Мусульманские похороны

Так, уверяя друг друга в искренности своих чувств, учитель и ученик пришли к примирению.

Каждый был тронут, и они всхлипывали полдня, однако начатый Хань Цзыци разговор не был закончен. Оба чувствовали, что ни один не убедил другого и ни у кого не было желания обсуждать этот вопрос дальше. Слезы порой обладают волшебным действием: сближают людей с совершенно разными взглядами, размягчая сердца, но могут и задушить, словно мягкими щупальцами.

* * *

При тусклом свете керосиновой лампы Юйэр делала уроки, а Биэр шила. Несколько дней назад матушка отправила Хань Цзыци за тканью, чтобы сшить из нее одежду для себя и дочерей. Тот, хоть и был парнем, умел хорошо выбирать, и купленная им ярко-зеленая ткань, усыпанная белыми цветами и напоминавшая цветы хосты среди зеленых листьев, была действительно хороша. Биэр сняла мерки с сестры и по образцу своей старой куртки сшила две, приладив к ним старые подкладки. Праздник середины осени вот-вот наступит, и корабль-сокровищница отца вот-вот будет готов, и тогда братец отведет всю семью гулять по горе Ваньшоушань. Они даже сфотографироваться там смогут. Как замечательно они будут выглядеть в своих новых курточках! Биэр уже взрослая, но еще ни разу не фотографировалась и не ездила так далеко, поэтому начала готовиться заранее. Она представляла себе, как они с сестрой будут в этот день фотографироваться в новой одежде и как это будет красиво. Может, даже гуляющие по парку люди соберутся вокруг, чтобы на них посмотреть. «Что это за девочки? Лучше красавиц с картинок!» – «Это из семьи Ляна, нефритовых дел мастера!» Но она скроет волнение, не станет пугаться и смущаться, иначе на фото получится не такой красивой, какая она есть на самом деле… Она невольно заулыбалась, думая об этом.

– Сестра, ты чего улыбаешься? – спросила Юйэр.

– Да просто радостно на душе! А тебе не радостно смотреть на новую одежду?

– Ай, да как не радоваться? Не могу дождаться – так хочется ее надеть! Каждый день смотрю на луну и жду, когда она станет круглой, как нефритовое блюдо! Сестра, почему луна округляется так медленно?

– Скоро уже! – сказала матушка Байши, помогавшая Биэр пришивать застежки. – Всего пару дней осталось. Хотя мы, хуэйцы, не особенно чтим Праздник середины осени, но и нам приятно выйти на прогулку всей семьей, когда народ веселится. В этот день я куплю вам юэбины[76] с засахаренными цветками османтуса, с бобовой пастой, с финиковым повидлом, куплю арбуз, фрукты. Какой чудесный день! Как не купить сегодня моих красных яблок, ароматных фруктов! – бедная, больная Байши, у которой при взгляде на двух любимых дочек-жемчужинок в груди поднялась волна сладкой нежности, изобразила, как кричат на улице торговцы фруктами, чем позабавила всех и добавила веселья в вечерний разговор.

– Ваш отец три года работал днями и ночами, ему тоже нужно отдохнуть, – пожалела она мужа напоследок.

Мягкая речь матери пробудила в Юйэр огромную надежду. Она отложила кисть для письма, взобралась на кан, закатала бумажные занавески на окне и нетерпеливо посмотрела на луну: еще чуть-чуть – и она станет полной.

В их дворике было прохладно; под лунным светом зрели финики и гранаты, а садовый бальзамин и жасмин испускали под окном тонкий аромат. В траве у стены тихонько пели сверчки, будто торопя время и приближая прекрасную пору праздника.

В окнах мастерской горел свет. Там шумел полировальный станок, а за ним стоял Лян Ицин, держа в руках корабль-сокровищницу, и стремился довести его до совершенства. Подходил срок исполнения заказа: его ждали и хозяин Пу, и господин Хант, и несчастная больная жена мастера, и его дочери, да и сам он ждал того момента, когда завершит работу. Она была как труднейшее трехлетнее плавание, а он – как рулевой, который уверенно держит кормило и ведет корабль сквозь бури и ветра, проходя с осторожностью опасные места, не допуская ни единой ошибки… И это далекое плавание должно вот-вот закончиться. Он стоит на носу корабля и всматривается вдаль – до берега рукой подать!

