Мусульманские похороны

– Господин, чем вы торгуете в своем магазине? – спросил старик.

Лян Ицин ответил:

– Эта лавка – нефритовая мастерская. У меня нет других способностей, только это семейное ремесло…

– Да вы же настоящее сокровище! – радостно сказал старик. – Мусульмане и драгоценности созданы друг для друга! Хотанский нефрит добывают в Синцзяне, бирюза производится в Персии, «кошачий глаз» происходит из Цейлона, а жемчуг – из Сирии…

Лян Ицин весьма удивился:

– Почтенный, да вы, оказывается, ценитель камней, раз обладаете такими познаниями!

Старик улыбнулся и сказал:

– Вы мне льстите. Я всего лишь прочел несколько старых книг, надергал оттуда несколько красивых фраз и наслушался разной болтовни в пути. Надеюсь, мои слова немного вас развлекли.

– Вы… откуда здесь?

– Издалека, – сказал старик. – Я приехал из Цюаньчжоу[37], прошел через уезды и провинции, днем шел, ночью отдыхал, так и прошло пять или шесть лет.

– Эге! – Лян Ицина кольнуло от жалости к страннику. – Вы приехали в Пекин к родным или остановитесь у друзей?

– Не совсем так, это долгая история… – старик снова выпил свежий чай и прищурил глубокие и ясные глаза, словно вспоминая прошлое. Спустя мгновение он спросил: – Вы слышали когда-нибудь такое имя – шейх Гавамуддин?

– Слышал, что старики говорили… Это было в… в… – Лян Ицин застыдился своей необразованности и покраснел. Он знал только, что шейхами называли выдающихся богословов, и смутно помнил это имя – Гавамуддин, но не мог точно сказать, о каком времени идет речь.

– Был второй год правления Чжэнь-цзуна под девизом Чжидао, это 375 год по Хиджре или 996 год по западному календарю, когда шейх Гавамуддин пришел в Китай из Западного края[38], – медленно проговорил старик, ничуть не насмехаясь над Лян Ицином, ведь то была давно минувшая эпоха. – У него было три сына: старший Садриддин, средний Насуруддин и младший Саадеддин, и все они были учеными. Император Чжэнь-цзун их очень ценил и одарил титулами, которые они отказались принять, и тогда Чжэнь-цзун предложил им стать имамами. Старший брат отправился проповедовать в далекие края и пропал, а средний и младший получили повеление построить в Пекине мечети: одну – в восточном предместье, а вторую – в южном. Мечеть из южного предместья и есть теперешняя мечеть Нюцзе…

– Эге! – Лян Ицин будто сопровождал старика в путешествии, снова переживая события, происходившие тысячу лет назад. Он издал удивленный возглас, словно что-то осознав, и только сейчас почувствовал легкость во всем теле – так ощущается освобождение заблокированного в течение долгого времени кровотока. Бестолково прожил полжизни и не знал, что предки оставили такие следы.

На самом же деле первые мусульмане появились на территории Китая задолго до прихода шейха Гавамуддина. Еще во времена правления доблестного Гао-цзу четыре великих мудреца исламского пророка Мухаммеда отправились в Китай; один из них проповедовал в Гуанчжоу, один – в Янчжоу и двое – в Цюаньчжоу. После смерти последние два мудреца были похоронены в восточном пригороде Цюаньчжоу, на горе Линшань, а потомки стали называть это место, которое сохранилось до сего дня, «святой гробницей». Во время правления Гао-цзуна, а именно в 651 году по западному летоисчислению и в 30 году по исламскому, халиф Усман отправил в Чанъань[39] своих представителей, которые встретились с императором и рассказали о религии и обычаях арабов. С тех пор мусульмане Западного края по разным причинам отправлялись в Китай и оставались там, рожали детей из поколения в поколение и постепенно образовали народность. Точное же время появления в Китае шейха Гавамуддина и строительства мечети Нюцзе остается неизвестным из-за упущений историков. Слова старика опирались лишь на сохранившиеся в мечети записи, благодаря которым и распространилась эта версия развития событий. Но девиз правления Чжидао вовсе не принадлежал Чжэнь-цзуну, это был девиз Тай-цзуна, да и Пекин тогда не находился под властью империи Сун, поэтому мечеть Нюцзе была построена, скорее всего, при государстве Ляо[40]. Соответственно, вторым годом правления Тай-цзуна, императора династии Сун, под девизом Чжидао был 996 год по западному календарю, что по хроникам государства Ляо совпадает с четырнадцатым годом правления Шэн-цзуна под девизом Тунхэ. Однако шатер, возвышающийся над мечетью Нюцзе, выполнен в стиле династии Сун. Запутанные следы, оставленные предками, порождали у потомков всевозможные догадки, и, конечно, все эти исторические перипетии не мог уяснить ремесленник Лян Ицин, никогда не читавший книг. Слова старика стали первой в его жизни поучительной беседой; ему только и оставалось, что ахать и восхищаться.

