Мусульманские похороны

– Где? Твои представления устарели, – Синьюэ со вздохом улыбнулась. – Пекинский университет давно уже не там, а в западном пригороде – это довольно далеко.

Хань Цзыци удивился:

– Там, где раньше был Яньцзинский университет?

Синьюэ кивнула:

– Именно там!

– Да? – удивленно спросил Хань Цзыци и вдруг отложил палочки. – Что, правда там?

– А что? – в свою очередь с недоумением спросила Синьюэ.

– Почему ты идешь учиться именно туда? – Хань Цзыци положил палочки на пиалу: он больше не мог есть.

– Разве Пекинский университет плох? Учителя говорят, что это лучший университет страны, у него самая богатая история, а во время Движения четвертого мая он был… – Синьюэ словно наизусть читала родителям руководство для абитуриентов.

– Я не говорил, что он плохой… – пробормотал Хань Цзыци. – Я имел в виду, что…

Тетушка перебила:

– Твои мама и папа думают, что он находится слишком далеко и что ты могла бы учиться где-нибудь поближе.

– Да, – подхватил Хань Цзыци, – можно подать документы в другой университет. Например, в Институт иностранных языков, в Институт внешней торговли…

– Нет, я буду поступать в Пекинский университет! – Синьюэ была непоколебима.

– Почему? Что ты на нем зациклилась? – госпожа Хань была явно недовольна.

– Потому что… – Синьюэ посмотрела сначала на мать, потом на отца. – Потому что у Пекинского университета самый высокий проходной балл, в него сложнее всего поступить, и я хочу испытать свои способности по самому высокому стандарту! Мама, я могу поступить – какая разница, что далековато? Папа, что скажешь?

За обеденным столом воцарилась тишина.

– Хорошо, если ты так решительна в своем желании, не стану тебя отговаривать! – сказал наконец Хань Цзыци с выражением безысходности в голосе.

– Тогда я… – Синьюэ, тревожась, хотела задать один вопрос, надеясь получить от отца ясный, однозначный ответ, однако Хань Цзыци ее опередил.

Опустив голову, он проговорил:

– Но давай послушаем, что твоя мама скажет…

– Мама… – Синьюэ смущенно посмотрела на мать.

– Незачем меня спрашивать. Раз вы с отцом договорились, я стоять у тебя на пути не буду – медленно выдавила госпожа Хань, даже не взглянув на дочь, и лишь повела бровями. От ее интонации зазнобило. Она оттолкнула миску, встала и у выхода из столовой бросила мужу: – Разве ты не говорил, чтобы я не лезла в ее дела? Я и не буду лезть!

Палочки в руке Хань Цзыци опустились на стол, а его высокие тонкие плечи поникли.

Сердце Синьюэ дрогнуло, когда она поняла: это она была причиной сегодняшней ссоры родителей! Но о чем они спорили? Наверное, о предстоящих экзаменах. У них были разногласия не только в вопросе о том, куда поступать. Судя по маминым высказываниям, она вообще не одобряла намерение дочери сдавать вступительные экзамены!

* * *

Стемнело. Цикады все еще беззаботно пели, хотя удушающая дневная жара уже спала и дуновение слабого ветерка принесло долгожданную прохладу. Летнее ночное небо было усыпано бесчисленными мерцающим звездами. На западной стороне небосвода сиял над далекими кронами деревьев изогнутый молодой месяц. Он был тонким, словно слоновий бивень на черном бархатном полотнище, словно край белого нефритового диска, показавшийся из воды, словно качающаяся на волнах лодочка. Интересно, куда эта лодочка плывет?

