Мусульманские похороны

Командир сразу разбудил жену:

– Слышишь, что кричат на улице?

– Я брошу, я брошу! – прокричали снова.

Жена потерла сонные глаза и сказала:

– Что я должна услышать?

Странно, что она не услышала таких громких звуков… Командир, охваченный сомнениями, лег и всю ночь не мог сомкнуть глаз.

Несколько ночей ему ясно слышались странные крики, похожие на голос старого Нефритового Демона, скончавшегося много лет назад.

Командир исполнял роль вершителя судеб и не должен был бояться давно сгнивших останков и призрака, бродящего в ночи. Однако он помнил, как воспользовался чужой бедой при покупке дома, отобрав его силой и хитростью. Вот и жена сейчас над ним насмехалась: «Только когда на душе есть грех, люди боятся, что привидения постучат в дверь». У него мурашки побежали по коже: он смертельно боялся, что однажды этот голос обретет плоть, бросит гранату и заберет его жизнь. Он не верил, что у него сдали нервы, и все же не мог объяснить это наваждение. Расскажи кому – никто не поверит! Он затосковал, не находил себе места и в конце концов решил, что «бесценное сокровище», которое «в свете луны и дыхании ветра» – не для него, и дом этот надо как можно скорее покинуть.

Известие о том, что дом «Боячжай» продается, быстро разлетелось по городу; и в чайных, и в трактирах люди с живым интересом обсуждали эту тему. Кто-то присматривался к ситуации на рынке, оценивая свои возможности, но большинство лишь поддерживало разговор, желая узнать, кто же в конце концов сможет позволить себе такой дом. Некоторые агенты по недвижимости набирались смелости поиграть с огнем и приходили к нему с предложениями. Командир же всегда брезговал этими людишками: он и сам не промах, своего не упустит – разве мог он позволить кому-то себя ободрать? И вскоре всем стало известно, как он ведет дела: «Кто хочет купить дом, приходите ко мне сами! Посредники на побегушках – держитесь подальше!»

Всех, кто совал нос в чужие дела, он прогнал, и сидел теперь дома в ожидании настоящего покупателя. Он верил, что такую недвижимость нельзя не продать и обязательно найдется прозорливый и богатый покупатель.

Вдруг в ворота постучали. Служанка встретила пришедшего, провела его в приемную для гостей южного флигеля, напротив главного здания, и только потом позвала хозяина. Командир смерил посетителя взглядом: человек лет тридцати, одет в серый халат и синие матерчатые туфли, на голове шляпа. Он был высок и выглядел худощавым. Темное лицо, широкий лоб, прическа на прямой пробор, высокие брови; глубоко посаженные глаза поблескивали черным. Он горел воодушевлением, и вид у него был деловой и решительный. Командиру достаточно было посмотреть один раз. Многолетний опыт общения с разными людьми – он их видел насквозь – подсказал ему, что гость почти наверняка был или канцелярской крысой, или учителишкой. Конечно, он пришел не для покупки дома – возможно, чтобы попытаться уладить какое-нибудь судебное дело. Командир почувствовал подступающее отвращение и холодно спросил гостя, даже не соизволив узнать его имя:

– По какому вопросу пришли?

– Слышал, что вам не хватает места в доме. Хотите сменить? – ответил тот. Он говорил о продаже, но изменил формулировку, чтобы проявить уважение к хозяину.

– Да, – удивленно подтвердил командир и велел служанке принести чаю.

– Не стоит, – сказал посетитель. – Сначала поговорим о деле…

В голове у капитана всколыхнулось: человек говорит напрямик – так спешит купить! Он и сам спешил, поэтому махнул рукой, велев служанке уйти, и заговорил с гостем без обиняков.

– Хорошо, перейдем прямо к делу, к главной теме разговора. Для кого ты пришел смотреть дом? Почему он сам не пришел?

Гость слегка улыбнулся:

– Так я сам и пришел!

– А-а! – командир опешил.

Как это он не разглядел? Да как этот человек сможет купить мой дом? Хотя раз говорит, что хочет купить, придется посмотреть на него другими глазами.

– Ты… Как ваша фамилия? – только теперь он вспомнил, что нужно спросить, как зовут собеседника, и перешел с не очень-то вежливого «ты» на «вы».

– Моя фамилия Хань, – гость привстал и поклонился.

– Господин Хань, – это уважительное обращение отнюдь не означало, что командир изменил свое высокомерное отношение к посетителю, – вы сначала хотите осмотреть дом или узнать цену?