– Садриддин, ушедший проповедовать в далекие края и пропавший без вести, был надолго забыт, – сказал старик и вздохнул от избытка чувств. – Но ведь очевидно, что у него тоже есть потомки. Я и есть его внук в двадцать пятом поколении, ад-Дин.

– Ах, шейх! Вы – шейх… – Лян Ицин не удержался и встал, охваченный волнением и восхищением.

– Не нужно возводить шейхов на пьедестал, они просто проповедуют волю Бога. Да я и не шейх, а, как и вы, обычный последователь Мухаммеда! – Талаат ад-Дин говорил все так же медленно. – Многие годы я странствовал по свету и, внимательно осматривал древние сооружения предков. Побывал я и в мечети Цинцзинсы в Цюаньчжоу, и в мечети Хуайшэнсы в Гуанчжоу, и в мечети Чжэньцзяосы в Ханчжоу, и в мечети Сяотаоюань в Шанхае, и в мечети Цзинцзюэсы в Нанкине, и в мечети Цинсюсы в Сиане, и в мечети Дундасы в Кайфэне, и в мечети Наньдасы в Цзинане, и в Северной мечети Линьцина, и в Большой мечети Цанчжоу, и в мечетях Наньдасы и Бэйдасы в Тяньцзине, и, наконец, оказался в Пекине…

Талаат ад-Дин на одном дыхании произнес череду названий мечетей, как звезды, разбросанных на пол-Китая, – где он только не был! Лян Ицин вытаращил глаза и раскрыл рот от изумления. Пока они разговаривали, мальчик, что пришел вместе Талаат ад-Дином, передал Биэр свою чашку, чтобы та налила чая, выпил и снова протянул, взял полную и снова выпил, – всего семь или восемь чашек: было ясно, что его мучила жажда. Видя, с каким почтением отец отнесся к старику, Биэр не могла пренебречь нуждами маленького гостя и терпеливо наполняла его чашку снова и снова, посмеиваясь про себя. Мальчик смотрел на стройную фигуру и белоснежную кожу Биэр, боясь с ней заговорить. Он видел, каким трепетом переполнен Лян Ицин, и не смел и слова вставить в разговор взрослых. Напившись, он сел на табурет у стены и стал рассматривать кусочки нефрита, лежавшие на столе и прилавке, долго не меняя позы и безмолвно восхищаясь тем, что видел вокруг. Мастерская «Цичжэньчжай» была для него неизведанным пространством, в которое он случайно вторгся и теперь ошеломленно разглядывал все детали этого необыкновенного, таинственного мира.

– Вы с мальчиком побывали в стольких местах! Это ваш внук? – спросил Лян Ицин у Талаат ад-Дина.

Тот улыбнулся и сказал:

– Нет, Аллах не дал мне сыновей, он – мой верный спутник, круглый сирота, его зовут Ибрагим.

Услышав свое имя, мальчик словно очнулся; он оторвался от созерцания нефрита и посмотрел на Талаат ад-Дина:

– Баба́, вы меня звали?

Только теперь Лян Ицин присмотрелся к нему. Хотя одежда мальчика была изрядно поношенной, он был симпатичным: круглое лицо, заостренный подбородок, прямой нос, широкий лоб, две черные, слегка нахмуренные – будто он постоянно о чем-то думает – бровки и ясные, умные, немного впалые глаза. Лян Ицин подумал: «Хороши глаза! С первого взгляда видно, что это глаза хуэйца, по ним видно, что мальчик способный».

Он вспомнил, как сам в таком же возрасте учился у отца ремеслу, и тот говорил: «Циньэр, сынок, с твоими глазами тебя и учить не нужно – просто наблюдай и научишься!»

Когда это воспоминание шевельнулось в сердце, вслед за ним промелькнуло и смутное сожаление. Он подавил его и улыбнулся мальчику:

– Ибрагим, баба не звал тебя, мы просто разговаривали. Ты пройдись везде, рассмотри тут все!

Повернувшись, он спросил Талаат ад-Дина:

– Баба, вы с мальчиком будете возвращаться из Пекина в Фуцзянь?

Как и Ибрагим, он неосознанно использовал обращение «баба». На языке мусульман «баба» сначала было уважительным обозначением пожилых людей и ученых, вроде слова «учитель» в китайском языке, а потом так стали называть всех дедушек. В свое обращение к Талаат ад-Дину Ибрагим вкладывал оба значения.

– Нет, в Цюаньчжоу нет ни дома, ни семьи, я пойду в сторону Каабы! – сказал Талаат ад-Дин, проводя рукой по длинной бороде.

