Идефикции

Кажется, философский такт будет в том, чтоб не править спор, «как положено», но принять его, будь он даже скандальный, а истерия в ходе дебатов – спутник открытий более верный, нежели диспуты в русле признанных терминов именитых персон. Коль истину не нашли досель, дух её вряд ли РАН-ский. Коль спорщик злится – это знак крепости оппонента.

57.

Всё расщепили и препарируют, на компьютерах вносят в байты. Всё-всё цифруют… Только напрасно. Жизнь не оцифришь. Что сводят к цифре – то неживое. Не оцифруешь жизнь и Бога.

Мы были с Богом. Нынче цифруем. Сколько повергли истин эдема, сколько энигм презрели, выставив их нестоящим, для того чтоб не чувствовать Бога – но цифровать мир? В этом знак розни жизни и разума, а он гид наш; мы ведь разумны.

Сколько забросили! От чего отторглись! Сколько порвали жизненных связей! И – что мы знаем? Знаем, как пользоваться вещами, употреблять их и быть в рабах у них, а не быть с ними в братстве. В нас из того, кем были, вышел мутант с приваренной к прежде дивной сущности маской, спрятавшей всё, что качеств иных, чем смерть.

58.

Культурные. Мы, когда-то, вместо свободы выбрали нормы. Нормы связали нас, а «культура» – то есть свод правил – отфильтровала, чтоб подогнать под них. Вышли люди, коих мы видим. Так что Плоти́н стыдился тела, шитого мерой разума, развалившего всё в куски, в муляжность. Разум – он вытворил из нас фальшь.

59.

Прошло всё… Мюзиклы будят горькие чувства. Смотришь на сказочный, дивный мир без бед, на большую любовь под звёздами и на сквер, где статные благонравные девы томно гуляют, слушаешь песни дев, что поют, как птицы, – и ноет сердце. Что, задаёшь вопрос, ты не тот, кто любим Алиной либо Дианой, с кем проживёте век и скончаетесь средь дворцов и роскоши? Подмывает бежать в тот мир, где тебя, может, ждут. Вдруг выйдет? Ведь пока жив – всё можно!.. Но видишь сумрак русского марта, грязь, ложь, скверну… и понимаешь: чудный мир не найдёшь. Ты хворый – а героини мюзиклов молоды. Это молодость им даёт стать, песни, чувственность и любовь.

Там – молодость. А тут хворость… Finis. Прошло твоё.

60.

90% из человечества были щепками, что «летели», когда «лес рубят».

61.

Что умираем? Видно, заслуживаем смерти. Было б иначе – жили бы вечно. Где этот список смертных заслуг?

62.

Культура. Вот её маски: «чистое и возвышенное», «красота», «духовность», «вечные ценности», «доброта», «гуманизм», «честность», «нравственность» и «свет разума»… Так ли? Нет. Но культура – это эгида свергнувших Бога, Кой есть «возвышенное», «красота», «духовность», «вечные ценности», «доброта», «гуманизм», «честность», «нравственность» и «свет разума» явно. (Вам тошен «Бог»? Напрасно. Термин «культура» сходно абстрактен, а уж смешней бесспорно). То есть культура – мерзость особой и извращённой интерпретации бытия мышлением, рай утратившим. (Тошен мой термин «рай»? Он истинней «вечных ценностей», «красоты», «эстетики», «гуманизма», «добрых традиций»). Так что известные культур-казусы, как спектакль про «Тангейзера», где чернят Христа, как думают, есть на деле культура, что станет нормой лет через двадцать. Ведь и «Кармен», что считалась пошлой, днесь «перл» культуры.

Что до Христа, – Кто, сказано, ну не мог быть продюсером, как решил «Тангейзер», – вот контрдовод: Бог может всё. Да-да. Он был плотником (и разбойником, мнит культура, Бога распявшая), и психологом, и бродягой, и коммунистом.

Бог – Всемогущ (Всё Может). Бог – Он и сор на какой-нибудь свалке. Скажем, епископ сором не смеет быть, а Бог – смеет. Богу не стыдно. Так что продюсером Богу быть приемлемо.

