Мусульманские похороны

Хо Да

Мусульманские похороны

© ООО «Международная издательская компания «Шанс», перевод, оформление, 2026

© ООО «Пекинская издательская группа», 2020

Бин Синь. Вступительное слово

Замечательная книга

Мое[1] знакомство с творчеством Хо Да началось с книг «Погибший за родину» и «Народ считает пищу своим небом». Молодая писательница мне понравилась: я увидела, как горячо она любит свою родину и свой народ. Я не знала, насколько она творчески плодовита, не читала ни ее киносценариев, ни театральных пьес. О том, что она принадлежит к народности хуэй[2], я узнала только тогда, когда она подарила мне свой роман «Мусульманские похороны», – и тогда же я поняла, что у нее удивительный литературный талант.

Мне мало что известно об этой народности, поскольку ни одного ее представителя среди моих родственников и друзей нет. Мои знания ограничивались тем, что хуэйцы любят чистоту, не едят свинину, что мужчины носят белые шапочки, как у врачей, а в Пекине есть улица Нюцзе, где живут в основном хуэйцы и где есть мечеть, – вот и все.

Начав читать роман «Мусульманские похороны», я будто вошла в неизведанный мир. Почти каждая деталь повествования открывала для меня что-то новое, за исключением отрывка о жизни и учебе главной героини, Синьюэ, в Пекинском университете, поскольку его кампус находится там, где когда-то располагался Яньцзинский университет[3]. Прекрасные пейзажи, озера и пагоды этих мест хорошо мне знакомы и любимы мной с юности.

Думаю, что этот роман – удивительный, диковинный цветок в многообразном мире современной китайской литературы, выдающийся на ее фоне и существующий независимо. Его сюжет и стиль вызвали сенсацию, о размахе и глубине которой хорошо знают даже те, кто книгу не читал.

Роман переведен на несколько языков, и хотя за рубежом он публикуется с некоторыми сокращениями, очень важно, что теперь миллионы читателей во всем мире узнают, что среди пятидесяти шести национальностей Китайской Народной Республики есть десять мусульманских, а среди одного миллиарда китайцев есть молодая писательница из народности хуэй, которая в истории о жизни своего народа, рассказанной на китайском языке, описала китайский характер. В нашей стране роман был оценен по достоинству и получил множество в высшей степени благоприятных отзывов, но как гласит пословица, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Я счастлива, что наши зарубежные друзья получили возможность прочесть эту удивительную книгу.

Июль 1990 года, Курбан-байрамНаписано специально для издания романа «Мусульманские похороны» за пределами Китая и опубликовано 18 августа 1990 года в газете «Вэньибао».

Предисловие автора. Обращение к читателям двадцать лет спустя

В конце августа 1987 года я поставила последнюю точку в романе «Мусульманские похороны». Я чувствовала себя страшно уставшей, но не сразу отложила рукопись. С любовью и глубокой нежностью еще раз перечитала страницы, словно вышедшие прямо из моего сердца, ставшие частью меня самой, и приступила к написанию послесловия, которое закончила на рассвете первого сентября. До сих пор хорошо помню последнюю фразу: «Пожалуйста, примите ее так, как мать принимает в руки новорожденное дитя».

Эту фразу я адресовала редактору и читателям. В тот момент младенец покинул материнское чрево, ему перерезали пуповину, и он оказался в этом мире.