– Смотреть нет необходимости, – сказал гость. – Ваш дом я видел еще до того, как вы здесь поселились. Теперь, когда вы собираетесь переехать, я его куплю, как только назовете сумму.

Командир удивился: оказывается, этот человек уже давно присмотрел для себя его дом и покупает не глядя, – хорошо! Такая сделка повышает статус и продавца, и покупателя. На душе у него стало легко и радостно: кажется, дом действительно хорош! Если бы не этот голос, кричащий у него в голове, он, может, и не стал бы его продавать. Но, увы: он во что бы то ни стало должен покинуть это проклятое место. Поэтому такого серьезного покупателя нельзя было упустить. Командир подумал, накинул к своей изначальной цене еще процентов двадцать и, наконец, ответил:

– Приятно иметь дело с таким человеком. Думаю, что мы договоримся. Отдам вам дом за десять тысяч серебряных юаней.

Хозяин внимательно наблюдал за собеседником, размышляя, сможет ли тот принять его цену, и готовился торговаться.

Но гость произнес только одно слово:

– Идет.

Командир был ошеломлен. Значит, можно было предложить цену и повыше? Он очень хотел поднять ее, но было поздно. Как же быть? И тогда его осенила блестящая идея:

– Есть одно условие, господин Хань. Я продаю только дом, а резной экран за внутренними воротами в сделку не входит, его я вывезу.

– Но ведь… экран – это же часть дома, – ответил покупатель и задумался. – В таком случае я покупаю и дом, и экран, можем обсудить цену.

– Тогда заплатите еще две тысячи! – командир уже понял, кто перед ним, и перестал церемониться.

– Идет, – снова согласился покупатель. – Готовьтесь к переезду.

Сделка успешно завершилась. Командир не ожидал, что все произойдет так быстро.

– Вам придется подождать, пока я съеду, и тогда вы сможете заселиться, – он беспокоился, что покупатель раскроет его тайну и передумает. – Вы ведь должны еще приготовить деньги, не так ли?

– Подождать несколько дней, конечно, пустяки, вы можете не торопиться, – сказал покупатель. – А за деньгами вы можете прямо сейчас отправить человека в мой магазин, чтобы он взял десять тысяч: пусть это будет задаток. А оставшиеся две тысячи вы получите, когда закончите переезд. Что скажете?

Командир буквально онемел от удивления: и откуда только взялся такой покупатель? Торговаться не стал, сразу готов заплатить десять тысяч… Слыханное ли дело? Обычно вполне годится задаток в тридцать процентов. А тут почти вся сумма целиком! Этот человек… Сколько у него денег? Кто он?

– Как, говорите, ваша фамилия? – суетливо переспросил он.

– Моя фамилия Хань.

– Позвольте спросить и имя?

– Хань Цзыци.

– Ой! – в ушах командира это имя раздалось как гром, и он не удержался и вскрикнул. – Вы Хань, владелец магазина драгоценностей? Очень рад с вами познакомиться, давно вами восхищаюсь! Неудивительно…

Он так и не сказал, что именно неудивительно, но стороны поняли друг друга, улыбнулись и пожали руки.

– Этот дом ваш, я продал его настоящему знатоку!

Когда покупает ценитель – это честь и для продавца, и для покупателя. Все остались довольны сделкой. Командир молча ликовал. Он в конце концов выкинул из головы Нефритового Демона, и ему было все равно, что призрак сделает с господином Ханем. А Хань Цзыци ликовал оттого, что спровадил чертового командира, и радовался: давно приглянувшийся ему дом – воплощение «обширных познаний и изящества» – наконец-то окажется в достойных руках.

Вскоре дом «Боячжай» освободили, и он стал резиденцией владельца магазина драгоценностей.