Он немного передохнул, погладил заскорузлыми руками величественный корабль-сокровищницу, и на лице его показалась удовлетворенная улыбка. – Это было непросто, «Ма хаджи» Чжэн Хэ, но мы прорвались! – Он пристально смотрел на гордого и величественного адмирала, на матросов, борющихся на палубе со стихией, и будто сам попал в их стройные ряды и даже увидел фигуру Талаат-ад-Дина, идущего на корабле в Мекку! Ай, баба, где вы теперь? Мое сердце всегда с вами. Хоть вы и оставили своего Ибрагима, я сделал из него человека – и мусульманский корабль мы сделали вместе с ним!

Он представил, какое удивление и восхищение вызовет этот корабль-сокровищница у господина Ханта, иностранца с желтой бородой и голубыми глазами, как тот изумится и восхитится, и обязательно скажет на непонятном иностранном языке: «Ого, какие в Китае талантливые люди, они действительно смогли объединить три чуда в одном!» Лян Ицин воображал, как господин Хант привезет корабль на международную выставку и там его работой будет восхищаться множество людей. Мысли эти были отнюдь не праздными: в 1926 году в Америке, в Сан-Франциско, проводилась выставка, на которой пекинская резьба по слоновой кости получила золотую медаль. Конечно, Лян Ицин сделал корабль-сокровищницу не ради славы, но в эту вещь он вложил всю свою энергию, всю свою веру. Вот если бы этот корабль смог обойти весь мир, чтобы все на свете узнали, какие в Китае есть резчики по нефриту! Этого ему было бы достаточно, чтобы почувствовать гордость за семью Лян!

Он представлял себе, как тысячи людей увидят его корабль-сокровищницу, и среди них обязательно будут мусульмане. Если они узнают, что это великолепие сделал их единоверец из Китая, то обязательно будут гордиться им, своим достом! Нет, такое невозможно, ведь на корабле-сокровищнице не выгравированы ни дуа – священная молитва, ни имя мастера. Никто о нем не узнает!

Лян Ицин почувствовал необъяснимое сожаление. Ремесленники – это все-таки ремесленники. Они не могут, как литераторы, или художники, ставить свое имя и печать на выполненной работе. Ремесленник – это низко, и с древних времен говорится, что «благородный человек не спустится в мастерскую, а хороший конь не пойдет на мельницу». Даже великий мастер резьбы по нефриту эпохи Мин Лу Цзыган, призванный во дворец, чтобы делать вещи лично для императора, не мог оставлять на работах свое имя. От такого запрета Лу Цзыган чуть не потерял голову!.. Но вспышка сожаления, едва блеснув в сердце Лян Ицина, сразу же исчезла. Мастер, о чем ты думаешь? В мире столько профессий и умельцев, и ты, нефритовых дел мастер Лян, не один такой. Сколько еще людей заслуживает того, чтобы их имена были увековечены? Дворец в Запретном городе, гора Ваньшоушань в парке Ихэюань, алтарь в Храме Неба, статуи львов на мосту Лугоуцяо, Великая Китайская стена – все это делали каменотесы, плотники, резчики по дереву, каменщики. Теперь же все эти шедевры приписывают какому-нибудь императору Цинь Шихуан-ди[77] или императрице Цыси… Хоть где-нибудь выгравированы имена ремесленников? Кто из потомков знает, сколько мастеров потратили на величайшие творения свои силы, положили свои жизни?

Он снова нажал на педаль «водяного стола»; вращение шлифовального круга возобновилось, и Лян Ицин отбросил все мысли, погрузившись в работу и добавляя последние штрихи к лицу много повидавшего на своем веку третьего «Ма хаджи» – Чжэн Хэ. Этот выдающийся китайский флотоводец-мусульманин должен быть спокойным и сосредоточенным в тот момент, когда, держа компас, он смотрит в сторону Мекки и командует кораблем-сокровищницей, борясь с волнами и ветром. Ему безразличны людские невзгоды, как и собственные позор или слава. Наверное, он не думал, что после смерти его имя завоюет мировую славу в истории мореплавания и займет особое место в сердцах китайских мусульман. Лян Ицин с глубочайшим уважением смотрел на Чжэн Хэ, в его глаза, пронзающие высокие небеса и толщу волн. Он опасался, что взмахом ресниц, ударом своего сердца помешает точности резьбы и погасит сияние этих глаз…

Хань Цзыци все время был рядом и внимательно следил за доведенной до совершенства техникой мастера, не сводя с него глаз. Это непрерывное наблюдение было для него высочайшим эстетическим наслаждением и особым удовольствием, которое он не мог разделить ни с кем посторонним.