Прошло два десятилетия. Теперь это не младенец, а взрослый юноша. Когда мать оглядывается и смотрит на свое дитя, которое двадцать лет странствует по миру, ее охватывают разные чувства. Благодаря милости Аллаха ребенок вырос здоровым и построил прекрасные отношения с людьми. Я говорю так не потому, что вскоре после рождения мой роман получил литературную премию Мао Дуня[4]. Для меня важнее то, что у него появилось много искренне любящих его читателей. Согласно неполным статистическим данным столичного издательства «Бэйцзин чубаньшэ», общее количество читателей за двадцать лет достигло почти полутора миллионов, не считая тех, сведения о ком поступили от других издательств: «Жэньминь вэньсюэ чубаньшэ» («Народная литература»), «Тайвань гоцзицунь вэньку шудянь» («Тайваньское книгоиздательство» “Библиотека мировой деревни”»), «Чжунго вэньсюэ чубаньшэ» («Китайская литература») и «Вайвэнь чубаньшэ» («Издательство литературы на иностранных языках»). О пиратских изданиях, общий тираж которых не поддается учету, не стоит и говорить. К тому же ряды читателей множатся за счет того, что экземпляры книги передаются из рук в руки – родственникам, знакомым, друзьям. До невероятного количества аудиторию расширили трансляции чтения романа на Центральном народном радио и Международном радио Китая. Письма от читателей и слушателей летели ко мне, неисчислимые, как снежные хлопья. Их писали и уважаемые старшие коллеги по литературному цеху, и соотечественники-мусульмане, кровно со мною связанные, и пожилые люди, немало испытавшие на своем веку, и студенты, терпеливо преодолевающие тяготы усердной учебы. С подавляющим большинством из них я никогда не встречалась, и мы сблизились лишь из-за этого романа, который соединил наши души. Многие читатели случайно увидели мою книгу у своих друзей или однокашников и, полистав ее мимоходом, не смогли с ней расстаться. Многие с чашкой чая в руке, в перерывах между работой или учебой, слушали ее по радио и с нетерпением ждали продолжения. В письмах они открывали мне свою душу, и я слышала биение их сердец. Благодаря моей книге часть соотечественников-мусульман стала лучше понимать свой народ и задумалась о национальном самоуважении, о национальной гордости. От нескольких своих читательниц я слышала, что они выросли на моей книге, и «Мусульманские похороны» изменили их судьбы. Некоторые из моих молодых друзей говорили, что мой роман повлиял на них сильнее, чем какая-либо другая книга, поскольку помог им понять, как нужно жить, и сопровождал их на жизненном пути. Их искренняя любовь к этому произведению глубоко меня трогает, однако я не заслуживаю этих похвал. «Мусульманские похороны» – это не историческая книга, не учебник, а литературное произведение. Я не специалист по этнической истории, не профессионал в области религиоведения, а обычная представительница народности хуэй, набожная мусульманка, писательница, горячо любящая свою родину и свой народ. Я просто описала жизнь отдельной мусульманской семьи из Пекина, рассмотрев ее через призму своего опыта, своего понимания, что, конечно, не исчерпывает опыт всего народа. Я не философ, у меня нет способности к предвидению – как я могу влиять на судьбы людей, менять их жизни? Я вовсе не считаю, что мое произведение обладает такой сверхъестественной силой. Я лишь верю, что во время чтения человек вкладывает собственное понимание жизни в историю, рассказанную автором, и творит ее вместе с ним. Лучшие литературные произведения всех времен сохранились благодаря тому, что их много читали, ведь книги живут в сердцах людей. Читательский выбор и исторический отбор очень похожи: оба могут быть и хладнокровно-безжалостны, и определяться чувствами.

Некоторые читатели горячо обсуждали со мной художественные приемы, использованные в романе «Мусульманские похороны», и это заставило меня вспомнить слова одного писателя старшего поколения: «Пусть лучше вдохновение ищет меня, чем я буду искать вдохновение». Я думаю, что в определенном смысле автор – не хозяин своего произведения, а литературное творчество – это удивительный процесс взаимодействия: ты все-таки ищешь его, а оно ищет тебя. Чтобы найти наилучшую форму, ты перебираешь варианты, словно ищешь в толпе нужного тебе человека, вглядываясь в незнакомые лица, а она уже существует в виде законченного, живого художественного образа и ждет, когда ты ее обнаружишь. Такое творческое состояние для автора – не аскеза, а наслаждение. Роман «Мусульманские похороны» не был выстроен по авторскому плану, а следовал собственным внутренним закономерностям и «вырос» сам собой. Рукопись была опубликована в двух выпусках журнала «Чанпянь сяошо». Когда была опубликована первая часть, у второй имелось лишь оглавление, но я оставалась спокойной, ведь однажды зачатая жизнь рано или поздно обретает плоть и кровь.