Род людской, предпочтя культурный, нравственный разум в пику эдемскому, мыслит, что его фикции («красоты», «морали», «этики» и т. д.) реальны. Нет таких. Вместо них блуд падших. Все «идеалы» – это блуд падших.

Истина – вне затей культуры. Истине чужды «добрые» игры, что практикуют шельмы культуры как андеграунда, так публичного, разрешённого мэйнстрима.

63.

«Красота спасёт землю, лишь бы добра была». Достоевский.

Фразу цитируют. В ней, мол, истина. Как не может быть истины, где сама «красота», плюс «добрая»? В ней концы и начала, все к ней стремятся. Где «красота» – там толпы, аплодисменты, слава, награды, если вдобавок «добрая». Кто-то шьёт, скажем, моды, веруя, что он шьёт «красоту» саму, коя мир спасёт, и всем надо носить те моды. Или мисс Мира ходит и думает, что, она, мол, истинна, если столь красива, – и СМИ разносят мáксимы от Мисс Мира.

Так ли? Нисколько. Истина ранит. В ней ни гламура, ни топ-моделей. Не был красив и добр в общепринятом смысле древний Исайя, бегавший с воплями, Диоген из Синопа, гадивший нá людях, или Ницше с идеями, от каких воротило лакомок до «добрейших», «нравственных» всекрасотностей. Достоевский тоже не был красив ни добр: был перхотен, с резким голосом, пузыри пускал при падучей; дамы чурались… Истина зверска и безобразна. Это черта её. Что ужасней голгоф – и истинней?

64.

Pets. Собако-кошачий шлак, выброшенный на улицу, – мзда за праздную страсть к живому.

65.

Cinema-нравственность. В современных картинах по Достоевскому свелось к выплеску пакостей и обыденных свинств, милых всемству.

66.

Встряхивать задом, в лад «оренбургским пчёлкам», столь же безнравственно, как сдавать кровь за деньги – вот новый мэйнстрим партии власти. Бдят в людях нравственность? Слава партии! Да хранишь ты нас бедными, непорочными.

67.

Русь Святейшая. Видишь русские выверты: злых догхантеров, истребляющих псов; и влюблённых в фейс-лифтинг барышень; и СМИ-вести о том, где кто гаже сфиглярничал; и ментов, скорых брать бедолаг; и избравшую нищенство как путь нации власть; и «прорыв в экономике» от строительства Соч и моста на Русский, пасмурный остров; и декларации о «старт-апах», «нано-проектах» да «инновациях»; и киношки про Ксюш-страдалиц, вдруг выручаемых олигархами; и гоп-стопы да рэкеты; и набег гастарбайтеров, размывающий этнос; также на выделку женских особей в род безмозглых вагин, а мужских – в род добычливых @барей; и бандитский стиль жизни с «траханьем» всех в сортирах; и некасаемый пул Кремля; и бизнес, подлый да жадный; и политологов, заигравшихся с ложью, также сограждан, брызжущих дурью; и Украину как отводной канал русских бед; и девок, взятых за бюсты в члены Госдумы; также на «каторжный», несменяемый труд вождей с навязанных им на тридцать лет «гос. галер»; и глупую удаль плебса, кой непрестанно, жадно взыскует «хлеба и зрелищ»; и пустобрехов вроде проханских, шлющих нас в битвы за идеалы их умозрений; и прессинг геев в качестве главных нравственных подвигов; и «властителей дум» с их пошлостью; и победы державы, схожие с проигрышем; и парады трёх танков перед всей НАТО, – видишь с печалью, что всё бессмысленно, что народ наш – истинно «Русь Святая» и жаждет вымереть, чтоб скорее впасть в Бога с грешной и прóклятой бедной родины, как предсказано: не ищи сокровищ, где «ржа и воры» (Мф. 6, 19-23).

68.

Сны угарного субчика

Вышел я из метрá в центре,

сматрю: всё, блин, странное:

ДО рубли раздаёт и центы,

РЕ по Тверской едет в ванне

с какими-то двумя девками.