Синьюэ долго сидела в комнате тетушки, прежде чем уйти к себе и лечь спать. Ссора родителей, пока не решенный вопрос о поступлении – все это волновало ее, а поговорить было не с кем. Тетушка относилась к ней с неизменной нежностью, больше всех любила и лучше всех умела успокоить. Когда у Синьюэ случалось что-то плохое, она всегда искала утешения у тети. Та объясняла все по-своему, неожиданно, находя в случившемся забавные стороны, – до тех пор, пока Синьюэ не начинала хохотать. Однако на этот раз испытанный способ не подействовал: вопрос о поступлении был слишком серьезным и превосходил тетушкины полномочия. Здесь она не была хозяйкой и только повторяла: «Не волнуйся, еще раз обсуди с мамой. Не переживай, мама любит тебя и все для тебя сделает. Она просто переживает, что ты будешь далеко ездить на учебу, поговори с ней еще раз!» И еще тетя сказала: «Думаю, что учеба в университете для девушки не так важна…»

Эх, тетя была неграмотной, мало в чем смыслила, болтала попусту всякие глупости, не понимая существа вопроса, – где ей было успокоить расстроенную племянницу.

Синьюэ вышла от тети обеспокоенной и пошла к себе в западный флигель. Когда она подняла глаза и увидела в небе полумесяц, то подумала, что у нее с этим таинственным небесным телом одно имя[47]. Семнадцать лет назад, такой же ночью, когда взошел молодой месяц, она появилась на свет. Теперь она выросла, стала взрослой девушкой. Куда идти дальше? У луны своя орбита, она свободно двигается вперед, – а что Синьюэ? Она оказалась на перепутье, в полной растерянности.

Она стояла во внутреннем дворике, глядя на окна главного дома. В родительской спальне света не было, – интересно, спят ли они? Ей хотелось поговорить с родителями, но, когда она вошла в галерею и не услышала ни звука, то в нерешительности остановилась. Она подумала, что они уже заснули, и не осмелилась их разбудить. Немного постояв, она тихо пошла назад.

Вернувшись в западный флигель, она даже не включила свет: ощутив слабость в всем теле, она, не раздеваясь, легла на кровать. В комнате было темно, и тусклый лунный свет проходил сквозь полупрозрачную занавеску, освещая стоявшие у стены шкаф, туалетный столик и письменный стол. Ей казалось, что она очутилась в безлюдной долине, где царили пустота и одиночество. Она ворочалась с боку на бок на двуспальной медной кровати, изголовье и изножье которой были украшены резной решеткой с орнаментом. На ней она спала с детства, и на ней же спала ее мама. Тетушка говорила, что мама жила здесь, когда рожала и старшего брата, и Синьюэ. Прошло много лет, и она уже не помнит, как мама кормила ее, маленькую, молоком, прижимая к груди, и как они были бесконечно близки. В ее воспоминаниях о детстве осталась тетушка – она постоянно спала с ней, одевала ее и кормила, водила гулять во двор… Когда девочка пошла в первый класс, тетушка сшила ей школьную сумку и проводила до школы. После уроков она ждала ее у школьных дверей, боясь, что по дороге домой племянница заблудится на городских улицах, где ее к тому же могут обидеть мальчишки. Так продолжалось несколько лет, пока Синьюэ не перешла в среднюю школу и тетушка не удостоверилась, что девочка может себя защитить: только тогда она перестала встречать и провожать ее. Но каждый день тетушка с нетерпением ждала возвращения Синьюэ с уроков, и, если та приходила поздно, стояла у ворот и смотрела вдаль, не находя себе места. Синьюэ помнила, как в тринадцать лет она впервые запаниковала при виде красного следа на простыне и, не успев его скрыть, встретилась с презрительным взглядом матери: «Такая большая девочка и этого не понимает…» Тетушка поспешила застирать пятно и тихонько сказала: «Синьюэ, не бойся, просто ты стала взрослой. Это не болезнь и не рана, я сейчас тебе расскажу…» С тех пор прошло почти пять лет, и она чувствовала, как с каждым днем становится взрослее и учится сама заботиться о себе. Чтобы Синьюэ было спокойнее, тетушка больше с ней не спала и переехала в южный флигель, хотя по-прежнему продолжала стирать и чинить одежду племянницы, молча заботясь о ней, – как, было и сегодня, на праздничном ужине по случаю дня рождения… В отличие от тетушки мать не придавала особого значения бытовым мелочам. Скоро Синьюэ закончит старшую школу, и наступит пора яростных сражений на вступительных экзаменах. Ей так нужны будут поддержка и ободрение родных! Папа явно ее поддерживает, но его будто обуревают сомнения, и без маминого кивка ему сложно принять окончательное решение. Сегодня чем больше он говорил, тем неувереннее были его слова, и ему все время нужно было смотреть на мамино лицо. Мама вроде бы ни во что не вмешивается, но это только на словах. На деле же она, конечно, будет во все встревать, упорно препятствуя усилиям дочери, будет пытаться изменить ее путь в этот решающий, судьбоносный момент… Зачем ей это, в конце концов?

В расстроенных чувствах Синьюэ села на кровати и зажгла лампу. На столе под лампой лежал бланк ее заявления, и графа о выбранном учебном заведении была по-прежнему пустой. Она не знала, как завтра будет отдавать его учителю. У девушки, готовой стоять насмерть, отрезав себе все пути к отступлению, осталось единственное, но такое труднопреодолимое препятствие – ее родная мать!

Слезы брызнули на незаполненный бланк. Она вынула носовой платок, тихонько стерла с бумаги мокрые следы, бережно положила бланк в учебник английского и села напротив одинокой лампы, погрузившись в свои мысли. Ее взгляд упал на зеркальце в деревянной резной оправе, в которую была вставлена пожелтевшая шестидюймовая фотография: она с мамой. На снимке мама спокойная, сдержанная, с нежной и любящей улыбкой. Одна тонкая прекрасная рука покоится на талии, а другой она придерживает дочь, сидящую у нее на коленях. Девочка сладко прижимается к маме, а ее наивные, улыбающиеся, переполненные счастьем глазки смотрят прямо в объектив фотоаппарата. С распущенными волосами до самых плеч, одетая в белое платье из легкой ткани, белые чулки и белые туфельки, она была похожа на куколку. Вроде бы тогда ей было два годика? Черты ее лица – брови, глаза, нос, рот – явно походили на мамины. Теперь она выросла, но, когда смотрит на себя в зеркало, все равно чувствует: чем взрослее становится, тем больше напоминает маму. Мать больше никогда с ней не фотографировалась, и к семнадцати годам это была их единственная совместная фотография. Синьюэ с бесконечным обожанием рассматривала снимок, представляя себе, будто снова может стать маленькой, вернуться в мамины объятия и ощутить материнское тепло, которое с каждым днем было все слабее и слабее. На фото мама выглядит намного моложе, ведь тогда она была совсем молодой женщиной, завивала волосы, носила ципао[48]. Сейчас мама состарилась, ее туалет изменился, но черты лица, глаза и брови остались прежними. Больше всего изменилась не внешность, а ее чувства к дочери. Синьюэ снова увидела мамино лицо, по которому порой так сложно было понять ее настроение. Когда-то оно озарялось улыбкой и даже выражало сердечность, но теперь от него в основном веяло холодом и равнодушием. Синьюэ инстинктивно боялась матери, избегала ее. Она так мечтала, что мама не изменится и навсегда останется такой же приветливой и доброжелательной, как на фотографии! Куда ушли прежние любовь и ласка? Откуда взялась между ними эта невидимая пропасть? Мама, почему ты не даешь мне, твоей дочери, понять себя?

Синьюэ не предполагала, что в эту бессонную ночь, когда ее одолевали грустные мысли, родители тоже не смыкали глаз. Уже очень поздно в комнате, расположенной в восточном крыле дома, между пожилыми супругами состоялась серьезная беседа о судьбе дочери, о ее поступлении в университет.

Хань Цзыци, которому было под шестьдесят, уже больше десяти лет не спал с женой в одной постели. Комната в восточном крыле была их бывшей спальней. За перегородкой стоял деревянный лакированный шкаф, у южной стены под окном – сундук с медными заклепками по углам и медным замком, а у восточной стены – деревянный чайный столик и два стула в стиле эпохи Мин. К кровати с одной стороны была приставлена тумбочка, а с другой – сейф и туалетный столик. Вся мебель была куплена на новоселье в известной мастерской «Байняньлао»[49], название которой говорило об особом качестве произведенных в ней изделий. Приобретенная мебель действительно оказалась прочной и даже через двадцать пять лет не потеряла своего вида – только немного состарилась, да лак потемнел. У северной стены стояла большая медная кровать, занимавшая четверть комнаты. С тех пор как семья Хань Цзыци переехала в дом «Боячжай», старый кан[50], находившийся у северной стены, убрали и купили медную кровать в европейском стиле с большим изголовьем и изножьем, украшенными барельефами с цветами и травами. Западный стиль прекрасно гармонировал с резной перегородкой и деревянной мебелью. Рисунок в углублениях покрылся ржавчиной, а его выпуклости были отшлифованы и блестели, как старинный антиквариат. Эта комната продолжала называться супружеской спальней, и кровать с лежащими на ней двумя подушками и двумя одеялами была застелена, однако Хань Цзыци давно не ночевал здесь; спальней ему служил кабинет в западном флигеле, а кроватью – большой диван в европейском стиле. Каждое утро он отправлялся на работу в торговую компанию, которая занималась импортом и экспортом художественных изделий, и домой возвращался только вечером, так что весь день кабинет-спальня был заперт. Дети не знали о секрете родителей.

Сегодня против обыкновения Хань Цзыци заставил себя войти в спальню жены и включил лампу. Госпожа Хань не спала и, увидев мужа, лишь прикрыла глаза, не обращая на него никакого внимания. Хань Цзыци молча сел на стул, склонив голову, замер и не знал, с чего начать.

– Если есть, что сказать, то говори. Все о том же? – она первой нарушила молчание.

– Все о том же, – сказал он. – Я уже согласился с решением Синьюэ, не нужно…

– А я разве не согласилась? – она холодно улыбнулась.

– Ты называешь это согласием? Напугала ребенка так, что она не смеет и слова вымолвить!

– Разве она не сказала все, что должна была сказать? Ха, она будет поступать… – на этом месте госпожа Хань замолчала.

– Я знаю, ты не хочешь, чтобы она поступала в Пекинский университет… – Хань Цзыци глубоко вздохнул. В этом вздохе было все, что так долго хранилось в его сердце, но осталось невысказанным. Жене ничего говорить не нужно, она и так все хорошо понимает; а дочери он ничего сказать не может: нельзя, чтобы она поняла.

– Да не важно, в какой университет – ни в какой не надо поступать! – помолчав, проговорила госпожа Хань с мрачным лицом.

– Как это так? – очнулся Хань Цзыци от своих мыслей.

– А что такого? Девушка отучилась в старших классах, и этого вполне достаточно! Она быстро вырастет и выйдет замуж, – я просто смотрю на вещи реалистично! К чему университет? К чему учить иностранный язык? Или ты хочешь отправить ее за границу?

– Я… я и не думал об этом! – разволновался Хань Цзыци. – Я просто хочу выполнить ее просьбу, хотя это и мое желание тоже! У ребенка хорошие способности, она как кусок необработанного нефрита: не отшлифуешь – не получишь изделия. Наш родительский долг – поддерживать ее, нельзя дать ей остановиться на полпути и потерять перспективы на будущее! У меня… у нас всего одна дочь!

– А сын не один, что ли? – неожиданно спросила госпожа Хань. – Тяньсин остановился на полпути, потерял перспективы… Что же ты молчал? Он и Синьюэ, оба – твои родные дети!

