Мусульманские похороны

Чуть задыхаясь, девушка протянула руку к закрытой двери и ударила по ней латунным кольцом дверного молотка.

– Иду-иду! – услышала она голос тетушки, живущей в южном флигеле. Послышались звуки шагов и отодвигаемого дверного засова, после чего ворота со скрипом отворились.

– Синьюэ? Я думала, твой брат первым вернется домой! – проворчала тетушка.

– Тетушка! – Синьюэ перешагнула через высокий порог и сняла сумку с плеча, оставив ее в руках. – У нас в школе сегодня…

– Ладно-ладно, не надо мне рассказывать, – перебила ее тетушка с обеспокоенным выражением на лице. Подождав, пока девушка войдет, она затворила ворота, прошла во внутренний двор и осмотрелась. – Дома сегодня неспокойно.

Лицо Синьюэ омрачилось, и хорошее настроение, сопровождавшее ее по дороге из школы, вмиг исчезло. Она знала, что означает тетушкино «неспокойно».

Склонив голову и продолжая держать в руках школьную сумку, она молча направилась от каменного экрана к внутренним воротам, а затем по галерее прошла в свой западный флигель, минуя центральную дорожку внутреннего дворика. Конечно, она услышала, как в главном здании ссорятся: до нее урывками доносились то громкие, то тихие голоса.

– Да говори ты в конце концов! Чего опять замолчал? – раздраженно звучал мамин голос. Когда мама злилась, ее обычные доброта и мягкость исчезали, и она становилась суровой и резкой. Но, в отличие от часто бранящихся на рынках бабенок, она никогда не била посуду и не топала ногами, никогда не выкрикивала непристойности. Даже сильно злясь, она не выходила за рамки приличий и не теряла лицо, надеясь, что собеседник осознает ее непреклонность и будет вынужден с ней считаться.

– Я… а что мне сказать? Мои слова в этом доме ничего не значат, и лучше мне ничего не говорить! – это уже папин голос, в котором за возмущением и унижением скрывается безысходность. Обычно отец был скуп на слова, не болтал попусту, и дети его немного боялись. Но едва у него возникал конфликт с женой, как суровость отступала, и он, словно сильно обиженный и совершенно не способный защититься ребенок, не смел раскрыть рта. В такие моменты он опускал голову, садился на стул и закрывал лицо худыми руками, словно желая спрятаться от неприятной суеты; или стоял, сложив руки за спиной и рассеянно глядя в потолок, надолго замерев на одном месте. В такие моменты на его смуглом лбу и в височных впадинах выступали вены, морщины заметно углублялись, и он беззвучно шевелил губами, будто желая что-то сказать, но так ничего и не говорил. Неизвестно, в какой позе он был на этот раз; было только понятно, что он страдает.

Мама снова заговорила:

– Ой, да ты все перевираешь! Это твой дом, твоя семья, ты зарабатываешь, чтобы обеспечить старых и малых, ты глава семьи… Кто смеет тебя обесценивать? – она говорила медленно, и в ее словах была сила. Она произносила каждое слово сквозь зубы, словно оттачивая его, словно тщательно пережевывая говяжьи сухожилия, чтобы как следует, без спешки насладиться деликатесом. Все ее «комплименты» звучали саркастически. Иногда Синьюэ представляла себе императрицу Цыси[42], которая так же разговаривает с подданными – точь-в-точь с маминой интонацией.

– Ох, да неужто? – снова донесся голос отца. – Так дай мне разок побыть хозяином и не встревай. Идет?

– Ха, ты шутишь! – холодно усмехнулась мама. – Я что, наемная прислуга? Или чужой человек? Я ее мать! Если это не мое дело, то чье?

– Ты, н-да… мать, спасибо, благодарю покорно! Ты… никогда не вела себя как мать!.. Довольно! – отец почти потерял над собой контроль: его дыхание участилось, появилась мучительная одышка. Прежние ссоры редко достигали такого накала. Но он будто совсем не думал о последствиях. – Ладно, мою жизнь ты разрушила – хочешь и ребенку жизнь сломать?

«Бах!» – раздался звук, будто в комнате что-то упало. Синьюэ догадалась: это полетела на пол узорчатая пиала для чаепитий. Сердце девушки бешено колотилось; она не представляла, до чего дойдет эта схватка.