Одну я узнал: вчирашняя,

вконец отвязная и без башни,

с чёрными на лбу криветками.

Куда, говорю, РЕ, едешь,

а он молчит набычившись:

на него где влез, там слезешь,

он ведь суперское величество.

Но мне с ним недасуг,

так как из бутика Армани

выскакивает пара рульных сцук

и меня ртами манит.

А из бутика Версаче,

вперегонки и лыбясь,

тоже рульные сцуки скачут

и врут, что с ними лучше жисть,

и дарят мине прикиды,

каждый в тысячу баксов…

а тут ещё Ми из Мида

трёт, что пора в США на танцы.

Я б рад в эти самые США,

но Фа из «Дом 2» мешает,

прижала миня, шепчет: «Ша!» —

и по ширинке шарит.

Фа, ясно, тёлка ништяк,

и я б ей впарил не хило,

потому что я не слабак,

но я хачу Перис Хилтон!

Вдруг меня селят в отель «Женева»,

типа я принц английский,

и лично английская каролева

дарит мне пудинг в миске;

у меня зáмки и всё такое,

по мне тарчат топ-модели,

и я, блин, еду в «роллс-ройсе»

с крутой каралевской целью.

Принцем быть супер трудно:

брифинги и приёмы,

да трёт аппозиция нудно,

я завсегда на стрёме…

Но фиг мне дела английские,

вертаюся я в Россию,

здесь – прикольные киски,

глаза у них сине-синие!

А ДО пораздал все деньги;

нуль, денег нет к раздаче;

Он по-мужскому плачет,

и я отдаю ему мои стерлинги.

Мы с ним идём в Кремль править,

он слева (я, значит, справа).

Российский орёл двуглавый —

с нашими головами!

Я патриот, блин, звонкий,

всех кругом осчастливил;

лишь одному ребёнку

не обломалась слива.

Вынул тогда я пушку,

впёрся в магаз паршивый

и там шумлю: эй, слушай,

дайте ребёнку сливы!

Менты меня ну дубасить

в кумпол, проломно очень!

После щебечут: «Здрассьте!

Вы, принц, езжайте в Сочи;

без вас не строят Алимпиаду,

море пересыхает;

скажите нам, принц, чё надо,

а то ни хрена не знаем.

Я к пиплам всигда навстречу,

а тут, блин, та закавыка,

что прёт на меня вся нечисть

от мала и до велика!

Я с ней год-два-три бьюся

на криповой ленте Мёбиуса;

я выдыхаюсь, дёргаюсь, рвуся!!

Такие вот вам подробиусы.

В общем, мене вменяют,

что, мол, пришил кого-то,

а меня в лом ломает,

я весь в слезах, в блевоте.

К ДО, говорю, ведите!

А ДО им велит: пустите

принца вы из страданий;

принц делал, мол, госзаданье!»

Мне памятник льют из бронзы

прямо на Красной площади,

а вокруг адмиралы, бонзы,

страусы, дамы, лошади…

Я, блин, встаю над Россией

выше, выше и выше…

И я ору, счастливый, —

Родина меня слышит?

69.

Выйдя из рая, Ева с Адамом вышли в историю.

70.

Сумасшествие – мера истинности ума.

71.

О хаосе и о космосе. В хаос кличет Христос, поэтому пусть в него обратится вся ойкумена и даже космос, кой неестествен. Хаос естествен, не разрушителен: он таков только космосу. Хаос – рай. Но кругом нас всё ― извращение. Ад как раз – это космос, строй и порядок, разум, законы, то, в чём находимся и живём. Нас учат, что всё разумно в мире и в людях, правит-де разум в форме законов. Это обман. Закон введён ради благ насильников, властолюбцев, выжиг. Им нынче ― подиум, нам ― подпол. Истинно, чтоб строй космоса сгинул. Ибо когда Христос сверг закон из законов, – а это смерть, – мы вняли: мы есть – нет смерти, смерть есть – нет нас. Смерть мнима, всё-всё бессмертно. Смерть – ось мышления в первородном грехе, мышления от «добра» и от «зла», вменяющего смерть базой лживого строя. Это мышление от Адама – грех первородный.

