вернутся и станут жуткими. Ненаученный отвечать на них промолчит.

Ответ, к несчастью, нужен.

37.

Пошлости. «Никогда ни о чём, друзья, не жалейте…», – эту вот пошлость как бы поэта меряют пошлым «а…» в полный пошлый рот Áскова, сходного пошляка.

38.

Субстрат любви есть истерика, есть аффект без границ. Толстой возражает: я полюблю вас, будете лишь «добрыми». А известно: чтобы стать «добрым», надо пройти фильтр этики. Что пройдёт его, станет «добрым», сбитым под норму. Ну, а какая норма сегодня? Внешность, квартира, должность и деньги и соответствующие страсти. Это «добро». На прочее «подобревшая» вот такая любовь незряча.

По хорошу люб или по милу? То есть, иначе, Love, Liebe, Ài, Amor истерична или «добра»?

Взять Бога. Божья Любовь «добра» ли? Нет, истерична. Бог то казнит нас, то награждает. Даст одному харизму, власть и богатство плюс долголетие, а другому – хвори, уродство, бедность, ночлежку. Бог изумляет нас до обиды. Но – Бог нас любит.

О, любовь истерична!

39.

Смертный бой с тварностью. Ломка тварности в нашей сущности – это бой с грехопадным модусом мысли и с языком его, чётким, ясным до рвоты. Тварь не дождётся, чтоб я уважил право на ясность. Слава неясному, честь невнятному. Вам безоблачное «добро»? Мне – тёмное беспросветное непостижное зло.

40.

Подумать, так сериалы, полные пустословия, смысловой чепухи, лжи, скверн, торгашества, суть отстойники «блудных атомов» Эпикура – той самой дури, что, встав в руинах падшего рая, чудилась истинным и единственным бытием.

41.

В евангельях есть неброские, скромные с виду мысли, блёкнущие меж пафосных, громогласных, рвущих на части мáксим типа «уйдите, чада ехидны» или «верблюда в игольном ýшке». Но эти скромные вроде мысли – крайне трагичны, полные устали произнесшего, сознававшего, что ничто от Него не примут. Вот из тех мыслей: «Марфа! заботишься, суетишься много, а ведь одно лишь нужно» (Лук. 10, 41).

42.

«Страдание – вот что нас вознесло. Стояние душ в невзгодах, что укрепляют, трепет при виде гибели, их терпение, претерпение, понимание тайн несчастья, всё, что давало им глубину, рост, образ, ум и величие, – всё подарено нам в страданиях, под учительством мук. В нас тварь с творцом воедино: в нас есть материя, лом, грязь, хаос; сходно в нас демиург, гром молота, божество, День Седьмый. Вы сознаёте, что сострадаете только „тварности“ в людях, качеству, что должно быть выжжено, а потом очищено, переделано и сформовано, – что страдает необходимо и что должно страдать?» Ф. Ницше.

43.

«Знайте, танцовщице платят, н@х, не за то, что милая, а ей платят за то, как пляшет, – встрял некий умник и взбеленился: – Слушать по буквам: платят не просто так, а за то, как пляшет».

Вот стиль рецепции профи нас, нелепых. Ибо мы требуем от искусств глубинности, кроме только лишь техники. Профи нам говорят: «Прочь сопли! знаем, как делать! мы ведь учились, н@х! а ты – кто такой?!»

Профи знают, как делать. В них вшиты схемы, как надо делать. Схемы им мнятся подлинной жизнью, и даже истиной.

Ошибаются, брунсы нашей эпохи, шельмы-jobseeker’ы, ищущие, где прибыльней, но не вникшие в потаённый смысл знания, кое в том, что оно поверхностно, а, не как люди мнят, потворствует жизнь осёдлывать и считаться богом. Да, заблуждаются в убеждении, что постигли мир, между тем как они всего-навсего объясняют мир в лад нуждам – и, кстати, плохо. Также не ведают, что умелость значит скудость их духа и что действительность в её драмах, войнах и ужасах – результат узколобых кембридж-сорбонна-йель-мгу-шных действий, реализующих их познания. Они тщатся, нагло и бойко, драть целость Жизни в клочья умени.