Я давно позабыла муки разрешения от бремени; мне остались лишь чувства матери, горестно вздыхающей об ушедших годах: ее ребенок вырос, она состарилась. Но стоит радоваться тому, что, пройдя через двадцатилетние перипетии, мое детище обрело такую жизненную силу. Раз я отдала его читателям, то пусть оно продолжает жить среди них. Я выражаю искреннюю признательность каждому и благодарю всех за те двадцать лет, в течение которых они любили и оберегали мое дитя. Надеюсь, что так будет и впредь.

Написано в кабинете Фуцзяньтан29 августа 2007 года

О Аллах Всемогущий, прости нашим живым и мертвым, присутствующим и отсутствующим, малым и старым, мужчинам и женщинам.

О Аллах Всемогущий, те, кому Ты даруешь жизнь, дай им возможность жить в соответствии с Исламом. Те же, кого Ты забираешь, предоставь им возможность уйти с верой.

О Аллах Всемогущий, воздай нам благом за него [за совершенную над ним погребальную молитву] и не сбивай нас с пути правильного после смерти его.

Мусульманская погребальная молитва* * *

Вступление. Лунный сон

Она приехала на рассвете. Такси остановилось на перекрестке; она вышла из машины и огляделась. Затем пошла вперед, пересекая хорошо знакомые улицы и переулки.

На ней были белая рубашка с короткими рукавами, белая юбка европейского покроя и белые кожаные туфли. Она была почти вся в белом, худенькая, элегантная, со светлой кожей, овальным лицом, кристально чистыми глазами, высокой и прямой переносицей и сжатыми губами без следов помады. На шее проступали две тонкие серповидные прожилки. Слегка вьющиеся длинные волосы свободно падали на плечи. Ни в ушах, ни на шее не было никаких украшений. Хотя в ее черных волосах виднелась седина, она не выглядела постаревшей. Те, кто ее не знал, не могли бы представить, какой она была в молодости.

Она шла быстро: багажа у нее не было, в руке она держала только белую круглую бумажную коробку.

Она будто очнулась после долгого сна. Слабые утренние лучи солнца, тихие переулки. Иногда мимо нее проезжали на велосипедах или проходили те, кто рано встал, – люди несли свой завтрак, вели за руку детей… Она чувствовала какой-то хорошо знакомый аромат. А прохожие ее не узнавали – никто даже и не взглянул на нее.

Она посмотрела вокруг. Небо и земля были серые, кирпич и черепица тоже. Стены фасадов, непрерывно подвергавшиеся натиску времени и ветра, много раз ремонтировались, их чистили золой, красили в красный цвет, писали на них лозунги, но они снова покрывались пылью, ветер и дождь срывали с них верхний слой, они снова становились обшарпанным, их цвет сливался с цветом утреннего тумана. По краям дороги чернели деревья, на крышах между кусками черепицы зеленела трава.

Вдалеке струился дым, идущий из кухонной печи. Утренний туман прорезало единственное высокое здание, островерхая крыша которого была похожа на пагоду и блестела глазурованной оранжевой черепицей. То был минарет, откуда пять раз в день доносились призывы: «Аллах Велик! Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – Его посланник. Спешите на молитву!»

Это квартал Дар-аль-ислам, здесь живут правоверные мусульмане, и это часть особого мира посреди мира прочих живых существ.

Мир этот огромен. Пророк Мухаммед распространил волю Аллаха по всему свету, пролив на человечество дух доброты, справедливости, самодисциплины и честности, и на земном шаре сегодня больше восьмисот миллионов мусульман.

Но эта часть исламского мира совсем крохотная. В Пекине, древней столице, где живет восемь миллионов человек, число мусульман составляет всего сто восемьдесят тысяч. Они разбросаны по всему городу, а некоторые живут вокруг этой старой мечети. Говорят, что когда-то этот район был пышным фруктовым садом с гранатовыми деревьями.