Может, настал час, бросив мужское, двигаться в хаос прочь из порядка, ― стало быть, к Еве, стало быть, к Женскому? Хаос ― рай в свойствах Женского.

72.

Кто создал женщин. В Бога не верят, пусть врут что верят. Практика позитивных деланий, что достигла звёзд и творит набитые чудом физики, химии, математики и иного гаджеты, ― искушённей Бога. Всё, мыслит род людской, зиждут люди! Чем? Мыслью, разумом! Как-то род людской поднял камень – нынче в руках его руль «тойоты», джойстик компьютера, АКм. Не Бог дал ему всё это. Дал это – разум. Бог? даже если принять Его, то как присказку, что на Бога надейся, сам же при этом не оплошай.

Расхожей, чем «верю в Бога», сделалась фраза: «верю в мощь разума», – на устах прагматиков. Кабы верили в Бога, а не в свой разум, то до сих пор бы жили как звери, ждали бы «манны», – вот их резоны. Позитивисты, к коим относится род людской (кроме двух-трёх процентов), верят: люди, мол, сами всего достигнут, только чти разум.

Вправду: чтó нужно, Бог людям нé дал. Твердь не разверзлась, дабы оттуда выпали «вольво», серьги Гризóгоно, медицинский пинцет, утюг. Не выпало уха, тем паче сердца, мозга и печени, каковые печатают 3D-принтеры. Человек всё устроил собственным рвением, силой разума и идеями, – верит логика.

Почему тогда люди, в разум влюблённые, мнят безумием вывод, что коль их разум создал всё сам – то женщину, значит, создал мужчина как тип разумнейший? Сто веков назад создал – да и забыл о том, а теперь, смеясь, кличет помнящих казус психами.

Ум начальствен. Умные жаждут, чтоб им служили. Некогда «умные» подчиняли пленных, а ещё раньше – тех, кто был рядом, самых смиренных. «Умные» делались, чтó суть теперь мужчины, «глупые» делались, чтó суть теперь фемины. Всё тяжёлое, – значит, ergo, и важное, – возлагали на «глупых», то есть на женщин. Женские формы – знак неразумной, стало быть, сущности, а вот формы мужчин – знак разума. Да, вот именно. Если разум творит всё сам, почему же вдруг женщину, сущность более ценную, чем, признаемся, вешалка, сотворил некий Бог ― Бог, Которого нету? Всё творит человек, и женщину. Отрицать сие – отрицать и себя, коль верим, что Бога не было и что всё вокруг строит разум. Жуть неразумно, если допустим, что, дескать, нечто, произведя нас, испепелилось. Это не может быть, ибо здесь вопрос: до того как «разумные», кто мужчины, создали «глупых» в качестве женщин, им предстояло также себя создать. Как справились?

73.

Перзедент: «Я чувствую, как живёт простой человек». Предел чутья! Сходно мы сострадаем кошкам с помойки. Но! перзеденту лучше бы чувствовать, как живут кунаки Кремля, как пахуче живут, шанельно… Нет, он не чувствует. У него на них нет чутья. На нас – есть чутьё. Вероятно, мы дурно пахнем, – ну, непривычно. А у богатых запах привычный для перзедента.

74.

Женщины поминутно откидывают с лиц волосы; раз за разом, упорно – а волос вновь в лицо… Странно. Факт в пику разуму. В смысле, женщины почему-то лучше потратятся на возню с причёской, чем будут мыслить лишнее время. В женщинах нечто борется с мозгом. Что получается: власть безмозглых волос – над разумом? Значит, разум наш лживый? Утилитарный? А, может, хуже? Ибо разумней, дабы причёсок не было вовсе, как и иных вещей, что вредят мышлению. Уймы вздора, чуши и малостей, на взгляд разума, он сумел уничтожить в битвах с эдемом. Он просто выдрал их, точно волосы, дабы всё стало лысым, но, зато, ясным, рациональным, очень разумным.