Тетушка не стала возвращаться в южный флигель и пошла вслед за Синьюэ. Ссора беспокоила ее, она чувствовала гнев и смущение, но не обладала достаточным авторитетом, чтобы потушить этот пожар. Она не хотела, чтобы Синьюэ переживала из-за разлада родителей, но и скрыть от нее скандал не могла. Не зная, куда себя деть, тетушка отправилась вслед за Синьюэ. Они дошли до первого этажа западного флигеля. Если скандал наверху усилится, то неизвестно, что будет внизу!

Тетя, у которой прежде не было своего мнения, внезапно проявила находчивость. Глядя на Синьюэ как на новое подкрепление, она закричала во все горло, стараясь, чтобы слова звучали легко и непринужденно, но из-за напряжения ее голос все равно казался странным:

– Вы чего там шумите, заняться нечем? Синьюэ вернулась, всем пора есть!

Шум в главном здании резко стих: тетин план увенчался неожиданным успехом. Синьюэ увидела, как мама вышла из комнаты и встала в низу галереи, беззаботно размахивая банановым веером, словно никакой ссоры и не было. Ей было за пятьдесят, но выглядела она хорошо: полная, но не тучная, с белокожим лицом и строгой осанкой, в темно-синих нарядных матерчатых туфлях, гладко отутюженных шелковых серых штанах и шелковой блузе темно-коричневого цвета, обнажающей ее предплечья цвета слоновой кости; руки у нее были мягкие и нежные, а на безымянном пальце правой руки блестел золотой перстень, с изумрудами. Несмотря на годы, она сохраняла хорошие манеры, демонстрируя свое превосходство над мамашами, что жили по соседству и выполняли обычную работу домохозяек – ходили покупать продукты, стирали белье и готовили еду. Госпожа Хань не позволяла себя недооценивать. Дома, в глазах мужа, детей и тетушки, она была непререкаемым авторитетом.

Непринужденно помахивая веером, она смотрела, как Синьюэ движется вперед по галерее, словно оцепенев и не смея вымолвить и слова. Увидев мать, та робко окликнула ее:

– Ма…

– Что, занятия закончились? – улыбнулась госпожа Хань. – Смотри, как ты загорела, лицо красное!

Синьюэ, опустив голову, вошла в западный флигель. Она чувствовала, как горит ее лицо, но вряд ли от солнца – скорее от стыда, который она испытывала из-за ссоры родителей. А госпожа Хань вела себя так, будто ничего не случилось. Обратившись к тетушке, она спросила:

– Сестрица, что сегодня на ужин?

Голос ее звучал обыденно.

Тетушка, видя, что скандал, похоже, рассеялся, как дым, обрадовалась и захихикала:

– Лапша в густой мясной подливе! Сегодня день рождения Синьюэ, и я купила говядины, купила…

– Ага-аа! – протяжно произнесла госпожа Хань. – Хорошо, тогда дождемся Тяньсина и будем ужинать!

Синьюэ зашла в свою комнату и бросила сумку на стол. Слова тети заставили ее сердце вздрогнуть: только сейчас она вспомнила о своем дне рождения! Увы, она совсем о нем позабыла. Несколько месяцев она жила как солдат в полной боевой готовности: с головой погрузилась в учебу, чтобы подготовиться к сложному государственному экзамену, – вот и забыла о дне рождения! Похоже, без тетушкиного напоминания и родители бы о нем не вспомнили, иначе не стали бы сегодня скандалить. Помнила о нем только тетушка, и Синьюэ знала, какое место она занимает в ее сердце! Девушка невольно расстроилась: родители, давшие ей жизнь, любят ее меньше тетушки! В чем же причина произошедшей ссоры? Она смутно чувствовала, что ссора связана с ней. Иначе зачем бы отец выпалил матери, чтобы та не лезла в ее, Синьюэ, дела? И потом слова мамы: «Я ее мать!» И снова слова отца: «Хочешь и ребенку жизнь сломать?» Разве он не ее имел в виду? Правда, «она» и «он» по-китайски звучат одинаково, поэтому девушка не поняла, кого имел в виду отец – ее или брата. Ах, как было бы здорово, если бы родители ссорились на английском, ведь «she» и «he» четко различаются, их не перепутать. Но мама не знала английского… Синьюэ стало смешно от своих бестолковых мыслей, и она беззвучно рассмеялась перед зеркалом, хотя смех получился не слишком веселый.

Старший брат, Тяньсин, вернулся с работы, и семья села ужинать. Южный флигель у главных ворот состоял из пяти комнат: две занимала тетушка, в двух других были кухня и кладовая, а центральная комната отводилась для приема гостей и служила столовой для всей семьи.