Внезапно он увидел, что учитель изменился в лице. Глаза Чжэн Хэ вдруг затуманились, словно у него от тягот и усталости долгого пути и тряски закружилась голова. Нет, это глаза Лян Ицина… Что с ним? Колышущееся впереди облако затуманивало глаза мастера, он силился вглядеться, но не мог разглядеть Чжэн Хэ прямо перед собой.

Ноги Лян Ицина остановились, он устало заморгал и сказал с улыбкой:

– Эта работа чем ближе к концу, тем утомительнее для глаз!

Хань Цзыци молча посмотрел в глаза мастера. Они глубоко впали в глазницы, верхние и нижние веки были сплошь прорезаны морщинами, а брови и ресницы покрыты нефритовой пылью, словно инеем; так плесень покрывает древние памятники старины. Десятки лет занимаясь обработкой нефрита, мастер и сам стал похож на старинную нефритовую фигурку. Зрачки его глаз, прежде иссиня-черные и чистые, стали мутными, а белки заполнились алыми прожилками, словно два агата.

Хань Цзыци было жаль учителя и стыдно за себя; он подумал: учитель мне как отец, а я взвалил на него столько мучений!

– Учитель, отдохните, завтра продолжите работу…

– Завтра? Завтра двенадцатое число? Мы не можем замедлить ход луны, надо сдавать работу…

– Тогда я продолжу, а вы отдохните, просто наблюдайте за мной.

Лян Ицин решительно покачал головой:

– Нет! С давних времен ученики делали основную работу, а учитель последние штрихи, нельзя нарушать порядок.

– Учитель, я не нарушу ваш порядок, просто немного помогу вам, а потом вы все закончите, – сказал Хань Цзыци.

Мастер посмотрел на уверенного и смелого ученика, немного поколебался, но не уступил:

– Цзыци, дело не в том, что я тебе не доверяю. За три года ты научился нашему ремеслу и стал ничуть не хуже меня. По сути, корабль-сокровищницу мы сделали вместе, просто ты сделал немного меньше меня. Я спокойно давал тебе делать все малозначащие места. Но сейчас работа подошла к завершению, и я боюсь любой неожиданности, поэтому все-таки закончу сам! За свою жизнь я отполировал очень много нефрита, но этот корабль – моя самая любимая работа, мой шедевр, и когда я его закончу, то смогу называться мастером и истинным знатоком нефритового ремесла! Впредь я буду лишь давать советы и наблюдать за тем, как ты становишься знаменитым! Цзыци, подожди немного…

Человеческую душу нельзя полностью выразить словами, и ученик не до конца понял, что хотел сказать мастер. При слове «неожиданность» Хань Цзыци молча отдернул нетерпеливые руки от корабля-сокровищницы. Он не будет больше отвлекать учителя: пусть тот спокойно продемонстрирует свой многолетний опыт и апогей своего мастерства, нанеся последний штрих. Это кульминационный момент той радости созидания, что получает мастер в процессе творчества!

– Запомни, – мягко сказал Лян Ицин, немного отдохнув и почувствовав, что глаза оправились от усталости, – мастер должен относиться к своей работе, как к жизни, должен посвятить работе свою душу, только тогда она будет живой. Жизнь человека ограничена, в ее конце придет смерть, но работы, которые ты оставишь после себя, будут жить среди людей. Из умельцев прошлых эпох никто не дожил до наших дней, а их нефритовые изделия продолжают жить.

Шлифовальный круг снова пришел в движение, и Лян Ицин забыл о себе, соединив свою жизнь и свою душу с кораблем-сокровищницей и адмиралом Чжэн Хэ. На корабле надулись паруса, флаги поднялись, рулевой и матросы закричали: «Раз-два, взяли», звуки вздымающихся волн и свист ветра раздались в нефритовой мастерской. Чжэн Хэ стоял на носу корабля; его мощная фигура покачивалась в такт волнам, а взор был устремлен вдаль, готовый в любой момент встретить шторм…

И вдруг в один миг все прекратилось; обессиленные руки Лян Ицина повисли, тело обмякло и начало крениться к вращающемуся по инерции шлифовальному кругу…

– Учитель! Учитель! – Хань Цзыци словно во сне увидел крушение целого мира; его душа ушла в пятки, и он с криком опустился на пол, чтобы помочь учителю встать…

Лян Ицин с трудом приподнял веки.

– Корабль-сокровищница, корабль-сокровищница! – слабо вскрикнул он. Его взгляд вдруг прояснился: он искал заветную цель, в которую вложил всю душу и саму жизнь. Остановившись на корабле-сокровищнице, его глаза радостно сверкнули, словно отразив свет падающей звезды, а затем потухли…

Корабль-сокровищница! Завершая долгое плавание, в ту самую минуту, когда борт должен был вот-вот достичь берега, корабль потерпел крушение! Правая рука Чжэн Хэ, указывающая на далекие края, была переломлена! Это была деталь первостепенной важности, она представляла собой нерв всей композиции, задавая направление движения корабля. Ее отсутствие лишило работу единства и поставило крест на всех усилиях мастера. Даже Лу Цзыган не смог бы теперь ничего сделать!

– Ах! – Лян Ицин издал душераздирающий крик, и из его рта вырвалась струя крови, окрасив в красное белоснежный корабль. Жизнь внезапно, в мгновение ока, покинула его, старый мастер упал на разбитый нефритовый корабль, заливая его алой кровью.

– Учитель, ах, учитель! – Хань Цзыци, обезумев, хлопал мастера по спине, а его пронзительные крики эхом отдавались в мастерской.

Лян Ицин лежал без движения перед «водяным столом», будто прощаясь с главным делом своей жизни, за которое сражался три года. К сожалению, завершить его не удалось, и мастер погиб вместе со своим кораблем-сокровищницей! Его загрубевшие руки сжимали разбитый корабль, так и не доведенный до совершенства. Кроваво-красные глаза были широко распахнуты, а открытый рот словно кричал: «Аллах, дай мне еще немного времени!»

В залитом лунным светом дворике, еще недавно тихом и спокойном, воцарилось смятение…

Глава 4. Месяц ясный

Свежий ветерок ранней осени прогнал нестерпимую жару; покраснела бегония, росшая перед западным флигелем.

Больше месяца назад закончились общегосударственные вступительные экзамены в университеты. Для Синьюэ вся эта яростная борьба уже стала прошлым, но волны памяти то и дело доносили до ее слуха строгое шуршание экзаменационных билетов, похожее на звуки шелкопряда, сражающегося за тутовый лист. Проблемы с продовольствием, затронувшие всю страну, вызывали в душах оголодавших студентов отчаянную жажду знаний и стремление к росту. Возможно, и впрямь оттого, что они так сильно исхудали, глаза этих молодых людей, едва получивших свой первый жизненный опыт, казались еще больше и еще прекрасней. Они боролись за завтрашний день, обгоняли других, наносили поражения, чтобы победить. В это решающее время все были равны, все были искренни. Перед выбором судьбы любая фальшь, притворство, самообман и надежды на удачу становились бессмысленными. Только действительно талантливые и знающие предмет люди сохраняли присутствие духа. Сначала Синьюэ было сложно справиться с волнением, ее одолевал невыразимый ужас, но, как только она увидела листы с экзаменационным заданием, один быстрый взгляд на них успокоил ее колотившееся сердце. Она вспомнила слова брата: «Представь, что ты не на экзамене, а просто сидишь в классе и делаешь домашнюю работу. Среди учеников есть и лучшие, и отстающие, но все они – люди, у всех одна голова на плечах, и нет никого с тремя головами и шестью руками – кого бояться?» Брат не поступал в институт, но говорил разумно и уверенно, и его слова помогли Синьюэ успокоиться: «Раз поставила перед собой цель, просто иди к ней. Сейчас никто не придет на помощь, да и не нужна она тебе, обойдись своими силами. Ты должна пройти этот рубеж, потому что нет у тебя другого пути, нет возможности отступить!» Она забыла обо всем на свете: перед ее глазами была лишь экзаменационная работа. Вокруг словно стоял густой лес, иссиня-черный, упирающийся в небеса, необъятный, беспредельный, где не было ни щебетания птиц, ни следов человека. Одна лишь извилистая тропинка, освещенная лунным светом, ослепительно блестела под ногами, и она пошла по ней, шаг за шагом, то погружаясь ногами в траву, то наступая на прохладную брусчатку…

И она победила.

– Письмо для Хань Синьюэ! – громко крикнул почтальон, размахивая конвертом. Папа первым разорвал его и стал читать лаконичный официальный документ; от волнения у него дрожали губы. Это было извещение о зачислении в Пекинский университет. Стоявшая в стороне тетушка внимательно слушала, закатав передник и утирая подступившие к уголкам глаз слезы:

– Господи! Слава Аллаху!

Брат взял извещение, прочел несколько раз и с торжественным видом вернул Синьюэ:

– Ты прошла!

Мама выдала лишь неопределенное «ну», наводящее, впрочем, на размышления. Сожалеет ли она о том, что дочь освободится и уйдет из-под ее контроля? Грустит ли, что дочь уедет далеко?

Все летние каникулы Синьюэ посвятила подготовке к переезду. Тетя заштопала и выстирала постельные принадлежности, перешила осеннюю одежду. Синьюэ поехала на рынок Дунъань и на подаренные братом деньги купила новое цветастое постельное белье и пару кожаных ботинок. Мама вручила ей пятнадцать юаней – деньги на питание и мелкие расходы в первый месяц учебы, а папа тайком добавил еще и сказал: «Вот, только матери не говори!» Он старательно сохранял непринужденный вид, но все равно выглядел строгим и загадочным, словно за маминой спиной делал что-то нехорошее. Такое поведение отца заставило Синьюэ недоумевать: почему между родителями все так непонятно? Отчего? Она даже хотела отказаться от денег, которые выдал ей отец, но, глядя в его добрые и немного грустные глаза, не посмела ничего сказать. Отец вытащил видавший виды красно-коричневый кожаный чемодан, и она приняла его обеими руками с таким почтением, будто ей вручили богатейшее наследство. Мысленно она произнесла: «Отец, вы подарили мне дорогу в жизнь, и этого вполне достаточно. Разве могу я еще что-то от вас требовать?»

Она собирала вещи – одежду, книги и канцелярские принадлежности – и складывала их в чемодан, постоянно его закрывая, открывая и снова открывая, опасаясь забыть что-нибудь нужное.

– Ты словно хочешь вывезти весь западный флигель! – заметила ее мать, когда со скучающим видом случайно зашла в комнату дочери и увидела, как та пакует вещи.

– А почему нет? Это почти как выйти замуж! – сказала тетя, помогая Синьюэ складывать одежду. – Приедет туда, а там то жарко, то холодно, и все время надо самой о себе заботиться. Нет места лучше дома, а как покинешь его, тут и настают трудные времена. Надо заранее все подготовить!

– Даже это забираешь? – спросила мать, увидев, как Синьюэ укладывает в чемодан фотографию, вставленную в зеркало с рамкой.

– Боится, что станет тосковать по дому, вот и берет вашу фотографию. Она ведь никогда не уезжала от матери! – пояснила тетя, хотя ее объяснение должно было показаться госпоже Хань излишним, ведь мать обычно лучше понимает дочь.

Мысли и чувства Синьюэ было сложно выразить словами. На этом фото мама такая добрая, нежная, близкая, не ускользает от нее, как в жизни. Девушка надеялась, что образ матери навсегда останется для нее таким, каким был запечатлен на этом фото, – согревающим сердце. Но было видно, что мать не хочет, чтобы дочь забирала фотографию.

– Тогда… оставить вам? – Синьюэ вынула зеркальце из чемодана, в нерешительности глядя на мать.

– Мне не надо, некуда ставить, – холодно сказала госпожа Хань, повернулась и медленно вышла из комнаты. Подойдя к входной двери флигеля, она вздохнула. – Я так стара, что и в зеркало-то неохота глядеть… не хватало еще смотреть на фото, где я молодая!

Она словно говорила сама с собой и одновременно давала объяснения Синьюэ.

Объяснения! Многое ли в жизни нужно объяснять? Какие объяснения нужны матери с дочерью? Но им приходилось то и дело что-то друг другу растолковывать; они редко разговаривали начистоту, предпочитали действовать осторожно, опасаясь быть непонятыми и лишь углубляя этим взаимное отчуждение. Синьюэ хорошо понимала характер матери, но не ее образ мыслей. Ее отношение ко многим вещам так резко менялось, а слова, сказанные на пике эмоций, так сильно противоречили ее же объяснениям, когда она успокаивалась, что сложно было понять, какова же ее истинная позиция. Она дала согласие на участие дочери во вступительных экзаменах в Пекинский университет, – так почему же теперь, когда Синьюэ поступила, мать этому будто бы и не рада? Ее равнодушие ко всему дополнялось отчетливым ощущением безысходности, и это заставляло Синьюэ с тревогой думать о том, что мать ей не понять, а равно и не сблизиться с ней. Слушая ее удаляющиеся шаги и все еще держа в руке фотографию, девушка никак не могла понять, что же ей делать. Немного подумав, она поставила рамку с фото на прежнее место. Незаметно для себя она еще на шаг отдалилась от матери и даже подумала, что вряд ли будет скучать по родному дому. Она вот-вот уйдет, покинет этот душный мирок и начнет новую жизнь, где ее ждет священный храм науки – факультет западных языков Пекинского университета! Она с нетерпением ждала окончания летних каникул и возможности скорее попасть в новый мир: словно молодая ласточка, она выпорхнет из гнезда и устремится в синее небо!