Еще в седьмом веке с запада в империю Тан пришли арабские купцы с белыми тканями на головах. Они освоились на этих землях, женились, родили детей, и остались жить здесь. В 1219 году Чингисхан направил свои войска на запад, а в 1258 году Хулагу[5] занял Багдад. К западу от Памира и к востоку от Черного моря земли мусульман постоянно подвергались набегам монголов. Завоеватели вынуждали покоренных переселяться на восток. Среди них были и плененные ремесленники, и простой народ, и члены аристократических арабских семейств. Конечно, были и купцы, пришедшие сюда добровольно вместе с открытием торговых путей между Востоком и Западом. Бо́льшая часть «приезжих» служила в китайской армии, занималась земледелием и ремесленничеством. Некоторые торговали, иные проповедовали религиозные учения, и очень немногие становились чиновниками. Потомки переселенцев редко возвращались в родные места: пустив корни на этой земле, они обзаводились многочисленным потомством, которое тоже оставалось здесь, и так шло из поколения в поколение. В XIII–XIV веках, в документах династии Юань, они были впервые официально обозначены именем, которым сами себя называли – «хуэйхуэй». Так на Востоке появилась новая народность. Из-за исторически неизбежной ассимиляции к ним примешивались ханьцы, монголы, уйгуры и евреи, но сами хуэйцы сохраняли свою независимость и не вливались в другие этнические группы. Огромный Китай – это исконное место проживания многих поколений ханьцев, и хуэйцы, не будучи здесь коренными жителями, не могли владеть большими участками земли. Их постоянно вытесняли, переселяли, устраивали на них карательные походы, убивали, и они скитались повсюду в поисках средств к существованию… Постоянно пребывая в меньшинстве, они живут трудно, во всем проявляют осторожность и великое тщание и неизменно веруют в Аллаха. Они верят, что Аллах – единственный Бог, и иного нет, что Он создал землю, небо, силы природы, людей, ангелов и джиннов и правит всем. У Него нет облика, Он всезнающ, всемогущ и присутствует всегда и везде: когда трое разговаривают, Он – четвертый среди них, когда разговаривают четверо, Он – пятый… Аллах всегда с мусульманами. Они покорились Аллаху, приняв Его откровение через Мухаммеда: искренне молиться, быть честными, добрыми и великодушными, жить скромно, не заноситься, не клеветать, защищать свою веру, следовать сунне – примеру и пути Пророка. Они верят в жизнь после смерти и верят в Судный день, когда душа каждого будет принята на небеса или брошена в ад, – всех будет судить Аллах. Они считают, что добрые дела должны вознаграждаться, а зло – не оставаться без возмездия.

Она очнулась ото сна – и вот перед ней снова этот мир, который она так долго искала, такой знакомый, будто время потекло вспять и не происходило ничего, о чем так страшно вспоминать. Но нет, ничто не может повернуть время вспять. Когда она, через столько лет, вернулась в этот мир, здесь все уже стало чужим. Конечно, время состарило не только ее. Она не знала, воздалось ли тем, кому должно было воздаться, и наказаны ли те, кто должен был понести наказание. Нет, ей не нужно было этого знать. Она никогда не помышляла о восстановлении утраченного или о воздаянии за прошлые обиды: она просто хотела помнить все, что следует помнить, и забыть все, что должно быть забыто.

Повернув в один из проулков, она будто оказалась в знакомом сне. Вот старая софора, пережившая несколько людских поколений и видевшее множество бедствий, страданий и житейских бурь; дерево еще живо, лишь ствол одряхлел, а листва все такая же пышная. В прошлом каждую весну оно расцветало гроздьями белых цветов, и аромат наполнял всю округу. Когда дул свежий ветер, лепестки падали словно снег – сыпались ей на голову, на плечи; она отряхивалась, а они вновь ее осыпали.

Сейчас на дереве нет цветов: сезон цветения прошел. Ожидая ее появления, софора расцветала десятки раз и десятки раз осыпалась, а она все не приходила.

И вот наконец она здесь. Пройдя под деревом, она встала перед аркой ворот.

Каждую ночь ей снилась эта арка, снился двор и небо над ним, снилась луна, по которой она тосковала, снились глаза, что невозможно забыть, снился зов, что до сих пор волнует все ее существо…

Из ночи в ночь она предавалась сновидениям. Сны сокращали пространство, сворачивали время, очищали мир. Во сне не было грязи, не было шума, не было зла. Во сне не было расставаний, не было ран, не было страданий. Во сне был лишь мягкий лунный свет, лишь теплая любовь. В своих снах она долго оставалась молодой, и ей не хотелось просыпаться. И все же она проснулась…

Она поддалась порыву, ступила на каменную лестницу из пяти ступеней, протянула руку и погладила створки больших темно-красных ворот.

Ворота были заперты. Она отдернула руку. Она вовсе не боялась увидеть тех, кого не хотела видеть, она спешила увидеть человека, который снился ей каждую ночь, и здесь нечего скрывать и нечего бояться. Вдруг на серой кирпичной стене, у самых ворот, она заметила белую мраморную табличку, которую никогда прежде не видела и на которой частью в стиле лишу[6], частью – сунским шрифтом[7] было выгравировано:

Организация охраны памятников культуры Пекина

Сыхэюань[8]

Хозяйственное управление памятниками культуры Пекина 1979

Она стояла ошеломленная. Что означает эта беломраморная табличка, которую, очевидно, повесили совсем недавно, в текущем году? Здесь все изменилось?

Ее сердце колотилось, а застывшая на весу рука слегка дрожала. Она хотела открыть ворота и при этом испытывала необъяснимый страх. Она смотрела на их темно-красные створки, будто они были вратами судьбы, определявшими ее жизнь в прошлом и ее теперешнее пристанище с отмеренным ей остатком дней, и не представляла, куда они ее приведут – в рай или в ад. Прежде чем протянуть руку к дверному молотку и постучать о створку латунным кольцом, она минуту переводила дыхание.

За этой границей, разделявшей два мира, хранилось, надолго отрезанное от нее, все, о чем она знала и чего не знала…

Глава 1. Нефритовый Демон

Этот сыхэюань был выстроен по всем правилам.

В серой кирпичной стене была прорезана арка главных ворот, увенчанная двускатной крышей, конек которой с двух сторон украшали фигурки чивэня[9] с широко раскрытой пастью. Край карниза был отделан треугольной черепицей для стока воды. В тяжелые темно-красные створки ворот были вделаны два латунных дверных молотка. В центре каждой помещалась гравировка. Позолоченная парная надпись[10] гласила: «Бесценное сокровище – в свете луны и дыхании ветра». На притолоке выступали два шестиугольных украшения с выгравированными на них иероглифами, означавшими «обширные познания» и «изящество». Надписи отличались от привычных формул – «Долгих лет и достатка», «Обращенный к солнцу дом приветствует весну», «Добродетельное семейство обретает богатство», – и по ним можно было судить о склонностях хозяина. По обе стороны ворот были установлены каменные барабаны, а к высокому порогу вела пятиступенчатая каменная лестница голубовато-серого цвета.

Главные ворота обычно были плотно закрыты. Когда хозяин возвращался домой или приходили гости, они стучали дверным кольцом, и на звук выходила служанка из южной части дома. За воротами располагался декоративный каменный экран[11], почти сплошь покрытый резьбой – только в центре был оставлен выбеленный участок без надписей и рисунков, словно пятно прозрачного лунного света. Снизу, от основания экрана вилось густое ползучее растение: подобно дракону, оно карабкалось вверх по бамбуковым жердочкам и опутывало их. Зеленые листья его пышной кроны свешивались до земли и встречали каждую весну и лето цветением тысяч нежно-розовых жемчужин.

Между экраном и воротами вытянулся узкий передний двор. По южной стене с запада к арке главных ворот примыкал пятикомнатный дом для слуг с приемной для гостей. Сами ворота не располагались по центру, а были смещены к востоку, почти к самому углу, что было обычной для сыхэюаня практикой: ворота должны открываться на юго-восток – это приносит счастье.

Наискосок от главных ворот, на линии центральной оси двора, располагались внутренние ворота. Они связывали передний и внутренний дворы сквозным проходом и играли ключевую роль во всем ансамбле. В отличие от простого и строгого стиля главных ворот, внутренние были украшены богатой резьбой. Их стойки и перекладина были выкрашены в алый цвет и покрыты изящным узором. Из-под стрехи кровли свисало резное деревянное украшение в форме балдахина с тонко нанесенной масляной росписью.