Слава о магазине Хань Цзыци шла по всей столице. Его название – «Цичжэньчжай» – стояло в одном ряду с аптеками «Тунжэньтан»[12] или магазинами «Нэйляньшэн»[13] и Жуйфусян[14], и не знать о нем могли только те, кто вовсе ничего не знал за пределами собственного двора. Разница между этими магазинами состояла лишь в том, что Хань Цзыци имел дело не с облатками, порошками, мазями и пилюлями, и не с кусками ткани, обувью и головными уборами. У его товаров не было ничего общего с необходимыми для жизни предметами: покупателю здесь предлагались старинные изделия из нефрита, жемчуга, бриллиантов и изумрудов. Магазин «Цичжэньчжай» находился за воротами Чжэнъянмэнь, в переулке Ланфан-эртяо, к северу от улицы Дашилань. Если проследить историю этого места до времен юаньского Даду[15], то можно убедиться, что здесь не было оживленной торговой улицы. Рынки, где продавались рис, мука, домашняя птица, ткани, головные уборы, железная утварь и драгоценности, были в то время сосредоточены на севере города. В эпоху Мин[16] торговые ряды переместились к южной городской стене, на улицы у ворот Чжэнъянмэнь. В первые годы правления Юнлэ[17] по официальному указу у четырех городских ворот были построены торговые галереи – ланфаны, которые делились на три класса и сдавались торговцам. Самого богатого торговца выбирали «главой галереи» (лантоу), а в самой галерее был головной ряд (тоутяо) и второй ряд (эртяо) – отсюда и название переулка Ланфан-эртяо. Ко времени династии Цин[18] местность у ворот Чжэнъянмэнь превратилась в процветающий район. Все лучшее в столице сосредоточилось именно здесь, и не было в городе места более нарядного и оживленного. Магазины разрастались, как грибы после дождя, улицы были заполнены торговыми павильонами, всюду собирались приезжие купцы, а толпы гуляющих бродили здесь и днем, и ночью. В то время в ходу была пословица: «На востоке – богатство, на западе – знать, на юге – рыба и птица, в центре – прекрасные драгоценности». Этим «центром с прекрасными драгоценностями» и был торговый район за городскими воротами, а все самое великолепное сосредотачивались в первом и втором рядах торговых галерей. Антикварное дело – это дивный цветок среди профессий, а изделия из нефрита, жадеита[19] и других самоцветов – настоящее сокровище среди всех товаров мира. Как известно, «у золота и серебра есть цена, а нефрит бесценен». Еще в доциньскую эпоху нефритовый диск Хэ[20] оценивался в пятнадцать укрепленных городов; император Дунхунь-хоу[21] периода Южных и Северных династий подарил любимой наложнице янтарный браслет ценой в миллион семьсот тысяч лян серебра; в период Дадэ[22] династии Юань один рубин стоил сто сорок тысяч серебряных слитков; арбуз из жадеита, принадлежавший императрице Цыси, в эпоху Цин оценивался в пятьдесят миллионов лян серебра… По сравнению с этими суммами десять тысяч серебряных юаней, которые Хань Цзыци отдал за дом, были словно камешек, не оставивший даже кругов на воде!

В магазине драгоценностей Хань Цзыци были собраны памятники давно ушедших лет. Эти редкости представляли собой шедевры, вершины мастерства и мудрости, в них была какая-то тайна, которая будила фантазию, разжигала любопытство, – но и вызывала людскую зависть…

Тысячелетняя история столицы – это и история обработки нефрита. Сколько сокровищ она собрала, сколько мастеров вырастила, сколько чудес сотворила! Перед залом Чэнгуандянь дворцового комплекса Туаньчэн в парке Бэйхай стоит огромная нефритовая чаша, в которой подданные хана Хубилая[23] заготавливали вино для его роскошных пиров. Это изделие времен династии Юань вырезано рукой великого мастера из цельного куска нефрита. Его вес достигает трех с половиной тонн – в нем можно было хранить тридцать с лишним даней[24] вина. На создание этой редчайшей по красоте и размеру чаши понадобилось пять лет; мастера юаньского императорского дома вложили в него все свои умения.

В эпоху Мин императорский двор активно приглашал в столицу художников и мастеров, и искусство огранки самоцветов и полировки нефрита развивалось очень интенсивно. Ко времени династии Цин, в годы правления императоров Юнчжэна[25] и Цяньлуна[26], это искусство достигло своего расцвета, и в нем произошло четкое разделение труда. Огранку, полировку, дробление камней производили в специальных мастерских. Круглые сутки для императорского двора изготавливались безделушки, предметы туалета, вещи повседневного обихода, всевозможные вазы, курильницы, кувшины, треножники, чаши для вина, ювелирные изделия, разнообразные украшения – не только для одежды, но и для карет и лошадиных попон, а также столовые приборы и прочее. В императорской мастерской Жуигуань учредили отделение резьбы по нефриту – специально для гравировки больших императорских печатей. В конце династии Цин нефритовое дело пришло в упадок из-за внутренних и внешних проблем. Производство и торговля возродились в Пекине лишь после того, как Европа и Япония оправились от последствий Первой мировой войны и снова начали покупать нефрит. К началу Китайской Республики[27] в Пекине было более сорока ювелирных магазинов, более тридцати нефритовых мастерских и более ста антикварных магазинов – они располагались в районе цветочного рынка за воротами Чунвэньмэнь и в переулках Ланфан-эртяо, Ланфан-саньтяо, Таньэр и Янжоу за главными воротами; целые дни напролет там не утихал шум шлифовальных станков – «Ш-ш-ш!», – а число каменных дел мастеров превысило шесть тысяч! Самыми знаменитыми мастерскими были «Баочжэньчжай» за воротами Чунвэньмэнь, «Дэбаочжай» у мемориальной арки Дунсыпайлоу, Фужуньчжай на улице Яншидацзе, «Куйсинчжай» в переулке Ланфан-эртяо, затем шли «Ичжэньжун», «Тяньчжэньчжай», «Цзисинчэн» и другие. В то время мастерская «Цичжэньчжай», располагавшаяся в переулке Ланфан-эртяо, еще не пользовалась известностью. Хотя работали там в поте лица, она не могла занять место среди сильнейших. Это была лавка, располагавшаяся в доме ее владельца и состоявшая из мастерской с двумя витринами и нескольких комнат, где жила его семья. Магазин был маленький; на одной из его стен висела большая табличка с автографом Нефритового Демона, но ни на двери, ни на фасаде не было вывески, и приходили сюда только деловые партнеры, а прохожие думали, что это просто жилой дом. Тогдашний владелец мастерской, Лян Ицин, был искуснейшим мастером по обработке нефрита и превосходно делал все: вазы, курильницы, чаши, изображения цветов, птиц, вооруженных всадников, пейзажи. Кусок неотшлифованного камня он видел насквозь с первого взгляда – чувствовал, какую тот скрывает красоту, каковы его достоинства и недостатки. Он рассекал камень, придавал ему форму и шлифовал, каждый раз превращая невзрачный материал в прекрасное изделие. Хотя Лян Ицин и слыл превосходным ремесленником, но был замкнут, немногословен, да и не очень образован: не умел грамотно выражаться, не обладал деловой хваткой и способностями к конкурентной борьбе. Он безвылазно сидел дома, с головой уйдя в работу. Его изделия поставлялись во множество антикварных магазинов и в большом количестве продавались за границу через Пу Шоучана, владельца магазина «Хуэйюаньчжай», и продавались по хорошей цене, хотя сам мастер получал от заказчика лишь фиксированную оплату. Хотя другие хорошо зарабатывали на его ремесле, он не жаловался и безропотно принимал свою долю. Его выручка была небольшой, поэтому он непрерывно работал, собственными руками добывая пропитание для своей семьи, и многие годы о широком успехе мастерской «Цичжэньчжай» приходилось только мечтать. Лян Ицину минуло сорок лет, у него не было сыновей, а жена Байши родила ему лишь двух дочерей. Обе были похожи на Байши, одна прелестнее другой, со светлой, словно белый нефрит, кожей. Старшую звали Цзюньби, младшую Бинъюй[28] – подходящие имена для дочерей мастера-камнереза; их подобрал для Лян Ицина тот самый почтенный эрудит, который жил в доме «Боячжай» и увлекался редкими изделиями из нефрита. Лян Ицин и Байши души не чаяли в дочерях, дома их часто ласково звали «Биэр» и «Юйэр»[29]. Разница в возрасте между сестрами составляла восемь лет, и когда младшая только делала первые шаги, старшая уже помогала Байши по хозяйству – подметала полы и двор, убирала постели, занималась шитьем, стирала, готовила и во всем была мастерицей. Биэр была от природы одаренной в вычислениях и даже превзошла свою мать, Байши, в подсчете семейных трат, хотя не умела ни читать, ни писать. Едва ей минуло десять, как она почти заменила мать, став маленьким кассиром в лавке Лян Ицина. Когда тот был слишком занят выполнением заказов, Биэр была на подхвате: обслуживала клиентов, собирала деньги, отправляла товар и даже помогала отцу в простой работе – сортировала камни, взвешивала их и прочее. Однако Лян Ицин никогда не пускал ее к верстаку: во-первых, полировка нефрита слишком трудная работа, с которой девушке не справиться, а во-вторых, ремесленники всегда передавали свое мастерство сыновьям, а не дочерям – обучившись мастерству, дочь все равно уйдет в другую семью. Понимая, что у мастерской нет наследника, Лян Ицин в отсутствие дочери часто вздыхал и говорил жене: «Эх, как жаль, что у нас дочь! Вот если бы был сын…»

Дальше он не продолжал. Байши опускала голову с чувством глубочайшего стыда: «Господь милостив…», однако не смиряясь и веря в глубине души, что Аллах еще дарует им сына, хотя сама вышла из детородного возраста.

Семья Лян Ицина была глубоко верующей. В масштабах столицы потомки народа хуэй составляли малую часть населения, а в нефритовом деле их было и того меньше. Возможно, именно поэтому Лян Ицин жил уединенно и не спорил с нравами общества, заперев себя в своем с рождения обороняющемся сознании.

На восьмой год Республики[30], с приходом лета, на въезде в переулок Ланфан-эртяо начали раздаваться крики торговцев свежими фруктами и закусками: «Шелковица для подношений Будде!», «Вишня!», «Хорошая горлянка, клейкий рис, финики, большие прохладные цзунцзы[31]…»

Услышав зазывал, Биэр вышла из мастерской, ведя за собой Юйэр, и побежала к торговцу. На маленькой повозке находилась корзина из ивовых прутьев, в которой на подстилке из синего холста лежали ягоды, рядом стоял кувшин с чистой студеной водой, а продавец кричал: «Крупная вишня!», смачивая водой круглые и гладкие, как жемчужины, плоды, и капли воды застывали на этих яшмово-красных шариках хрустальными льдинками. Своей прохладой и свежестью это зрелище настолько завораживало, что нельзя было не купить хотя бы горсть ягод. Биэр подала две большие монеты; продавец взял белую фарфоровую чашечку, дважды наполнил ее доверху вишней и ссыпал на пышный ярко-зеленый лист лотоса. Взяв наполненный блестящими ягодами лист, Биэр не стала их пробовать и повела нетерпеливую сестренку домой.

Лян Ицин был погружен в работу. Биэр тихо его окликнула:

– Папа, сделай перерыв, попробуй вкусненького.

Не повернув головы, Лян Ицин буркнул:

– То, что едят ханьцы, нельзя покупать.

– Но это же просто вишня! Папа, съешь несколько штучек, утоли жажду!

Лян Ицин остановил работу, повернулся и посмотрел. Вишня на листе лотоса напоминала агаты на зеленом блюде. Он сказал:

– О, красиво… Надо будет сделать что-нибудь похожее.

Девочки протянули белые, как нефрит, тонкие пальчики, осторожно взяли по ягодке и поднесли их к губам, всасывая прохладную кисло-сладкую мякоть. Лян Ицин увидел ярко-красные вишни на фоне их светлых лиц, тоже будто выточенных из белого нефрита, и в его воображении возникла новая композиция. Усталость исчезла, он повернулся к станку и продолжил работу.

Устройство шлифовального станка, за которым он работал и который называли «водяным столом», было простым: обычный стол на четырех ножках, оборудованный приводом с осью вращения, к которой крепился шлифовальный круг. Под ним была сделана выемка для сбора нефритовой пыли. Внизу на подставке стоял таз с водой. Лян Ицин сидел перед «водяным столом» на небольшой скамейке и обеими ногами жал на педаль, приводя в движение шлифовальный круг. Левой рукой мастер подносил заготовку к рабочей поверхности шлифовального круга, а правой наносил на нее пасту из карбида кремния. Чтобы снизить температуру трения, нужно было постоянно лить на место контакта нефрита и шлифовального круга воду, – отсюда и название «водяной стол». Хотя сам инструмент был примитивен, техника работы на нем отличалась сложностью. Для перехода от грубой обработки к тонкой шлифовальные круги приходилось постоянно менять. Изделия разных форм требовали разной техники обработки; для обточки круглых и квадратных заготовок, формирования вогнутостей и выпуклостей применялось множество особых приемов, и все держалось на мастерстве ремесленника. Работа была трудной: приходилось одновременно и много двигаться, и напрягать внимание, сосредоточившись на обрабатываемой детали. Сердце в такие моменты было словно подвешено на невидимой веревочке, а дыхание становилось легким, медленным и равномерным. Работа велась в тишине, нарушаемой лишь звуком шлифуемого камня – «Ш-ш-ш-ш-ш!». Работая, Лян Ицин забывал обо всем на свете.