«Вам нужно милых? или умелых?» – злобятся профи.

Мы отвечаем: милых нам!!!

Нам не надо терзать мир в действах, принимающих жизнь лишь сметой, а не сакральностью. Профи мыслят нас дурнями. Не одни балеты: нас учат профи от философии, медицины, права, политики, экономики, чаще этики. Учат громко, упорно, категорично, властно и пафосно, с деловым обличием, прикрывающим гонор, спесь, вороватость, барство, корысть, бездушие, ограниченность, властолюбие, стоит видеть их в думе или в правительстве. Учат-учат ― нам же всё хуже.

Профи, заткнитесь.

С этих пор – мы вас н@х. В зад вас всех с вашим «знанием», Жизнь терзающим ради ваших пожив! В зад «умную» ограниченность. В зад обточку нас в «правильных» по лекалам пешек и скудоумий проф. компетенций.

Да, мы кривые. Нам дай не навыки, нет, – дай душу! Нам – фуэте, не лебедя.

Я «по буквам»: дай ЛЕБЕДЯ!

Нам дай жизнь, а не комплекс заученных вашей профи-танцовщицей па-де-па, антрашá, баллонé и т. д., уплясавших к смерти.

44.

Кто создал женщин. Не оставляет мысль, что над жизнью владычат не органические потребности, а владычат над ней идеи. И первый импульс – тоже идея. Жизнь ведь структурна? – значит, план более есть, чем нет его. План, твердит словарь, это замыслы, претворение коих требует действий, движимых целью. Замысел сформовал жизнь в целом.

И половой раздел, по всему, от умысла.

Жизнь влечёт к удовольствию, вот такой тренд явствует в жизни, тренд всеохватный, универсальный; боли поменьше, радостей больше. В радость ли регулы и фертильность женщин? Боль неестественна для структур органики. Если женщина хвалится «материнской» функцией ― это раб, гордый собственным рабством, и плод внушений в честь материнства, женщин склонивших мнить ад отрадой, благом и счастьем.

План сделать женщину брал начало от тех, кто позже предстал мужчиной. Если уж Бога спрятали в храмы (их разрушают даже в United States, коя «trust in God»), если Божье Всеволие умалил Спиноза (кой считал, что «Бог в рабстве законов личной природы», будто над Богом властвуют нормы), спросим: чтó стоит сильным и хитрым взять власть над слабым и простодушным? Создал раздел полов первородный грех как план-заговор; заключался он в том, чтоб, порвав связи с Богом, знать своё личное «зло-добро», – «добро» причём относя к самцовости, «зло» к феминности. Женщин создали, расценив их «злом». Мир зиждится строем секса, далее – общества, иерархией, где рабы и цари. В Германии не фиксируют пол рождённых. В Швеции признан пол, означенный «человек».

45.

У рэпа есть свой язык, грубоватый, открытый, ненормативный. Как бы ничто по смыслу. Малоэтичный. Но – вспомним Ницше. Он был безнравственней: он на 6000 футов превосходил нас имморализмом.

Ницше был рэпер, то есть читающий текст под ритм. Цитата: «Действенней в языке не слово. Тон, модуляция темп, ритм, сила – вот что выводит очередь слов; да, музыка за словами, страстность за музыкой, „я“ за страстностью: в общем, то, что нельзя сказать, обозначить». Ницше снёс нормы прежнего, проклял царство логос-культуры. Он создал свой язык как язык витальный и просодический. Так и рэп мечтал изменить мир, ставший над бездной, сделать мир новым. Рэп прибег к ритмам и к новым темам, к новой семантике. Только нового Ницше рэп не нашёл – и сверзился к смыслам плоским, вроде джигана, басты да тимати.

Но порой в стиле рэпа, то есть за лексикой, где нет этики и морали, вдруг проступает дух ницшеанства как ломка ценностей, как порыв инстинктов.

Ну, поц, качай,

мозги отключай.