Следственно, меры разума создают «красóты», что в первозданном значат уродство. В общем, до разума был мир Божьих красот – а после мир стал разумен, то есть уродлив.

75.

Памятность истин. М… приписали фразу, что де Христос поныне якобы на кресте в мученьях. Мысль не нова отнюдь: это мысль Шестова; может, и старше. Больно, что фразу, важную и трагическую, не помнят и ей дивятся, точно находке.

76.

«Хватит вам думать. Толку не будет», – Кэмпбелл в проекте «Глянец». Дух глубин в диве подиума? Сравните:

«И заповедал Бог: ты от всякого древа ешь, но от древа познания ты не ешь; как съешь с него, ты умрёшь» (Быт. 2, 16-18). «Я погублю мудрь мудрых, разум разумных Я ниспровергну» (1 Кор. 1, 18). «Остановкой ума» открывается истина (И. Сири́н). «Сознавать есть болезнь» (Ф. М. Достоевский). Ницше свидетельствовал, что цена абсолютного знания есть безумие.

Вот, писатель, философ, Бог на одном краю. На другом – девка склочная, нетерпимая, эгоистка, вешалка моды и идол масс, живущая лишь инстинктами, каковые, напомним, дал нам Господь и к каким влёк Ницше. То есть столкнулись сверхразумение да сверхглупость – и соплелись, спаялись? Это не странно. В истине – целость, синтез, единство; там исчезает несовместимость и антиномии. Что из этого? А вот то, что молимся. Как бы мы христиане и чаем к Богу. Ходим по храмам, лбы разбиваем, – только б заметил нас! – под иконами. Только к небу иной путь: выполни, что велят Бог с Ницше, сходно и Кэмпбелл.

77.

Жаль, Нотр-Дам не сгорел. Культурные символы держат мысль в путах догм и иллюзий; но, если рухнут крепи культуры, мысль сбросит иго.

78.

Нравственность – институт человека фундаментальный, краеугольный, конститутивный, принципиальный и капитальный. Как родилась она? Учреждённая на неправом/правом, то есть на том, что одно будет «зло», которое надо вытравить, а другое «добро», которое надо скапливать, это дело познания не чего-нибудь, но «добра» со «злом» исключительно.

Восприняв первородный грех и порвав связь с Богом, мы, не смущаясь, начали взращивать преступления, так что «древо познания» расцвело цветом норм и принципов. Род людской взял за правило познавать, в чём «добро» и в чём «зло», тщеславиться «нравственными устоями». Индуизм горд своими, а православие и ислам – своими. Плюс есть мормоны, панки, фашизм, адвентисты седьмого дня, хасидизм и т. д. Они тоже горды собой. Они нравственны, и нрав каждого лучше, как они мыслят, чем у соседа. Что в результате с Жизнью планеты, созданной, чтоб её не кроили «злом» с «добром», ― налицо. Жизнь чахнет.

Как всё наносное не от Бога, этика сгинет. Не унесёт ли она также нас с собой? То, что Бог не давал, мы же дерзко прияли, нас обездолило. Человек человека ради идей о «нравственном» жёг в кострах инквизиции, бил, расстреливал и сёк розгами, жарил заживо, вешал, точно ускорить ход первородных вин есть долг. Мы слышим: «нравственные святыни», «заповедь как сакральность», «наши священные идеалы»…

«Святость» вменили брендом морали? Род людской освятил свой грех? Впредь не Бог священ, а мораль, продукт преступления? Бога сдали в утиль? Зачем тогда храмы этому Богу? Есть ли толк в клире, прытком учить мир денно и нощно, но, видим, лживо, ибо священство учит морали больше, чем Жизни? Истина рядом. Если наставники (гуру, патеры, равви́, прочие) вдруг откажутся от познания «зла»/«добра» и от зиждимых на «добре»/«зле» норм —мы вырвемся из-под гнёта.