Тетушка подала на стол лапшу с подливой, специально приготовленную в честь семнадцатилетия Синьюэ. Пекинцы любят лапшу и делают множество ее разновидностей: лапша с черным бобовым соусом, кунжутная лапша, лапша в горячем супе, лапша со слегка отваренным мясом и овощами… Все эти блюда не редкость, а вот лапша с мясом в густой подливе считается изысканным угощением. Лапша у тетушки получилась тонкой и длинной, эластичной и упругой – ровно так, как надо. Разложив лапшу по пиалам, тетушка налила сверху аппетитную густую подливу; особый аромат ей придавали грибы шиитаке, шампиньоны, древесные грибы, мясо креветок, лилейник и сушеные ростки бамбука. Подлива была похожа на текучий медовый янтарь, и от одного ее вида загорались глаза и текли слюнки. Тем более это было удивительно в теперешних условиях, в этом, 1960 году. С тех пор, как страна вступила в период материальных трудностей, «рис стал дороже жемчуга, а хворост – дороже коричного дерева», и основные интересы населения были сосредоточены на вопросах питания: как наесться тем, что положено в месяц по карточной норме, как лучше использовать драгоценные карточки, как эффективнее поддерживать жизнь в теле… Когда в животе бурлило от голода, такими вопросами задавались все, от домохозяек и простых горожан до кадровых работников, рабочих и студентов, – все постигли серьезность древнего высказывания: «Для народа нет ничего ценнее пищи». В конце весны зернохранилища Пекина, Тяньцзиня, Шанхая и провинции Ляонин почти опустели. Перед угрозой продовольственного дефицита центральное правительство издало указ, требующий немедленно, ударными темпами, доставить в эти регионы дополнительные партии пшеницы и исправить крайне опасную ситуацию, одновременно снизив норму продовольственного пайка для города и деревни и агитируя использовать дикоросы, водоросли и отходы от переработки сельскохозяйственных культур: ботву, кожуру, шелуху, стебли, листья. Приготовить лапшу в мясной подливе в таких условиях стоило тетушке поистине титанических усилий: это было все равно что успешно завершить боевую операцию. Неизвестно, как она смогла купить все ингредиенты в магазинах, на прилавках которых ничего не было!

Синьюэ обеими руками приняла пиалу с «лапшой долголетия»[43] и едва не заплакала. Семнадцать лет. У нее уже было шестнадцать дней рождения. Она помнила, как проводились последние: обычно их никак не отмечали, будто и не замечали. К тому же точный день ее рождения был предметом дискуссий. Папа говорил, что это седьмой день седьмого месяца по григорианскому календарю и пятый день шестого месяца по традиционному китайскому. Однако два эти дня редко совпадали, и было непонятно, какую же дату считать правильной. Мама и тетушка не признавали григорианского календаря, отмечали ее день рождения по традиционному, и папа ничуть этому не сопротивлялся. День рождения – праздник лучших надежд, поэтому папа не спорил, тем более что праздник устраивали далеко не каждый год. Если бы тетушка не напомнила, то, пожалуй, и сегодня о дне рождения Синьюэ забыли бы. Девушка подняла пиалу и, с глубоким чувством благодарности глядя на тетушку, сказала:

– Тетушка, спасибо вам…

Та ласково улыбнулась и ответила:

– Нет, Синьюэ, ты должна благодарить маму и тот день, когда она перенесла муки ради тебя!

Синьюэ мгновенно осознала свою невнимательность, чуть покраснела, повернулась к матери и сказала:

– Мама, сегодня день материнских мук, день моего рождения, спасибо, что привели меня в этот мир…

Госпожа Хань собиралась уже есть лапшу, но, увидев, с каким серьезным видом говорит дочь, засмеялась и обратилась к тетушке:

– Хватит, хватит, не приставай к ребенку! Где ей, девушке, знать, что за испытание – рождение ребенка? Ешьте лапшу!

Отец, Хань Цзыци, сохранял спокойствие – возможно, оттого что раздражение, вызванное ссорой, еще не рассеялось. Он посмотрел на Синьюэ и тяжело вздохнул:

– Синьюэ семнадцать лет! Отец забыл… Прости, что не смог устроить тебе достойный день рождения…

– Лапшой с подливой я очень довольна! – сказала Синьюэ.

– Нужно было купить праздничный торт, воткнуть семнадцать свечей…

Не успел отец договорить, как Синьюэ продолжила:

– И я бы одним махом – ф-фух! – задула бы их все! Да? Я видела такое по телевизору!