Госпожа Хань поставила мужа в тупик: его опечалило упоминание о сыне.

– Одинаковые дети, с которыми ты неодинаково обходишься! Тяньсин что, глупый? Безнадежный? Ему дали поступить в университет? Даже старшей школы не окончил, пошел в подмастерья, ему было всего пятнадцать…

У каждого в уме своя счетная книга. Когда она заговорила о горестях прошлого, у нее покраснели глаза, и в них появились слезы.

– Не говори… – Хань Цзыци от стыда опустил голову и подпер лицо обеими руками, потирая ладонями темный морщинистый лоб. Слова жены поразили его в самое сердце. – Не говори этого! Когда я думаю о том, что Тяньсин бросил учебу, у меня сердце кровью обливается, – вот где я не выполнил свой отцовский долг до конца, но я тогда… Тяньсин упустил свой шанс; в жизни успех и поражение часто зависят от случая, и бывает сложно ухватить руками свою судьбу!

– Все хорошие шансы достались Синьюэ: деньги ей, учебу ей, но заменит ли она своего брата? – госпожа Хань вытерла слезы и пробормотала: – Я не то чтобы не люблю Синьюэ или люблю сына больше дочери, просто девушка – это все равно девушка, и она не заменит сына! Да в жизни никто никого не заменит. Детей рожают и растят не ради родителей, а ради них самих, и пусть они сами идут по своему пути!

С этой мыслью Хань Цзыци повернулся к жене и пристально посмотрел на нее:

– Я уже упустил сына и не могу упустить дочь!

Госпожа Хань, услышав болезненное самообвинение Хань Цзыци, почувствовала облегчение, но муж неожиданно сменил тему и вернулся к Синьюэ: именно она занимала особое место в его сердце.

Госпожа Хань вдруг успокоилась, перестала плакать и вспоминать о прошлом, которого не вернешь, вместо этого подумав о настоящем. Ей хотелось закончить переговоры, и она холодно сказала:

– Уже за полночь, а ты меня всячески уговариваешь, чтобы я сказала лишь одну фразу. А я промолчу. Что ты будешь делать? Где твоя решительность? Сам решай, не надо со мной ничего обсуждать!

– Не… не надо так, прошу тебя! – Хань Цзыци, столкнувшись с твердой позицией жены, вдруг ослабел, понизил голос и с жалобным видом посмотрел на нее. – Синьюэ предстоит сдавать вступительные экзамены, и сейчас ее нужно воодушевлять, а не подавлять. Разве мы можем вылить ей на голову ушат холодной воды? Она еще так юна, она этого не вынесет! Ко мне ты можешь относиться как угодно, но не надо мучить ребенка! Пусть она поступит в университет, ведь мы это придумали не сегодня, мы давно это решили, мы дали обещание, мы не можем его нарушить! Я прошу тебя…

Лицо Хань Цзыци приняло страдальческое выражение, мышцы подергивались, веки опустились на глаза, пряча сожаление и страх, надежду и мечту. Он встал со стула и оперся о кровать, будто собирался встать перед женой на колени.

Госпожа Хань откинулась на спинку кровати, посмотрела на Хань Цзыци и не стала его останавливать, словно ей было все равно, что́ сделает муж.

– Обещание? Ты еще помнишь? Ты и впрямь человек слова, и сегодня я тоже дам тебе одно обещание! – она говорила рассеянно и как бы невзначай перевела разговор на другую тему, не относившуюся к предмету их спора. – Тяньсину двадцать пять, ты помнишь?

– Конечно, помню, – сказал Хань Цзыци. – Он родился в тридцать пятом году, двадцать пять, день рождения прошел…

– Я не говорю о дне рождения – неважно, что он не съел лапшу с мясной подливой! Ему тоже скоро предстоит большое событие… не припоминаешь?

– Какое событие? – озадаченно посмотрел на жену Хань Цзыци.

– Когда мужчина вырастает, ему нужно вовремя жениться, а родителям – приготовиться к приему невестки. Сколько ему еще с этим тянуть?

– Ну! – Хань Цзыци только сейчас осознал, насколько это важное событие. – Но ведь у него пока нет девушки?

– Ха, если тебе на это плевать, думаешь, и мне все равно? Если сына упустили, так нельзя же и внуков упустить! Я сама позабочусь об этом. Дам тебе знать, сколько надо денег. У сына не может быть такой свадьбы, какая была у нас. У моего сына должна быть шикарная свадьба – так что будь готов потратиться!

– Сколько нужно? – Хань Цзыци машинально поднял руку и потрогал карман суньятсеновки[51], будто желая сразу расплатиться.

– Примерно так! – она вытянула два пальца.

– Две тысячи? – опешил он. – Так много? У меня столько нет…

– Чтобы ходить пить и есть по ресторанам, – они есть. Чтобы платить за учебу дочери в старших классах и за ее поступление в университет, – они есть. Как дело доходит до сына, так сразу – ой! нету!

– Так… ты знаешь, что у меня нет депозитов, и каждая моя зарплата посчитана, а от дома остался один остов, его даже продать нельзя!

– Разве ничего не осталось? Если искренне любишь сына, то можно кое-что соскрести с верхушки своего сердца…

Хань Цзыци изменился в лице. Он не ожидал, что жена ударит в больное место. Это его личное дело, его духовная опора, его тайна, на которую много лет никто не посягал, уединенный райский островок. Слова «верхушка сердца» не были преувеличением! Жена и сюда протянула свои руки.

– Нет, так не пойдет, ни в коем случае, я не хочу! – сказал он, дрожа от страха и все же собираясь отступить.

– Тогда, может, захочешь лишить Синьюэ учебы? – она уверенно зашла с другой стороны.

Он остолбенел. Это была сделка.

Он оказался в отчаянном положении, в тупике. Он не мог принять условия капитуляции и пытался найти отговорки.

– Нет, послушай, так не пойдет. Все считают, что я давно разорился, иначе бы назвали капиталистом! Сейчас я госслужащий, и эти вещи… если просочатся, то неизвестно, что обо мне скажут. Мне… мне тогда конец!

– Не надо преувеличивать! – спокойно сказала жена, совершенно не тронутая его сумбурной речью. Она подготовилась заранее и не дала слабины. – Я же не пожелаю тебе дурного. Ты – опора нашей семьи! Тебе не нужно, чтобы это стало известно, и мне не нужно. Ни о чем не переживай, просто открой мне дверь той комнаты, и считай, дело сделано. Тебе не придется беспокоиться ни о каких делах, связанных с женитьбой сына!

Хань Цзыци выслушал соображения жены, поразившись их продуманности, – очевидно, идея пришла ей в голову не вчера!

– Не беспокойся, надо только помощнику немного заплатить, он и знать не знает, для кого будет хлопотать, – успокаивала она мужа, пресекая ему пути к отступлению и побуждая быстрее принять решение.

Хань Цзыци молчал. Клинок вонзился ему в грудь и подошел к самому сердцу. Неужели ему и правда придется принести себя в жертву?

– Увы, ты и сам видишь, сколько бед на нас свалилось! – госпожа Хань не считала себя палачом и постаралась перевести внимание мужа на то, что их объединяло. – В конце концов, все ради детей!

Последний удар, направленный в сердце Хань Цзыци, указывал, кто здесь главный. Он понял, что угодил в ловушку, из которой сложно выбраться. Хотел он этого или нет, но он мог делать только то, что сказала жена.