Тот, кто peccatum originale мыслит «сакральным», тот против Бога. Этика – области, где возможно быть, лишь предав суть Жизни, коя в свободе и прихотливости. Потеснив Жизнь с помощью внешних нравственных норм и вбитых (сóвестных), в нас вторгаются правила, а они супоросны смертью. Что нормы требует? Вознестись над своей особостью ради общего, растоптать своё, дабы стать безликим. Мы замещаем рай падшей практикой, заверяющей, что людской род создан был разумом, искушённым в «зле» и «добре», вменённым пастырем мира.

Кто совершенней, Бог или разум? Вряд ли последний. Он ограничен. Он, чтоб закрыть путь к Богу, создал препятствия из моральных плутней. Вывод: мораль – путь падших.

79.

Значимость суффикса. Русь не терпит фамилий на «-ов» и «-ев» за мягкость. Правил Романов – свергли. Но появились люди на «-ин», Русь смяли и обротали: Ленин и Сталин. Приободрилась Русь под стальным стрекалом!

Сталин скончался. Сунулся Маленков, сорвался. Вышли Хрущёв да Брежнев. И расхрабрилась Русь, обнаглела, скурвилась, предъявлять решилась. Тут бы ей «-ина» – ан вылез снова «-ов», Андропов, но бесполезно…

«-ко» встрял случайно, то есть Черненко. Выскочил «-ов», Горбач; только зря он тщился: Русь, на «-ов» хáркая, припустила к Ельцину, от кого пошла вздрюченной, обездоленной пó свету, но зато пресчастливая, что нашла паханá, кой, уважив Русь, подарил ей «-ина», даже преемственность «-инов» с Путеным, так-то. Снова Русь крепнет, строится взводно, как было прежде, вновь кричит здравицы с одобрямсами.

Нет, беда не в политике с экономикой, что, мол, лопнули и страна в коллапсе. Тут, дело проще: Русь жаждет «-ина». Славься, Русь, и цвети! Возьмётся «-ов» – ты гони «-ов» в шею вплоть до Засранска!!

80.

Языкоблудие – признак плоскости мысли и мелкоты её. Ведь глубинны невнятны; их говор сумрачен; враз о них не расскажешь. Все краснобаи, значит, морочат нас, разъясняя нам то, чтó не ясно в принципе, и тем самым кличут нас к бедам как провоканты.

81.

Шли люди, разные венгры. Ярость напала, я зашагал к ним. Что, я неряшливый? Но я здесь на своей земле! – возбудились мысли. Я здесь, в России, странной, блаженной, нам воспретившей культы маммоны! Вспомнилось, что есть русские, кто клянут заморщину, но заимствуют чуждый быт, точно тот не последствие чуждых принципов, точно внешне быть кем-то не означает, что ты внутри как он. Но что я из себя являю, пусть аутсайдер, – с тем русскость чистая с правом гордо здесь нынче шествовать. Чудилось, когда шёл на них, респектабельных и ухоженных, словно русского выше нет, словно я несусветно, непревзойдённо прав! Пусть Фиджи, «бентли», пентхаус не про таких, как я, но под ними – моя земля! пращур мой здесь владел! – я мыслил в жажде явить им смутное и неясное самому себе, но громадное и несметное, вдохновенное до восторга, это ужо вам!!!

82.

Частность и общность. В книгах Арсеньева так подмечен любой, даже жалкий клок Уссурийского края: речка, утёс, ключ, сопка, старица, ручеёк, склон, бухта, тропка, угодье, лес и долина, – что я влюбился в частности мирозданья больше, чем в зиккурат мировой культуры, видя в последнем лишь обобщение, усреднение и подгон под один ранжир неиссчётных уников и нюансов мира.

83.

Сны угарного субчика. Проявился вдруг импульс к женщинам, интерес к ним. И я подглядывал в стёкла бани вместе с друзьями. Но не отличное там влекло меня, как покажется, что смотрел я груди. Я их боялся. Женскость пугала. Старшие прогоняли нас и близ окон зло рукоблудили. Перепачканный снег ел пёс… Цинично?