За внутренними воротами находился еще один декоративный экран, не такой, как в переднем дворе, – он был сделан не из камня, а из резного неокрашенного дерева, состоял из четырех частей и был похож на ширму. На нем красовались четыре пейзажа: горы Эмэйшань под луной, лунная ночь в Сучжоу, луна над мостом Лугоуцяо и морские волны лунной ночью. Хотя в каждом пейзаже присутствовала луна, они передавали разное настроение, заставляя тех, кто рассматривал их, погружаться в глубокую задумчивость.

За декоративным экраном начинался внутренний двор. Здесь было два трехкомнатных флигеля – восточный и западный. Главное пятикомнатное здание располагалось на севере и фасадом выходило на юг. Все здания соединялись галереей и образовывали квадратный внутренний двор. В центре внутреннего дворика крестообразно пересекались две дорожки, ведущие к дверям всех флигелей. У входов во флигели были высажены яблони и гранатовые деревья, листвой которых жители дома любовались с весны по осень…

По сравнению с другими пекинскими сыхэюанями этот по размеру был средним. У тех, что побольше, было три или пять дворов, не считая боковых, да еще и сады. Однако с точки зрения архитектурного и художественного мастерства эта усадьба была великолепна. В ее проектировании участвовал сам хозяин, что придало ей необыкновенную изысканность и спокойствие. Удачным было и ее местоположение вдали от оживленных улиц, и, хотя рядом пролегал проспект, с закрытыми воротами она казалась отрезанной от мира. Отсюда было удобно добираться до любого уголка города, все здесь вполне соответствовало требованиям городской повседневной жизни и особенно подходило тем, кто вынужден был постоянно окунаться в людскую суету, но при этом искал уединения. Надписи на воротах, пейзажи на декоративном экране, цветы и деревья во дворе – очевидно, что все эти детали не были неслучайными.

Однако хозяин дома – командир полицейского карательного отряда, носивший черную полицейскую форму с пистолетом на поясе и умевший ловко обращаться с железными наручниками – не отличался ни обширными познаниями, ни изяществом. Говорят, что до него усадьба принадлежала образованному человеку, который пытался честно сделать карьеру чиновника, но разочаровался в государственной службе. Он поселился в уединении и целиком отдался чтению и живописи, любовался циньским кирпичом, ханьской черепицей, старинными вещами и особенно ценил изделия из нефрита, утешая себя тем, что «благородный муж добродетелен как нефрит». Он жил затворником и лишь изредка посещал лавки и мастерские, где продавались изделия из нефрита. Обнаружив сокровище, он выворачивал свои карманы и покупал вещицу, даже если цена была слишком высока. Если денег недоставало, он долго любовался изделием и уходил, только сполна насладившись видом сокровища. Если ему становилось известно, что у кого-то дома хранится красивая вещь из нефрита, он не стеснялся идти туда, даже совершенно не зная хозяев, и настойчиво просил взглянуть на вещь. Когда он состарился, то из-за своего пристрастия получил насмешливое прозвище «Нефритовый Демон». Узнав об этом, пожилой господин даже не рассердился – наоборот, стал гордиться. После своего восьмидесятилетия он мирно скончался, а его непутевые дети и внуки промотали наследство. А потом и хозяин дома сменился: дом отошел к командиру карательного отряда, но все же сохранил дух прежнего владельца.

Весной 1935 года командир карательного отряда внезапно захотел продать свое жилище и поселиться в другом месте. О причинах поспешного переезда сторонние наблюдатели могли только догадываться: скорее всего, из-за обилия денег и власти командиру стало здесь тесновато, поэтому и понадобился новый дом. А может быть, из-за грызни в чиновничьих кругах у него возникли огромные расходы и срочно понадобились деньги… И все же настоящая причина, по которой командиру карательного отряда потребовалось переехать, была иной: дом был хорош, но спокойной жизни в нем не было. Однажды ночью его разбудил странный крик: «Я брошу, я брошу!»

Профессиональная бдительность заставила его подняться с кровати, набросить на плечи халат и выйти во двор. Несколько минут он прислушивался: кругом было тихо. Мягко дул свежий ветерок, двор блестел под луной, словно вымытый – ни одного подозрительного движения он не заметил. Подумав, что ему приснился сон, командир пошел обратно в комнату. Едва он лег, снова раздался крик: «Я брошу, я брошу!»