В Пекине в те дни было неспокойно. Более трех тысяч студентов собрались на площади Тяньаньмэнь и устроили демонстрацию[32], требуя отдать под суд группу чиновников – министра путей сообщения Цао Жулиня, директора валютного управления Лу Цзунъю и консула Китая в Японии Чжан Чжунсяна. Митингующие подожгли Чжаоцзялоу[33], квартиру Цао Жулиня и жестоко избили Чжан Чжунсяна. Несколькими днями ранее пожилой господин из дома «Боячжай» заходил посмотреть нефритовые изделия и воодушевленно рассказывал о текущих событиях. Он говорил, что китайцы, поехавшие в Париж для участия в мирной конференции, требовали аннулировать соглашение[34], подписанное в прошлом Юань Шикаем[35] и вернуть Циндао, но им было отказано воинствующими «странами-победительницами». Этот отказ привел к тому, что студенты выступили за захват государственной власти и за наказание министров-предателей. Пожилой господин повздыхал о том, что «некому управлять страной», а Лян Ицин слушал с понимающим видом, но на самом деле не понимал ничего. Он умел лишь полировать нефрит – где ему рассуждать об управлении страной! Он не мог утешить старика и говорил исключительно о нефрите. Ситуация на нефритовом рынке касалась его личной жизни, его имущества, касалась выживания мастерской «Цичжэньчжай»…

Теперь, сев за «водяной стол», Лян Ицин отбросил все заботы и погрузился в работу.

Вдруг со стороны ворот раздался стук.

Лян Ицин продолжил работать и велел Биэр открыть. Неважно, кто пришел – постоянный клиент за готовым изделием или курьер с деньгами, – Биэр всех знает.

В ворота вошли двое незнакомцев – старый и молодой. Старому было около шестидесяти лет, он был высоким и крепким, с бронзовым лицом, широким лбом и высоким носом, глубоко посаженными горящими глазами и серебристо-белыми длинными усами. Одет он был в старый – не то серый, не то синий – халат, обут в соломенные сандалии на босу носу. С ним был мальчик – на вид чуть больше десяти лет, невысокого роста, с темным лицом, тонкими бровями и бритой головой. Он был в тряпье непонятного цвета и в штанах с заплатами на коленях. Незнакомцы выглядели как бродяги, и Биэр остолбенела, не зная, как их прогнать.

– Ой, – произнесла она, – папа, подойдите!

Лян Ицин отложил работу, вышел из мастерской, посмотрел на вошедших и изумился: ни старика, ни мальчика он не знал.

Старик слегка поклонился, ударив себя в грудь правой рукой, и сказал:

– Ас-саляму алейкум!

Лян Ицин удивился и поспешно ответил, тоже ударив в грудь правой рукой и слегка поклонившись:

– Ва-алейкум ассалям!

Что они сказали? Эти слова для мусульман не нуждаются в переводе. Первая фраза – «Мир вам!», вторая – «И вам мир!»; взаимное благословение мусульман при встрече, выражающее общую веру и происхождение. Это общий язык для мусульман всего мира, и даже если они идут на край света, то с помощью знакомых слов могут найти своих единоверцев.

Внезапное тепло, словно волна электрического тока, окатило Лян Ицина.

– О, дост, садитесь, пожалуйста! – и он торопливо предложил гостям сесть за большой стол в передней, велев Биэр заварить чай. Произнесенное им слово «дост» тоже понятно только единоверцам; оно означает «друг», «соотечественник», «брат»: все мусульмане – братья. Десять народностей в Китае, включая хуэй, исповедуют ислам. У хуэйцев нет своего языка, они используют китайский язык и китайскую письменность, но сохраняют в употреблении некоторые слова на арабском и персидском языках, от которых не хотят отказываться, – эти слова сближают их с единоверцами.

Биэр налила две чашки чая, и гости залпом их выпили. Пожилой сказал:

– Странник тревожит лишь ради чашки воды. Едва я увидел, что на притолоке ваших ворот висит дуа[36], как понял, что здесь точно живет дост!

У Лян Ицина потеплело на душе: его гости – всего лишь случайные прохожие, странники, не имеющие отношения к его торговле; их искренность и надежда на добрый прием его растрогали. Он много лет прожил в этом переулке и не предполагал, что ему выпадет честь исполнить долг перед достом – пусть даже это будет всего лишь чашка чая!