Вспомнить мораль – я жуток. Но это ложь. Ведь цель: превзойдя «сей мир», впасть в новый, где Суламифи, Грайи, Венеры дивны не этикой и ей верной эстетикой, а проектом Бога.

Чтó мнят прекрасным, в истине страшно; чтó мнят нормальным – в истине гадко. Вы некрасивы? Люди не правы, мысля вас фоном при Нефертити. Лишь потесни мораль – и ты сразу фея, нимфа, богиня!

Ибо зачем мы? Глянь на младенцев: девочка кроха – вульва огромна. Девочка в Боге только вагина. То же и мальчик – разве что фаллос. Прочее – мóрок, как бы надстройка. Это признавши, станем как боги. В древности секта жриц-проституток в храмах Кибелы яро шептала: «Фаллос, войди в меня! Я разверстая!» – и мир таял.

84.

Мы сверх суждений, к нам относимых.

85.

Люди мнят правдой только чтó пережили. Не пережитое им как ложь. Отсюда им нет эдема, ни первородного преступления, ни Христа нет с Истиной. Что же есть для них? Церковь, власть, здравомыслие, тупость, лень, гарри-поттерство, мишура и, в конце концов, смерть. Смерть вечная. Ведь не то что Христа с «вечной жизнью», но даже Ницше люди мнят чокнутым, звавшим к «вечному возвращению».

86.

Сослагательность. Реализм, уводящий в бездну, в крик кричит, что история, мол, не ведает сослагательной яви. Это неправильно. Надо чувствовать, мыслить, жить в сослагательном наклонении.

Сослагательность есть континуум, искорёженный разумом. Сослагательность есть реальней всякой истории потому хотя б, что в ней нужное. В ней – тот дух Христа, где убогие счастливы и где волк и ягнёнок будут жить вместе (Ис. 11, 6). Так. Или – или…

Ну, а отсюда тест христианам, и тест коварный: либо Христос обман – либо «мир сей», взросший разумно, без сослагательств.

87.

М-Ж полярность. Мир грехопадный – это мир ценностей как мир домыслов о «добре» и о «зле», где владычит разум с дочерью этикой. Данный мир создал М (мужчина). И вся культура рубенс-ван даммов в целом мужская. Ж – дочь эдема, женскому ближе прежний, нетекстуальный Бог. Но мужчина сменил богов; вместо Гей стали Яхве, а вместо Евы – Пигмалионы, что обратили мёртвую глину, как утверждают, в женщину.

Фрейд считал, Ж завидует пенису и ему подражает «недо-мужчиной», хочет того же, что и мужчина. Нет отнюдь. Она хочет назад, в эдем, хочет вбить гордый фрейдовский «пенис» в почвы поглубже, чтоб, в свою очередь, претворять в жизнь не умыслы, но любовь, претворять не мужской грехопадный тип человечества, но тип райский. Пол не в паху у нас, он в сознании. «Эрогенная зона женщины – её мозг», Минелли.

Сгинул лик Евы – сделался образ, созданный мнением о прекрасном, названный «woman»…

Не об Адаме речь, тыщу лет вырубавшем рай; не о внуках его, столь древних, что стали мифом. Их грехопадный пыл свёлся в скепсис, в мудрый цинизм о женщинах: могут только рожать, сношаться, делать что велено. По исламу Ж как бы «тень мужчины». Ницше изрёк в сердцах, что Ж «кошки» и что у них, мол, «женский маразм» во всём. Шопенгауэр вторил: Ж суть «гусыни». Ж – смерть разумному, говорят философы, гроб мышлению, тормоз мысли; Ж манят в дикость, будучи свалкою всех страстей. М благий – Ж нечестива. Место ей, типа, лишь в гинекее или в гареме, за занавеской. Пусть бы являлась влить в себя семя – и исчезала. Встарь на соборе (585 г. Р. Х.) спорили, «человек» ли Ж. Наивысшая ложь мужского – принципы и доктрины – учат: