Мусульманские похороны

– Учитель, вы помните тот декоративный экран в особняке «Боячжай»? Там все горы, деревья и дома, что на переднем плане, выпуклые, а горы, река и облака на заднем плане врезаны вглубь.

– Да-да, похоже, – похвалил Лян Ицин, оценив способность юного ученика запоминать детали. – Я как раз думаю, что бы мне позаимствовать у резчиков по дереву и живописцев. Помню, как старики рассказывали, будто во дворце была большая нефритовая горка – то были времена Цяньлуна…

Перед глазами Лян Ицина возникло «Осеннее путешествие в горы», огромная ландшафтная композиция, созданная мастером из Янчжоу в тридцать пятом году правления Цяньлуна. На ее изготовление ушло около двадцати или тридцати тысяч рабочих дней, и лишь через пятьдесят шесть лет работа, стоившая больше трех тысяч лян серебра, была завершена. Прототипом для нее послужила одноименная картина придворного цинского художника Цзинь Тинбяо. Для ее изготовления использовался темный синьцзянский нефрит – камень с непростым характером, со множеством прожилок зеленых и желтых оттенков. Используя эти особенности камня, мастер создал осенний горный пейзаж, который буквально завораживал своим правдоподобием. Примечательно то, что резчик не стал педантично придерживаться размеров и композиции картины, а брал в расчет прежде всего природные свойства камня и располагал предметы, следуя ложбинкам и неровностям на его поверхности. Это сделало горку гармоничным целым: фигуры людей и деревья то скучены в одном месте, то стоят по отдельности, то прячутся, то выходят на первый план… Мастеру не только удалось вырезать из нефрита сложнейшую композицию, но и сохранить при этом оригинальный стиль и настроение.

Мысли Лян Ицина прояснились: он наконец нашел путь, по которому нефритовый корабль-сокровищница отправится на Запад. Он всматривался в необработанный нефрит, пока не увидел законченную композицию: всю скульптуру нужно разделить на три плана, причем для каждого должен использоваться свой способ резьбы. Первый план – сам корабль. Он летит по волнам, нос поднят, четко видны палуба, высокая надстройка, брашпиль, якорь, цепь; Чжэн Хэ, чиновники, воины, проводники, матросы, слуги – все должны выглядеть, как живые, занятые своим делом люди. Все фигуры будут выполнены в технике круглой скульптуры, ярко и выпукло, с вниманием к каждой мелочи. Второй план – паруса, канаты, флаги, словно летящие по ветру: они будут выполнены в технике горельефа. Третий план будет представлять собой барельеф, который станет фоном для первого и второго и отобразит вздымающиеся к небу морские волны, облака и парящих чаек, звезды и луну, и таким образом у передней мачты, такелажа и флага появится опора. В композиции будут использованы и простые, и сложные методы резьбы, в ней будут сочетаться плоский рисунок и объемная скульптура; изображение получится выразительным, наполненным мощной энергией. Оно должно создавать впечатление, будто путешествие, пятьсот лет назад потрясшее мир, повторяется вновь.

В нефритовой мастерской раздалось привычное шуршание «водяного стола» – «ш-ш-ш-ш». Лян Ицин полностью отдался этой тонкой и кропотливой работе. Унаследованное от предков мастерство, жизненные устремления, веру – в корабль-сокровищницу он вложил все.

Хань Цзыци находился с наставником от рассвета до заката. Свет лампы заменял им солнце, и они предавались творчеству, вдыхавшему жизнь в камень, настолько самозабвенно, что даже передохнуть им было некогда. Сначала Лян Ицин учил юношу не бояться резать камень. Когда дело дошло до тонкой шлифовки, мастер полностью взял работу на себя. Хань Цзыци пересел за другой «водяной стол» и занялся выполнением мелких заказов: это кормило семью и позволяло учителю спокойно закончить работу высшего уровня – труд всей его жизни. Корабль-сокровищница рождался медленно и с большим трудом; Хань Цзыци день за днем наблюдал за происходящими с ним едва заметными изменениями, следуя за странствующим по нефритовой реке учителем. Три года – это совсем не долго!

Время летело быстро, и так же быстро взрослело молодое поколение семьи Лян. Четырнадцатилетняя Биэр расцвела и похорошела. С возрастом она становилась все краше: детское круглое личико заострилось и стало продолговатым, белая кожа оттенялась иссиня-черными глазами, сверкающими глубоким блеском, брови напоминали два народившихся месяца, а блестящие мягкие черные волосы были забраны в толстую косу до пояса. Она вытянулась на целую голову, и, хотя носила свободную одежду, едва могла скрывать формы прекрасной девичьей фигуры. Повзрослев, она перестала разговаривать с отцом и его учеником так свободно, как делала это раньше, и взвалила на свои плечи заботу о них. Нужно было вовремя их кормить, чинить и стирать их одежду, не дожидаясь распоряжений матери. Та с годами стала часто болеть. Биэр просила Аллаха даровать матери долголетие и делала за нее все, что могла. О делах в лавке она перестала заботиться с тех пор, как у отца появился ученик.

Подмастерье был хорошим помощником. Отец спокойно поручал ему все: и закупку сырья, и доставку товара, и снятие денег со счета, – тот все делал безукоризненно. Каждый раз, возвращаясь после выполнения очередного поручения, он подробно отчитывался перед отцом. Выслушав отчет, отец говорил: «Хорошо». Биэр, тоже во всем разбиравшаяся, при этом стояла в сторонке и слушала – так они оба убеждались в том, что в действиях подмастерья нет ошибок. Некоторые нефритовых дел мастера говорили, что ученик мастера Ляна похож не на ученика, а на сына. Другие говорили то, отчего сердце Биэр подпрыгивало: «Прямо как зять, да?» Эти слова, конечно, доходили и до ушей Лян Ицина, но он делал вид, что не слышит. Это сплетни! Сын, и что с того? Зять, и что с того? Мол, вашей девице замуж пора! Биэр мучилась, негодовала, колыхалась, как весенняя почка на ветру, которой рано или поздно настанет срок распуститься.

У нее было не так уж и много возможностей поговорить с учеником. На Биэр незаметно влияла мать – так же точно, как до нее прошлые поколения мусульманских женщин влияли на своих дочерей. Биэр училась соединять свои душевные устремления с искренней верой, и со всем, что ей хотелось высказать, обращалась к Единому – Вездесущему и Всеведущему. «О Аллах!» – она верила, что каждый ее призыв будет Им услышан, и что Он знает обо всем, что есть в ее сердце, и дарует ей счастье и покой.

Сестренке Юйэр исполнилось шесть лет; она была маленькой копией Биэр: с возрастом сестры все больше походили друг на друга. Гости, бывавшие у них нечасто, то и дело принимали ее за старшую сестру, хотя Биэр была намного выше ростом. Юйэр повезло больше, чем Биэр: она успела поучиться в школе. Лян Ицин любил младшую дочь и, за неимением сына, отправил ее учиться, на что его жена, Байши, сказала: «Где это у нас, у хуэйцев, видано, чтобы девочка училась в школе? Какой в учебе прок? Вырастет, сосватаем, – будет стирать да готовить!» Лян Ицин не соглашался: «Если бы я был хоть немного образован, то, пожалуй, и мастерская сегодня была бы другой. В этой жизни я только и могу, что зарабатывать на жизнь руками, а что будет у следующего поколения? Если дочь не владеет ремеслом, да еще и неграмотная, то, боюсь, ей придется несладко! Биэр не удалось отдать в школу, и я не могу упустить Юйэр!» Хань Цзыци тоже включился в заботу о младшей дочери учителя: «Сестренка, учеба стоит недорого, мы с учителем работаем, потянем!» Биэр относилась к сестре по-матерински, надеясь, что Юйэр ждет лучшее будущее, чем ее, и старалась с работой по дому справляться сама. Она говорила: «Мама, Юйэр дома делать нечего, пусть ходит в школу. Обучится грамоте, будет помогать нам читать Священное Писание!» Байши не стала спорить, и Юйэр пошла в школу.

Как-то, возвращаясь с занятий, она вбежала в мастерскую, где полировали нефрит:

– Папа, братец, смотрите, какого человечка с заячьей головой я купила!

Мысли Лян Ицина были сосредоточены на корабле-сокровищнице, и он даже головы не поднял:

– Какой еще человечек с заячьей головой? Мусульмане не поклоняются таким богам!

Хань Цзыци остановил работу и взял у Юйэр из рук глиняную игрушку. Высотой в два–три цуня, она была сделана безыскусно, но занятно и мило: тело человека, одетого в красный халат, с радостно улыбающейся заячьей мордой и торчащими ушами.

– Учитель, это просто игрушка, никто ей не поклоняется! Скоро Праздник середины осени[73], их везде продают на улицах, очень прибыльно! Если мы сделаем человечка с заячьей головой из нефрита, он точно будет лучше этого, и богатеи перестанут покупать на праздник глиняные фигурки!

– М-м-м… Так ты попробуй! – сказал Лян Ицин для поддержания разговора. – Ты, паренек, быстро соображаешь!

Хань Цзыци вертел в руках глиняную игрушку и думал: надо бы успеть к празднику, а к тому времени, как его нефритовые человечки с заячьими головами начнут продаваться, будет готов и корабль-сокровищница его учителя.

– Кому арбуз, большой и сочный!

– Арбуз спелый, сладкий, юань штука!

Крики продавцов арбузов и торговцев человечками с заячьими головами заполняли улицы, словно встречая праздник, который был с каждым днем все ближе.

Биэр пришла в мастерскую, держа нарезанный арбуз:

– Папа, братец Ци, отдохните, утолите жажду!

Лян Ицин нехотя встал из-за «водяного стола» и посмотрел на сочный красный арбуз. Чувствуя, как в горле пересохло, он протянул руку и взял кусок, но прежде, чем съесть, спросил Биэр:

– Ты маме отнесла?

Биэр сказала:

– Еще есть, это для тебя с братом Ци!

Лян Ицин отдал свой кусок Юйэр, затем взял другой и отдал его Биэр, и только тогда позвал Хань Цзыци.

Юйэр сняла с себя ранец и стала есть холодный сладкий арбуз, глядя на корабль-сокровищницу, стоивший отцу трех лет труда и жизни:

– Ох, когда ты закончишь этот корабль? Брат Ци говорит, что, когда работа завершится, у нас будет много денег, и он поведет нас гулять по мосту Тяньцяо, в Лунфусы[74], в парк Бэйхай…

– Скоро, – Лян Ицин прислушался к сладкому голоску дочки, бодрящему лучше всякого арбуза. – Наблюдай за луной, день за днем она округляется, и когда станет круглой как нефритовое блюдо, придет Праздник середины осени, и корабль будет готов!

Хань Цзыци тоже с нетерпением ждал этого дня. Он посмотрел на Юйэр и сказал:

– Тогда я отведу вас и в Летний дворец Ихэюань, и мы поднимемся на гору Ваньшоушань[75]! Мы наймем лодку, сядем в нее – учитель, матушка, Биэр и ты, я буду на веслах, и мы поплывем по озеру Куньминху и, обогнув Лунванмяо, храм Царя драконов, подойдем к семнадцатиарочному мосту. Красота же?

– Красота! – Юйэр взмахнула ручкой. Она с удовольствием слушала и быстро ела арбуз; семечки прилипали к ее лицу и напоминали родинки.

Хань Цзыци протянул руку, чтобы смахнуть их с ее лица, и сказал с улыбкой:

– Ты красавица! Мы еще потратимся на фотографию перед дворцом Пайюньдянь. Учитель с матушкой сядут посередине, вы с Биэр встанете по бокам, а я сзади…

– Как это будет чудесно! – воскликнула Юйэр.

Биэр улыбалась. Прекрасный день, когда случится то, что задумал брат, вот-вот настанет.

Одетый в голубовато-белый халат из бамбуковой ткани, Хань Цзыци вышел с улицы Люличан на улицу Яншоусы, миновав толпы возле торговых прилавков, свернул на восток и оказался в переулке Ланфан-эртяо. Он возвращался из магазина «Хуэйюаньчжай», куда доставил товар. От переулка Ланфан-эртяо до улицы Люличан было недалеко, но учитель дал ему денег, чтобы нанять рикшу туда и обратно: во-первых, ради сохранности товара, а во-вторых, чтобы подчеркнуть его значимость. В антикварном деле – неважно, беден ты или богат – приходится думать о престиже и репутации. Даже подмастерье должен быть одет в отутюженный халат. Хань Цзыци приехал на рикше в «Хуэйюаньчжай», передал товар и пешком пошел домой, чтобы сэкономить деньги.

Накануне Праздника середины осени повсюду царило радостное возбуждение. В этот большой праздник, главный праздник года, коммерсанты обычно наводили порядок в весенних и летних счетах, а должники отдавали долги. Даже в тех семьях, в которых обычно было не до радости, в праздник беспокойство слегка ослабевало. Глядя на пестрых глиняных человечков с заячьими головами, Хань Цзыци с волнением думал о своих нефритовых фигурках, которых он сегодня доставил в студию «Хуэйюаньчжай», выслушав похвалу из уст хозяина Пу. Их раскупили в считанные дни, и во многих семьях благодаря им прибавилось радости и праздничного настроения. «Нефритовое семейство» Лян Ицина тоже готовилось отмечать праздник. Подходил срок окончания контракта на изготовление корабля-сокровищницы, подписанного с владельцем магазина «Хуэйюаньчжай» три года назад. Когда мастер сбросит с себя это бремя, сдаст товар и получит деньги, радость праздника удвоится.

Радужные перспективы вдохновляли Хань Цзыци, и он светился от счастья.

За последние три года он жалел только о кончине старого господина из дома «Боячжай»: тот отправился в мир иной, забрав с собой невостребованный талант, огромные знания и остроту глаза; нефрит и драгоценности он знал как никто другой. У Хань Цзыци всегда было много вопросов, которые он хотел ему задать, но сделать это он не успевал, поскольку проводил бо́льшую часть своего времени за «водяным столом». Он всегда думал, что впереди еще много дней, но пожилой господин был болен, не мог больше ждать и ушел. После смерти Нефритового Демона осталась его богатая коллекция древних книг, драгоценностей и антикварных вещиц, сделанных из нефрита. Все они были выставлены на продажу его детьми и внуками, и несколько крупных антикварных магазинов бросились их скупать. Конечно, нужных для таких покупок денег у Лян Ицина не было, и он мог лишь тихо вздыхать. Позже дети и внуки Нефритового Демона продали дом «Боячжай», и мастер с учеником больше туда не ходили. Когда-то там хранились редкости, которыми владелец дорожил настолько, что никому их не показывал, но теперь они были распроданы и разошлись по свету.

Мысли о Нефритовом Демоне заставили Хань Цзыци вздрогнуть от боли. Однако, думал он, несмотря на смерть старика его коллекция остается среди людей! Нефрит живет тысячелетиями, он вечно молодой, он не может умереть. Кто знает, может, у «Цичжэньчжай» найдутся силы, чтобы разыскать рассеявшиеся по миру сокровища. У Хань Цзыци был грандиозный план, о котором он хотел рассказать учителю.

Вернувшись в «Цичжэньчжай», юноша снял халат, доложил о своей поездке хозяину и передал ему деньги, вырученные за товар и сэкономленные на рикше.

– Ты смотри! – сказал Лян Ицин, продолжая работать. – Товар доставлен? Что сказал господин Пу?

– Он сказал, что потребуется больше игрушек, – Хань Цзыци встал позади учителя, взял веер и стал обмахивать мокрую от пота спину мастера. – Он спросил, сможете ли вы закончить корабль-сокровищницу к празднику. Я сказал, что это возможно. Как думаете, учитель?

– Я тоже не планировал затягивать, – Лян Ицин улыбнулся. – Сдать товар в срок выгодно нам обоим.

– Иностранец, что заказал корабль, уже приехал. Похоже, за товаром! Я только что видел его в магазине «Хуэйюаньчжай».

– Пу ведет дела с иностранцами, к нему приходят многие. Как ты понял, что это именно наш клиент?

– Сначала я просто увидел, как из лавки вышел иностранец с желтой бородой и голубыми глазами, которого хозяин Пу провожал до выхода, и они о чем-то говорили…

– Так ты же не мог понять ни слова!

– Конечно. Но пока я ждал, услышал, как подмастерья перешептываются за прилавком. Они говорили, что господин Хант только что интересовался, как обстоят дела с кораблем-сокровищницей. Если бы вы там были и услышали это, разве не подумали бы, что речь идет о нашем заказчике?

– Ну, возможно. Что ему сказал хозяин Пу?

– Этого я не знаю. О том, как идут дела в «Хуэйюаньчжай», мне спрашивать неловко. Да и хозяин Пу с подмастерьями очень строг, они мне ничего не рассказывают, вот только это случайно услышал.

– Ничего, иностранец приехал вовремя, пусть забирает корабль.

– Господин Хант придет прямо к нам?

– Нет, мы передадим корабль хозяину Пу, ведь контракт подписан с ним, а он уже передаст его иностранцу.

– Почему хозяин Пу не дает господину Ханту встретиться с нами?

– Это понятно, ведь это его часть сделки, – Лян Ицин взглянул на своего ученика. – Что с тобой сегодня? Только и говоришь о господине Ханте!

– Я? – улыбнулся Хань Цзыци. – Я хочу знать, какую цену платит господин Хант за наш корабль-сокровищницу.

– Конечно, больше двух тысяч. Если все достанется нам, что заработает хозяин Пу?

– Сколько он с этого зарабатывает? – заинтересовался Хань Цзыци.

– Это не наше дело, – Лян Ицина этот вопрос совершенно не заботил. – Коммерсанты всегда наживаются на процентах, а много они выручают или мало – зависит от их способностей!

Хань Цзыци сверкнул глазами:

– По-моему, хозяин Пу может получить чистую прибыль в десять тысяч только на этом корабле-сокровищнице!

– Откуда ты знаешь? – Лян Ицин был слегка возмущен странным поведением ученика.

– Я наблюдал за торговлей в магазине и своими глазами видел, как иностранка купила вазу, которую я вырезал. Она заплатила пять сотен наличными! У нас господин Пу купил этот товар за десять с небольшим! Посчитайте, на сколько это больше?

Лян Ицин долго молчал. Потом вздохнул и спокойно сказал:

– Мы не можем сравнивать себя с другими! Он торговец, его дело – работать словами. А мы ремесленники и работаем руками, а не словами. В нашей профессии каждый занят своим делом, не следует завидовать другим и не следует их недооценивать. Возможно, торговец и разбогатеет в один момент и увешает себя драгоценностями. Но если он столкнется с неудачей, то его сдует одним только порывом ветра, и он разобьется, как выпавшая из рук пиала, и ему нечего будет есть. А ремесленник? Он зарабатывает на жизнь руками, он бережлив. И в голодный год наши руки нас прокормят!

– Учитель, в жизни одним хлебом сыт не будешь. У мастерской «Цичжэньчжай» должны быть перспективы, нельзя все время прятать голову за работой и позволять другим зарабатывать на нашем труде, будто мы ради них проливаем свои кровь и пот! – Хань Цзыци считал, что ход мыслей мастера никуда не годится.

– Что ты задумал – у Лян Ицина портилось настроение, когда ученик начинал его воспитывать.

– Я хочу… я хочу избавиться от власти магазина «Хуэйюаньчжай» и вести дела напрямую с иностранцами! – Хань Цзыци пристально посмотрел на мастера, высказав смелую идею, которую давно обдумывал и которая полностью оформилась в его голове по дороге домой.

Лян Ицин в растерянности посмотрел на ученика, будто тот бредил во сне.

– Куда это годится? Господин Пу – наш постоянный покупатель! Мы не можем ради денег забывать о долге и вредить чужому делу. Семья Лян всегда была верна своему слову!

– Учитель, вы такой честный человек! – вздохнул Хань Цзыци. – Хозяин Пу водится с нами, чтобы зарабатывать деньги, – о какой верности слову здесь речь? Если он и говорит о верности, то только из опасений, как бы мастерская «Цичжэньчжай» не стала больше его магазина! Говорят, что раньше у хозяина Пу ничего не было, он начинал с торговли рухлядью и только потом создал фирму и стал притеснять другие лавки – и ему никогда не было стыдно! В торговом деле считаются только с деньгами, а не с человеческими чувствами. У кого есть сноровка, тот и главный. Вы посмотрите на магазин «Жуйфусян»! Несколько дней назад матушка-наставница велела мне пойти купить там ткани, и я услышал разговор тамошних сотрудников. Раньше «Жуйфусян» был маленькой лавкой, торговавшей шаньдунской холстиной, а потом они поняли, какую выгоду можно извлечь из импортных товаров, потратили восемьдесят тысяч лян серебра в качестве уставного капитала и открыли магазин с импортными тканями. Теперь он – один из крупнейших в городе! Человек должен думать о том, что лично ему подходит, – зачем оглядываться на других? С кем рассуждать о верности слову?

Лян Ицин не ожидал, что этот ребенок может быть таким напористым. Дай ему волю, и он невесть чего напридумает! Мастер сказал с усмешкой:

– Ты тоже хочешь попробовать? Но знаешь ли ты язык, чтобы вести торговые дела с иностранцами?

– А что язык? Разве на нем не такие же люди говорят? Хозяин Пу ведь не с рождения на нем читал и разговаривал, он тоже учился! За три года я обучился вашему ремеслу. Если потратить еще три года на иностранный язык, неужели не выучу? – Мысли Хань Цзыци, как воздушный змей на веревочке, летели все выше и дальше.

– Сяо Цицзы! – внезапно одернул его Лян Ицин, встав из-за «водяного стола».

– Учитель… – Хань Цзыци, вернувшись из своего мира фантазий, испуганно посмотрел на мастера. За три года тот впервые был зол на него до такой степени, что назвал его старым именем, о котором все давно забыли!

Лицо Лян Ицина помрачнело. На его лбу, намокшем от пота и испачканном нефритовой стружкой, вздулись синие вены, а пара усталых глаз налилась кровью:

– Кто это? Я не узнаю! Каким способным ты стал за три года! Выучился моему ремеслу и начал презирать своего бедного учителя? Тебе стало тесно в мастерской «Цичжэньчжай»? Но твое обучение здесь пока еще не закончено!

– Учитель, я знаю это…

– Что ты знаешь? Люди говорят: «Лян Ицин обращается со своим учеником, как с сыном!» А как насчет других лавок? Ты знаешь, как живут другие ученики? Встают спозаранку, работают допоздна, терпят побои, на них кричат, как на прислугу, они как разнорабочие, а некоторые за три года даже к «водяному столу» не смеют подойти – учатся ремеслу украдкой! Почему? У людей нашей профессии есть поговорка: «Если ученик выучится, то наставник помрет с голоду!» Но я, Лян Ицин, глупый, не считал тебя чужим, относился к тебе как к близкому! У меня нет сына, и на следующее поколение надежды нет, я боялся, что, когда состарюсь, испортится зрение, руки откажут, не смогу сидеть за «водяным столом» и некому будет подать мне кусок хлеба. На кого мне тогда надеяться? На тебя! Вот я и стал передавать тебе секреты мастерства. Кто знал, что, даже не дождавшись конца обучения, ты начнешь нести такую чушь!

Хань Цзыци не ожидал, что мастер придет в такую ярость и будет так его бранить. Он проглотил слова, застрявшие в горле, почтительно склонил голову и покорно выслушал мастера. Горячие слезы медленно текли по его щекам. Слова мастера заставили его вспомнить о том, какими знаменательными были эти три года. Он очень благодарен мастеру. Если бы учитель не приютил его, то он, возможно, до сих пор был бы беспризорником, возможно, его жизнь закончилась бы на далеком пути в Мекку с Талаат ад-Дином. А сейчас, благодаря труду и воспитанию учителя, он вырос и возмужал. Все, что сказал мастер, верно. В течение этих трех лет он относился к ученику лучше, чем к собственным дочерям: на мальчика, как на преемника и кормильца, была вся надежда. Справедливости ради надо сказать, что он тоже чтил учителя, как отца. Ведь те, кто однажды стал учителем и учеником, до конца жизни остаются как отец и сын – этого единства невозможно забыть. Но все же про себя он подумал: «Учитель, вашу доброту ко мне я знаю, зачем вы мне говорите об этом? Чтобы засвидетельствовать свою доброту, вы выставляете меня неблагодарным человеком… учитель, это несправедливо!»

Он вдруг почувствовал невыносимое унижение, словно ему на голову вылили таз с нечистотами. Если он сейчас ничего не скажет, то в глазах учителя, матушки и сестер признает себя недостойным человеком. Дальше так и пойдет: они будут смотреть на него иначе. Если бы он действительно совершил серьезный проступок, то предпочел бы выслушать оскорбление похуже услышанного и даже безропотно снес бы оплеуху. Но сейчас именно он был прав!

– Учитель! – он поднял правую руку и резко вытер слезы. – Если бы у меня была мысль покинуть вас и пойти дальше самому, то неужели я стал бы говорить вам об этом? Я бы тогда скрывал, умалчивал и покинул бы «Цичжэньчжай», едва закончив обучение, убежал бы далеко-далеко… Каково бы вам тогда было? Учитель, я не могу уйти! С того дня, как я вошел в «Цичжэньчжай», я стал частью этой семьи и даже не думал об уходе отсюда. Я считаю «Цичжэньчжай» своим домом, а вас – родным отцом! Я надеюсь, что наше дело расширится, наша мастерская станет известна, мы построим большие ворота и установим вывеску с золотыми письменами, как у «Хуэйюаньчжай»! Я не завидую успехам чужой торговли, не презираю наше ремесло, я только думаю, что нам, ремесленникам, слишком тяжело, что нас обделяют. Наши руки стоят горы золота и серебра, но все заработанное достается другим! С какой стати они живут припеваючи, почти не утруждая себя, а мы трудимся и страдаем? Когда мы перестанем это терпеть? Вам уже под пятьдесят, у матушки плохое здоровье, Биэр вот-вот вырастет и выйдет замуж, нужно собирать приданое, на учебу Юйэр сплошные расходы… Разве можно тут прожить одним ремеслом? Учитель, подумайте о будущем!

Лян Ицин уже понял, что сказал лишнее, и почувствовал себя неловко. Он похлопал по Хань Цзыци по плечу и сказал:

– Цзыци, я понимаю твои чувства. Но ты слишком самонадеян… Человек не сам определяет свою судьбу, ее определяет Аллах, а человек должен ей покориться. Перед смертью отец сказал мне: – «Передаю тебе “Цичжэньчжай”! Помни: основать дело сложно, поддерживать его еще сложней». Я ответил: «Отец, не беспокойся, я не подведу тебя! Даже если буду беден и придется просить милостыню, буду идти, таща на спине “водяной стол”»… Когда я сказал это, отец закрыл глаза. Я должен сохранить лавку, доставшуюся мне от предков! Нельзя неосмотрительно размахивать кулаками. Случись какая неожиданность, семейное дело будет уничтожено, и мне будет стыдно перед покойным отцом до конца моих дней! Мы не можем полагаться на свои мечты, только на свое ремесло, поэтому идем вперед, трудясь в поте лица. Поживем – увидим. Я и сам вижу, что Биэр и Юйэр скоро выйдут замуж, попадут в хорошие семьи… А ты? И ты сможешь жениться и передать «Цичжэньчжай» своим детям и спокойно умереть, вручив душу Аллаху!