Полумесяц уже переместился с западного на восточный край неба, незаметно превратив его из густо-черного в серо-белое. Хань Цзыци молча вышел из спальни жены, нащупал ключ, который всегда находился при нем, открыл западную комнату, примыкавшую к его спальне, и вошел в свое тайное убежище…

* * *

Рассвело. Не спавшая всю ночь Синьюэ вышла во двор со школьным ранцем на спине. Она была бледна, но глаза ее блестели. Только что мама сказала ей с улыбкой:

– Синьюэ, я надеюсь, ты сможешь сдать экзамен…

Тетушка, занятая приготовлением завтрака, даже прослезилась. Синьюэ, не в силах сдержать радостного удивления и почувствовав материнскую любовь, словно воскресшую благодаря старой фотографии, обеими руками обвила шею госпожи Хань и оставила на ее слегка постаревшем лице благодарный поцелуй:

– О, мама!

Хань Цзыци, сложив руки за спиной, спустился по ступеням главных ворот и направился в противоположную сторону – ему пора было на работу. Сделав несколько шагов, он остановился, повернулся и посмотрел, как в лучах тусклого утреннего солнца постепенно исчезает белое платье уходящей Синьюэ, и на его лице проступила улыбка. Дочь на пути к своей мечте, на пути к успеху, она счастлива, и теперь он больше всего хотел, чтобы она никогда не узнала, какую цену ему придется заплатить за ее счастье.

Глава 3. Нефритовая река

Ситуация в Пекине накалялась: студенты сожгли Чжаоцзялоу, милитаристское правительство направило войска на подавление мятежей, было арестовано более тридцати человек. Пекинские студенты объявили забастовку и разослали телеграммы по другим городам, чтобы на протесты вышла вся страна. Подтянулись студенты Шанхая, Гуанчжоу и Тяньцзиня. Говорили, что лидер тяньцзиньских студентов, по имени Ма Цзюнь, был из хуэйцев. Лян Ицину было сложно понять мотивы действий студентов, но он сознавал, что и в Пекине, и по всей стране впредь будет неспокойно. Хотя он не особенно хорошо понимал горячие речи митингующих, но, повстречав группу студентов, собирающих пожертвования, отдал им нефритовое блюдо из мастерской, которое входило в комплект с той пиалой, что разбил Ибрагим. Китайцы с нетерпением ждали, когда же в стране произойдут улучшения. Лян Ицин привык к тяготам, ему и с блюдом, и без блюда было несладко; к тому же он опасался, что его порыв может навлечь неприятности на мастерскую «Цичжэньчжай», и убедительно просил студентов не разглашать, от кого они получили этот дар. Студенты наговорили ему добрых слов и ушли, выкрикивая призывы к сопротивлению. Они были отчаянными людьми, не боялись ни чиновников, ни полицейских, ни смерти, и во имя цели, утвержденной в их сердцах, без страха рвались вперед.

Талаат ад-Дин к тому времени отправился по тысячелетнему Шелковому пути в святую Мекку – в этом намерении он был непреклонен.

Истинная вера в сердцах людей неколебима; каждый верующий действует в согласии со своими убеждениями и неуклонно движется к главной цели своей жизни.

Ибрагим же остался в Пекине. И сама великая столица, и мастерская «Цичжэньчжай» с ее драгоценными вещицами заворожили его; он был словно носимое ветром семя травы, что в конце концов опустилось на плодородную почву. Возможно, божественная вода под мостиками через Золотую реку[52] и земля пяти цветов на Алтаре земли и злаков[53] что-то сделали с его душой. Ему хотелось пустить в Пекине корни, дать ростки, зацвести, принести плоды. Он сошел с пути паломника, но не ради того, чтобы возместить убытки за нефритовую пиалу. Талаат ад-Дин, глубоко вздыхая, ушел. Он не принуждал Ибрагима – возможно, думал, что тот отошел от веры. Хотя Ибрагим не понимал, что такое вера, – может быть, его намерение посвятить себя чарующему нефритовому ремеслу и есть его настоящая вера, его призвание? Конечно, по сравнению с чаяниями правоверных его стремления казались ничтожными.