Что тебе школа?

Пей кока-колу.

Что МГУ, МИСИ —

пиво соси!

Мозги – нахрена?

Их – нá!

Без них живи смело,

так как есть тело.

Мозг – он пол-дела,

главное – тело.

Ёп, раз-два-три,

смотри!

Тело всхотело —

без мозга село,

челюстью клацнуло и поело,

и, порыгавши, осоловело,

после пердело,

спало, бодрело,

пило, пьянело,

и окосело,

чуть потрепалось и чуть попело,

вдруг охренело,

в драку полезло хреново тело!

Но взматерело,

и ― засопело,

секс поимело,

после храпело…

Так оно жило, хреново тело:

ело, потело,

спало, пердело,

пило, балдело,

тёлок имело,

дралось, шумело.

Тоись без мозга жило то тело,

но постарело да околело,

чёткое и без мозга тело…

Но и которое мозг имело —

тоже подохло тело.

Въехал, поц, в дело?

Смак, он весь в теле.

Чёрным на белом:

весь смак лишь в теле.

В общем, качай,

мозги отключай.

Два-три,

повтори!

46.

Всякий естественный импульс сердца мнят имморальным.

47.

Слышали горнее. В детстве спрашивал главным образом; позже чаще своё твердил, юный, гордый. Зрелый – не спрашивал. Ибо вроде всё знал, казалось. Плюс было ясно: всем наплевать, чтó скажешь. Истин не скажешь и не услышишь. Мир без вопросов и без ответов есмь… Страсть спрашивать – знак времён, когда слушались Бога. Мы были листьями древа Жизни, росшего в рае, но сорвались с него, дабы знать «зло» с «добром».

С тех пор отвечаем мы лишь себе от себя; наши речи суть неразборчивый смутный шум, кой гегели и толстые втюхивают нам «истинами».

48.

Немцовщина. У нас всех философии, мы спешим воплотить их, каждый как может. Рок человечества – воплощать своё. Но Немцову не вышло, и он пал жертвой собственной философии.

А она не была уместной и адекватной.

Эта последняя «конструирует бытие», по Кóгену, и господствует. Адекватная философия вроде флюгера. Она прежде научна – стало быть, почвенна, ведь наука заимствует в объективности, а не в фикциях. Поведи кто о ртути красных оттенков, вмиг адекватная явит ртуть цвета стали – и спор окончен, можно витийствовать о значении стали в жизни народов. О! сталь приятна для адекватов: сталь всем покажет кузькину матерь!

Чтят адекваты и релятивность. Ведь адекватное соотносит себя, как мыслит, с «подлинным бытием», с «реальностью», с «злобой дня»; а не так краснó: с установленным блоком ценностей, с волей власти, сходно с идейною конъюнктурой. Плюс адекватное позитивно. Ведь если мир таков, как он есть, и не стал иным и не мог им стать, – как считает власть, не хотящая, дабы рог изобилия изливался, кроме неё, на прочих, – то адекватный взгляд на реальность должен быть в том ключе, что гундёж оппозиции о народном счастье голословен; всяк должен здраво, пристально мыслить, чтоб понимать: нет шамбал, нет райской жизни, а есть реальный труд претворения очень долгой, – лет этак в триста, – властной программы, данной вождями, и философия быть обязана дóгматом, это помнящим. Адекваты жируют и вечно в тренде, будь он советский либо инакий, верят в реальность, а не в фантазии, и армируют адекватность думской зарплатой, отдыхами на Фиджи, тружеством на державных властных постах, лелеяньем своей «мыслящей физики» у врачебных светил; притом верны ритуалу, что заключается в передаче скопленных «знаний по философскому адеквату» отпрыскам, чтоб от Молотова до Никова бытовал их род чинно и адекватно.