Тетушка с раздражением спросила:

– Ну и как это называется? Задуть фонарь и убрать свечу[44]?

Синьюэ с улыбкой ответила:

– Тетушка, вы не понимаете, это же иностранный обычай!

– Что хорошего в иностранных обычаях? – госпожа Хань недовольно глянула на мужа. – Ешь! Опять хвастаешься, как много ты знаешь и понимаешь!

Хань Цзыци замолчал. В эти годы слово «иностранный» стало не слишком употребительным: из-за него легко было прослыть империалистом. Хань Цзыци, занимавшийся внешней торговлей, был к этому особенно чувствителен. Едва госпожа Хань указала на это обстоятельство, он сразу замолчал. Нехорошо обсуждать при детях западный буржуазный образ жизни.

Атмосфера за столом стала удручающей, и тетушке пришлось вмешаться:

– Да какие там иностранные обычаи! Местные обычаи – ешьте, пока лапша не остыла! Синьюэ, Тяньсин, ешьте!

Синьюэ посмотрела на брата, который не произнес ни слова с тех пор, как переступил порог дома, и сказала:

– Ешь!

Хань Тяньсин был на восемь лет старше Синьюэ – в этом году ему исполнилось двадцать пять. Он работал на государственном предприятии – единственном в стране заводе, печатающем деньги. Это была секретная организация со строжайшим режимом. Наверное, из-за долгой работы в такой среде (а может быть и по другим причинам) у него сформировалась привычка молчать: он был крайне замкнутым и очень редко говорил, за исключением случаев, когда нельзя было не говорить. Каждое утро он завтракал, садился на велосипед и уезжал, а вечером возвращался домой. Войдя в дом, он сразу опускал голову и ни на кого не поднимал глаз. У него было смуглое лицо, как у отца, но полнее. Прямо в спецодежде он направлялся к себе в восточный флигель, ждал, когда тетушка позовет его ужинать, и только тогда выходил и молча съедал все, что подадут, а затем возвращался обратно. Если ночью ему не надо было выходить по нужде, то показывался он только утром следующего дня. Отец говорил: «Этот парень молчит как партизан, словно воды в рот набрал». Тетушка иногда его поддразнивала: «Ой, Тяньсин, ты голову повесил на два чи[45] – из-за кого это?» Он отвечал совершенно невозмутимо, не поднимая головы: «Не из-за кого».

Сегодня же этот молчун неожиданно заговорил.

– Синьюэ, – сказал он, посмотрев на младшую сестру и неловко двигая полными губами, совсем отвыкшими от речи. – Я приготовил тебе подарок…

Синьюэ удивилась:

– Брат, ты помнишь о моем дне рождения?

Тяньсин сказал:

– Да. Вчера я увидел в небе народившийся месяц и вспомнил, что в мой день рождения на небе – полная луна, а в твой – узкий полумесяц.

Хань Цзыци и госпожа Хань, не сговариваясь, посмотрели друг на друга и тут же отвели взгляды. Им и в голову не приходило, что их сын так внимательно относится к сестре и помнит о дне ее рождения.

Тетушка была очень тронута:

– Правильно, ты родился в пятнадцатый день третьего месяца, а она в пятый день шестого месяца. Разве можно такое забыть?

Синьюэ с любопытством посмотрела на Тяньсина:

– Брат, а что ты мне подаришь?

Тяньсин ничего не сказал, только вынул из кармана рабочей одежды конверт и торжественно протянул его сестре:

– Вот, держи!

Синьюэ нетерпеливо открыла конверт: в нем лежали четыре новенькие купюры по пять юаней. Родители и тетушка, казалось, были изумлены не меньше Синьюэ.

– Брат, зачем ты даешь мне деньги? – Синьюэ была немного разочарована: она надеялась получить подарок со смыслом – например, книгу или что-то похожее.

– Да у меня… да у меня больше ничего нет! – сказал Тяньсин с простодушной улыбкой. – Эти деньги я заработал!

– Но ты получаешь только сорок юаней в месяц! Оставь себе, у меня есть, папа дал.

– Так ведь я и не даю тебе по двадцать юаней каждый месяц, такой возможности у меня нет, – сказал Тяньсин. – В этом месяце ты поступаешь в университет, купи новые туфли или письменные принадлежности, – ведь ты станешь студенткой!

Хань Цзыци и госпожа Хань отложили палочки для еды, но промолчали.