Этот день вот-вот настанет, и ей пора будет уйти!

Синьюэ закончила паковать свой багаж: дорожная сумка, чемодан, мешок с тазиком и умывальными принадлежностями. Она еще раз посмотрелась в зеркало на туалетном столике; все в порядке: на ней белая рубашка с длинными рукавами, темно-синие холстяные брюки, пояс, длинные подтяжки, а заправленная в брюки рубашка делает ее фигуру выше и утонченнее. На ногах новые кожаные ботинки. Она взглянула на свое лицо: от волнения ее нежные белые щечки подернулись слабым румянцем; из аккуратно заплетенной косы не выбивалось ни одной пряди. Нечего мешкать: она может отправляться в путь.

Тетушка вытирала слезы, будто провожала Синьюэ в чужие края, откуда та никогда уже не вернется.

– Тетя, отчего вы плачете? В субботу я приеду повидать вас. Несколько дней пролетят незаметно… Будете меня ждать? – на душе у Синьюэ было тоскливо: все же она была привязана к этому дому, особенно к тете. Ах, тетушка! Она так искренне переживала, провожая свою подопечную, и совсем не хотела, чтобы та уезжала. Без Синьюэ тете станет совсем одиноко!

– Ох, ох… – вздыхала тетя, обещая ждать, и ее губы с трудом изображали улыбку.

Брат, не проронив ни слова, вошел в комнату Синьюэ, взял ее багаж, вынес во двор и привязал к заднему сидению велосипеда.

Синьюэ договаривалась со своей одноклассницей Чэнь Шуянь, что та придет проводить ее, но ждать подругу не стала. Чэнь Шуянь сдавала экзамены в Политехнический институт. Они обе очень хотели, чтобы у них все получилось, но договорились, что если поступит только одна, то непоступившая проводит поступившую, которая поедет учиться, как бы «представляя» обеих. Чэнь Шуянь провалила экзамены и, когда Синьюэ пришла к ней за новостями, со слезами сообщила подруге:

– Синьюэ, мне не повезло! А за тебя я правда рада! Я поеду тебя провожать, ведь мы договаривались! Жди меня утром 31 августа…

Разве у Синьюэ хватило бы духа на такую жестокость? Судьба заставляет молодежь бороться друг с другом, что само по себе изматывает, а если еще и заставлять проигравшего провожать победителя – это все равно что сыпать соль на рану. Вот она и решила ехать днем раньше. «Шуянь, не ругайся на меня, – мысленно обратилась Синьюэ к подруге. – Мы подавали документы в разные университеты, на разные специальности, и я верю, что не заняла твоего места! Но ты не можешь разделить мою радость, и я не хочу тебя огорчать! Прости, что я уезжаю, не попрощавшись!»

– Поехали! – брат уже увязал багаж и стоял во дворе, ожидая сестру.

Синьюэ вышла из западного флигеля: дворик был залит солнечным светом, а ветерок, шурша, обдувал бегонию. Отец перед уходом на работу сказал дочери:

– Я спокоен, береги себя!

Мать была в спальне и даже в окно не выглянула. Она что, не хочет сказать дочери ни слова?

– Мама, я поехала, – обратилась к ней Синьюэ, дойдя до коридора главного корпуса и заглядывая внутрь.

– Езжай, езжай, когда-то этот день должен был настать… – донесся из комнаты голос матери, словно она неохотно провожала дочь замуж, но не в силах была ничего изменить. Лицо Синьюэ омрачилось, она мгновение постояла, развернулась и направилась к ожидавшему ее брату.

Тетя вышла за ворота, проводила их до выхода из переулка и стояла там, наблюдая, как брат с сестрой идут по направлению к проспекту. На остановке автобуса № 19 Тяньсин сначала посадил сестру в автобус, а затем сел на свой велосипед.

– Когда доедешь до конечной, сойдешь у зоопарка, пересядешь на тридцать второй и выйдешь у южных ворот Пекинского университета, – там я буду тебя ждать! – сказал он Синьюэ.