Не-адекватная философия, непривычная к властным вкусам, судит реальность, мнит её мóроком, за каким ничего нет, будь он хоть радужный, хает образы, что враждебны фактам. Ей запрещают. Ведь сии образы, дескать, «святости», «образцы», «традиции», «достижения», «идеалы», «вечные ценности», «государственность», «мессианство», «разум», «законность», «труд», «прогрессивность» и «инновации» (плюс культ денег, роскошь, оффшоры, власть и коррупция; плюс властители дум вроде теле-звездящих пошлых фразёров). Не-адекватную, так сказать, философию прячут в схимах монашества, в диогеновых бочках (да ещё в зонах) и эмитируют, только вырвав ей зубы и обротав её, как Христа укротили догмами церкви (ха! а вы думали, что Никейский клир и член-корры РАН не умней Христа? У Того – Евангелье; у член-корра же, в худшем случае, сто работ про смысл жизни и её сущность).

В общем, Немцов был не-адекватен. Что ему стоило погрузить себя в адекватность в полный свой выдающийся вымах? Рядом бы стали топ-адекваты правящих истин Чубчев, Шувалов и Пивоваров. Что не стремился быть адекватным? Что не писал, например, книженцию про «„Едросность“ замыслов Бога, Дао и Будды»? Что петушился, не облизал зад власти? Гипостазировал отвлечённое и не следовал «общепринятым ценностям». Клал на Императив! Артачился, проявлял цинизм, творил симулякры, эпикурействовал с женским фактором. Был весьма «вещь в себе», а не как трафаретный стереотипный, с парой извилин, власти желательный «человек вообще», покорный и некритичный, мутный и пьяный, злой и корыстный. Пережил крахи: нравственный, политический, под конец физический. То есть «дуба дал».

Погубили Немцова вовсе не пули. Не-адекватная философия, непокорная и далёкая от всесильных «-измов», чад адеквата, стала палач его.

49.

Видишь власть, вороватую и циничную, – и культ Сталина мнится раем.

50.

Ницше, о, Ницше! Ты в «воли к власти» мыслил героев, рвущихся к истине, – а пришла власть быдла.

51.

Есть зёрна истины в бытии? Нет, вряд ли. Мир лишён сущего, мир давно не Богов. Всё распадается, дробится. Наша наука как оперирующая анализом, вивисекцией целого, в бесконечной прогрессии делит мир на части, клочья, фрагменты. Всё это валит смрадною кучей, и эталон теперь, для примера, то, чем ветхозаветный Ной гнушался. Частностей много, уйма явлений, все гнусных качеств. Взять интернеты – пажить моллюсковых. Там искать Суть тщетно; в зрении рябь одна, а в ушах гвалт суетный, шум, трещание – звуковой идеал то бишь; ибо Шнитке мнил, что-де музыке нужно сделаться «шумом». Истина в мире вот-вот исчезнет, как из кадавра жизнь.

Глупость! истина всюду! ― вот что нам скажут. Ибо чтó было – не исчезает, а переходит в форму из формы. Это, нам скажут, физика, плюс закон сохранений, дескать, энергии…

Верно: физика, а не Бог. Бог значит, что всё возможно. В Нём, в Боге, физика есть не альфа, не перводвигатель, но помеха, если допустим фактор препятствий в том числе Богу. Он – Универсум и Сама Жизнь. Зачем же Жизнь препарировать? Близок миг, в кой живое станет условным, попросту мёртвым.

В общем, распад и лизис. Всё суть фрагменты. Взять, Бог у Гегеля есть «понятие»; у Чжуанцзы – «Дао» («Путь»); у премудрого Канта Бог «вещь в себе». И, далее, у толпы Бог – этика, у танкиста – танк, у жулья – хабары, у Пристипомовой – бра от Гуччи либо Версаче.

Всё нынче клочья, прах и обрывки, точно листва с дерёв. А в валящемся хламе истина – зверь пугливый и редкостный.

52.

Сны угарного субчика. В детской сущности – тайна. С. Ковалевская пишет, как Достоевский вёл о ней, о подростке: «Кроха, ребёнок, а поняла меня!» Дети истинны. Первозданное в них присутствует как полнейшее, абсолютное знание, что разменено позже участью прачек, искусствоведов, финконсультантов либо пожарных.