Синьюэ поняла, что имел в виду брат, и обрадовалась:

– Брат, думаешь, я смогу поступить в университет?

– Сможешь, – Тяньсин больше не смотрел на нее и ел, низко опустив голову: так он скрывал свое волнение. – Если ты не поступишь, то кто тогда? Я в институте не учился и даже в старшую школу не ходил – что́ я могу еще сказать?

Сегодня ее брат произнес больше слов, чем за целый год: так он расчувствовался. Он не заметил, как тронуты его словами родители, одновременно опустившие палочки: они смотрели на него глазами, полными раскаяния, будто были перед ним в долгу. Тетушка не вымолвила ни слова и молча ела: ее мысли были далеки от происходящего.

Синьюэ держала в руке новенькие банкноты. Она понимала, что брат по-доброму завидует ее поступлению в университет, но на душе все равно было тяжело. Она не знала, почему он окончил только среднюю школу, прекратил учиться и пошел работать. Не потому ли, что ее появление на свет повлияло на место брата в семье, на его перспективы? В таких семьях, как у них, отец зарабатывает по сто двадцать юаней в месяц и не может позволить себе обучение двоих детей. Или брат плохо учился?

Тяньсин прервал ее размышления. Доев лапшу, он вытер губы и сказал:

– Смотри, съел твою «лапшу долголетия» и радуюсь! Сдавай экзамены как следует и обязательно поступишь! Ты не можешь быть такой, как я, ты должна стать лучше! – договорив, он встал из-за стола и ушел к себе во флигель.

Синьюэ хотела пойти за ним, чтобы поговорить, но она еще не доела лапшу, и ей нужно было кое-что сказать отцу, поэтому она осталась за столом. Подумав немного, она вымолвила:

– Папа, в школе сегодня вывесили регистрационные списки с именами тех, кто будет сдавать экзамены, и учитель просил тех, кто хочет поступать в университет, написать заявление.

– А? – Хань Цзыци вдруг встрепенулся. Очнувшись от своих размышлений, он спросил у дочери: – Так ты заполнила?

– Нет еще, учитель велел спросить, что думает об этом глава семьи.

– Что думает глава семьи… – повторив эту фразу, Хань Цзыци не стал сразу выражать свое мнение, а задал встречный вопрос: – А ты сама что думаешь?

– Я хочу поступить на факультет западных языков Пекинского университета.

– Учить английский?

– Да, мне нравится английский.

– Да! – Сердце Хань Цзыци дрогнуло: дочь выбрала ту специальность, которую он и хотел!

– Учить иностранный язык? – госпожа Хань неодобрительно посмотрела на них. – Вы дома не наговорились на иностранном языке? Еще и в университет поступать надо?

– Мама, английский – это не только умение сказать несколько слов… – объяснила ей Синьюэ.

– Да, это такой предмет! – подхватил Хань Цзыци. – Вот ты, например, лучше всех говоришь на китайском, но не знаешь ни одного иероглифа, так что не можешь считаться специалистом!

– Кем ты меня выставляешь? – лицо госпожи Хань потемнело от гнева. – Тяготишься тем, что я безграмотная, нетерпеливая? О чем ты раньше думал? Не мог никого получше найти? Нашел бы помоложе, покрасивее и чтобы иностранные языки знала!

– Мама! О чем вы говорите… – смутилась Синьюэ.

– Правду говорю! Мать плохая, деревенщина! Пусть он тебе хорошую мать найдет, иностранную! – Казалось, госпожа Хань решилась на ссору: звучала она все более агрессивно.

У Хань Цзыци все внутри запылало. Он гневно посмотрел на супругу, чувствуя, что вот-вот разразится новая битва!

– Ой-ой, вот так мама у Синьюэ! – тут же вмешалась тетушка. – Человеку за пятьдесят, а над ребенком шутить не боится! Разве это по-родительски? Поступление в университет – дело важное, мы в этом ничего не смыслим, вот и не стоит в это лезть. Пусть они с отцом все хорошенько обдумают!

Тетушка была в этой семье как смазочное масло. Когда ее приводные колеса начинали заедать и невыносимо скрежетали, она немедленно их умащивала, те замолкали, и механизм продолжал крутиться. Дело было не в какой-то особенной авторитетности ее слов, а в опыте, приобретенном за долгое время совместного проживания. Зная сильные и слабые места противоборствующих сторон, в решающий момент она находила идеальный аргумент и всегда била в нужную точку: каждый из противников начинал взвешивать за и против и в итоге сдерживался. Конечно, посторонний вряд ли распознал бы эти ухищрения – например, Синьюэ не знала, почему родители все время ссорятся, а потом каждый раз мирятся. Вот и теперь ссора затихла – по крайней мере, стороны временно свернули знамена и прекратили бить в барабаны.

Госпожа Хань продолжила есть лапшу.

Хань Цзыци подавил волну гнева, вызванного ссорой, и переключился на вопрос, который беспокоил его гораздо сильнее, – на учебу дочери. Она была его драгоценной жемчужиной; изо дня в день он наблюдал, как она растет, и вот дождался – его любимая девочка окончила школу и поступала в университет. Это серьезный рубеж на ее жизненном пути: став студенткой, через пять лет она сможет получить диплом и выйти в общество, начать самостоятельную жизнь. Хань Цзыци не учился ни в школе, ни в университете; жизнь и работа заставили его самостоятельно совершенствовать китайский и учить английский. Тяньсин окончил только среднюю школу первой ступени[46]… В их семье не было ни одного человека, кто получил бы университетский диплом, о чем Хань Цзыци сильно сожалел. Эта задача теперь лежала на плечах Синьюэ – она была его последней надеждой. В день получения ею диплома будет исполнен его отцовский долг, и он сможет с улыбкой сказать: «Я не подвел тебя и не посрамил свою честь!» Все эти усилия нужны были не столько дочери, сколько ему самому, иначе он никогда не успокоится. Он верил, что дочь сможет осуществить то, о чем он сам долго мечтал. Когда Синьюэ была совсем маленькой и едва лепетала, ей уже удалось овладеть не только китайским, но и азами английского. Оба языка давались ей одинаково легко: уже к трем годам она знала общеупотребительные слова на обоих языках и могла ответить на простые вопросы. Дома Хань Цзыци любил разговаривать с Синьюэ по-английски, – это продолжалось больше десяти лет и, войдя в привычку, очень помогло с изучением английского в средней школе. У Синьюэ были отличные оценки по всем предметам, но английский давался ей особенно легко. Поэтому когда она выбрала английский в качестве экзаменационного предмета и своей будущей профессии, отец сразу поверил в ее успех.

– Очень хорошо, Синьюэ, – сказал он. – Я и сам об этом давно думал: английский для тебя самая подходящая специальность.

– Вы хотите, чтобы в будущем я стала переводчиком? – Синьюэ заволновалась, и в ее глазах вспыхнула надежда.

– Этого я не могу сказать, – Хань Цзыци ласково посмотрел на дочь. – В стремлении заниматься своим делом важны не титулы и ранги. Если тебе что-то нравится, то нужно всю энергию направить на изучение этого предмета и овладеть им; нужно получать от него удовольствие и никогда его не бросать – это и есть профессионализм, и это важнее всего…

– Как твоя увлеченность нефритом? – улыбнулась Синьюэ.

– Ну-у… – протянул Хань Цзыци и вздохнул.

– Отлично, папа укрепил мою решимость, – радостно сказала Синьюэ, уплетая лапшу. – Тогда я заполню заявление, ведь завтра нужно его сдать!

– Никто не может препятствовать твоему желанию, ты уже взрослая, тебе семнадцать лет, – уверенно сказал Хань Цзыци. А затем спросил: – Какой у тебя второй вариант?

– У меня нет второго варианта! – не задумываясь, выпалила Синьюэ.

– Нет? А если не поступишь? Всегда должен быть путь к отступлению…

– Я не оставляю себе пути к отступлению: не верю, что провалю экзамен!

– Эге! – затрепетал Хань Цзыци. Хотя он знал о способностях дочери, но не думал, что Синьюэ настроена столь решительно и настолько уверена в своих силах, что ей кажется, будто ее будущее уже у нее в руках! Такой настрой дочери его обрадовал, и тяжесть словно отлегла от его сердца. – Я восхищен твоей отвагой! Не нужны пути к отступлению! Они… для слабаков!

– Спасибо за поддержку, папа! – искренне поблагодарила Синьюэ. – Я должна поступить в Пекинский университет и оправдать твои надежды!

– Где этот Пекинский университет, о котором вы говорите? Далеко? – вдруг спросила тетушка, которая до этого ни слова не вставила в разговор отца и дочери. Хотя она не совсем понимала, о чем речь, то, что она услышала, очень ее взволновало.

– Да нет, недалеко, – сказал Хань Цзыци, доедая лапшу, которую наконец-то распробовал. – В красном здании у реки!