Детство ― период с трёх по тринадцать. Где всё сливалось, где полумрак в углу реальней, чем данный угол, где я был общим, а не отдельным, первая из моих грёз ― девочка. Я не ведал пусть, чтó вблизи, но любил уже это и тяготел к нему (лишь поздней, много лет спустя, осознав это женщиной). Мой порыв утопал в ней, я выделял её, ― каждый раз, верно, новую девочку, но во мне все сливались в общую сущность грёз и блаженства. Раз, взятый в баню, млел я в феминности. Сексуальных чувств не было, но томление было. Я различал тогда, помню, женщин в выпуклых формах. Нас посетили юные сёстры; младшая стала мне прото-женщиной. Мы играли с ней в «доктора». Я был «хворый». Аня лечила «хворого» мазью. Я в роли «доктора» раздевал её, «заболевшую печенью», трогал ― всю, и ей нравилось. Не отец, не мать, но мальчишка дал ей блаженство. Секс детей некорыстен. Он есть не секс, а эрос, или любовь, сливающая в одно. Естествен не половой акт ― эрос.

Детство… У каждого в детстве был секс-дебют.

У всех.

53.

Истоки и цели этики – свод мыслей о том, как сделать, чтобы богатым голь не мешала.

54.

Боже! рождаемся одинокими, одинокими мрём… Рождение есть отрыв от Бога, Кто бы Он ни был, – и, значит, грех. Мы каемся в одиночестве.

55.

Барин-де. Михалков Н. С. Себялюбие барской масти, сытой эстетики и всезнаний. Он уже и царя сыграл – а всё мало, пафос да пафос.

Нынче он, вроде, ставит про Бога, сам в главной роли. Может, уймётся?

56.

Такт в философии. Важен он или нет? Включает он фактор терминологии? Да, включает. Коль она разная, вы общаетесь на различных говорах. Общность терминов впрок дискуссии? Нет, сомнительно, ведь на деле лишь утвердится чей-нибудь доминат. Мол, «я», член-корр либо маршал, провозглашаю мысль – слушайте повинуясь, ибо я признан. Urbi et orbi1! Властным ведь внемлют, точно пророкам. А уж коль Сам начнёт – внемлют с умственным трепетом, даже с «ку»… пардон, с «коу-тоу».

Вспомним Гуссерля. Он мнил избавить мысль от попутного, прикладного, что ей присущи, психологизма прежде всего; мечту таил заключить мир в скобки, чтоб этот мир ему не препятствовал, в пользу девственной, незатронутой мнениями субъектности (и объектности); как бы он, Гуссерль, есмь один-одинёшенек с профильтрованным «чистым Я». Гуссерль хотел стать глашатаем Космоса и глашатаем Истины, чтоб ему не мешали доводы и оценки прочих всех умников, ведь познание есть трактовки интерпретаций; он же пытался не философствовать, а найти мысль верную, окончательную, финальную… Цели славные. Но Гуссерль потрафлял себе. Все догматики ищут, дабы их истина стала истиной каждого. Вот чего и хотел Гуссерль: отойти от мира и объяснить мир собственным чистым якобы разумом. То бишь, всех за ничто считал?

С виду – поиски лучших методов аналитики. Но, в реальности, он спасал доктринёрский чин философии, когда мир только бурш учительного субъекта. Здесь наём и моральных схем, что тайком обращают спор в книксен признанным компетенциям. Ведь в самом этикете есть норма первенства (млад чтит зрелость, джентльмен – даму, доктор – член-корра и академика). Диспут «нравственен» и рентабелен лишь когда априори кто-то назначен чтиться «добрее», чем остальные. Важен и тот момент, что дискуссия сужена властью логики, столь любимой схоластами. В результате открытия, что нашлись вовне логики, отвергаются. И действительно, разве стоит доверия всё почерпнутое вне разума? Скажем, Кьéркегор философствовал от любви (безумия), а исайи вещали в миг исступлений, а Достоевского откровения стерегли в падучей. Разве подобное конструктивно?