– Кааба! Вы пойдет к Каабе? – Лян Ицин снова опешил. Кааба – священное место для мусульман, и находится оно далеко, на священной земле Мекки. Мусульмане всего мира пять раз в день возносят молитвы, повернувшись лицом в ее направлении. Каждый мусульманин должен посетить Каабу хотя бы раз в жизни, если позволяют обстоятельства. Каждый год в двенадцатый месяц по исламскому календарю многие мусульмане из разных уголков мира покидают родные места и собираются группами: некоторые идут пешком, другие едут на транспорте, кто-то в дороге занимается торговлей, а кто-то просит милостыню – так они и добираются до Мекки, о которой всегда думают с уважением и любовью, принимают посвящение, сбрасывают повседневные одежды и надевают белое, окружают Каабу, с почтением гладят ее стены и целуют Черный камень, как это делал в прошлом пророк Мухаммед. Паломничество к Каабе – высочайший долг и высочайшая честь!

Но Кааба так далеко! Лян Ицин, мелкий торговец и ремесленник, даже и думать не смел о таком дальнем странствии, а несчастный бродяга Талаат ад-Дин вот осмелился, да еще берет с собой мальчишку!

– Ребенок пойдет с вами? – спросил он.

– Конечно, Ибрагим пойдет вместе со мной! – спокойно сказал Талаат ад-Дин. – Без него я не смогу преодолеть долгий и трудный путь и упаду замертво на дороге! Молю Аллаха пожалеть нас и позволить благополучно добраться до «Заповедного дома». Если мне не хватит сил, то Ибрагим не остановится на полпути, он еще молод и обязательно дойдет!

Лян Ицин с уважением посмотрел на странников – на старшего, полного идеалов, и на целеустремленного младшего. Да…

Сила веры и крови воодушевила Лян Ицина, и он начал горячо уговаривать Талаат ад-Дина остаться на несколько дней в его скромном доме, поддержать здоровье, взять денег на дорогу и только потом отправляться в столь дальний путь. Если они прямо сейчас расстанутся, то вряд ли увидятся вновь.

Талаат ад-Дин поблагодарил его за доброту и заботу, но отказался принимать какие-либо подарки. Он сказал, что мусульмане смотрят на деньги и богатство, как на плывущие облака, и везде чувствуют себя как дома, а мусульмане Поднебесной – одна семья, и потому они верят, что всюду есть их братья, которые дадут им плошку с едой, чтобы утолить голод, и чашку чистой воды, и этого достаточно. Лян Ицин снова вздохнул, подмел мастерскую, устроил для своих гостей постель и лег с ними в одной комнате, а его жена и дочери по обычаю спали в задней комнате, и никто никому не мешал.

Лян Ицин быстро организовал гостям гусул – ритуальное омовение, необходимое перед молитвой. Талаат ад-Дин и Ибрагим целый год были в пути, много скитались; в дороге часто не было воды, и им приходилось «мыться» так: трогая землю руками, имитировать движения омовения и протирать лицо. Теперь же настоящий гусул вместе с пылью смыл с маленького Ибрагима всю дорожную усталость. Когда спустились сумерки, Лян Ицин помолился вместе с Талаат ад-Дином. Согласно правилам, мусульмане должны молиться пять раз в день: для этого установлены предрассветная молитва (фаджр), полуденная молитва (зухр), предвечерняя молитва (аср), молитва перед заходом солнца (магриб) и ночная молитва (иша). Поскольку Лян Ицин был постоянно занят обработкой нефрита, то часто отлынивал от этих крайне важных ежедневных ритуалов, в отличие от своей жены и Биэр, которые никогда не пропускали молитву. Однако в присутствии потомка Шейха глава семьи застыдился и проявил усердную набожность.

На следующее утро, сразу после молитвы, Биэр начала выполнять свои ежедневные обязанности – прибираться в лавке и жилых комнатах. Ибрагим оказался сообразительным и, не дожидаясь, когда Биэр приступит к своей работе, навел порядок в прихожей перед мастерской. Биэр улыбнулась, а Лян Ицину стало неловко; он упрекнул дочь в том, что она недостаточно гостеприимна и несколько раз поблагодарил Ибрагима за хлопоты.

После завтрака Талаат ад-Дин вместе с Ибрагимом отправился в мечеть Нюцзе на молитву, а затем хотел засвидетельствовать свое почтение и другим святыням – посетить мечети Дунсы у мемориальной арки, Пушоусы на улице Цзиньшифан и Фаминсы в хутуне Эртяо. Этими четырьмя пекинскими мечетями с пятисотлетней историей Талаат ад-Дин давно восхищался.

Когда гости ушли осматривать достопримечательности, Лян Ицин вернулся к своему «водяному столу», чувствуя, что ему помогает сам Аллах: работа сейчас как-то по-особому спорилась. Вечером старик с мальчиком вернулись, чтобы отдохнуть; Байши подала им еду и питье, и все с большим интересом слушали рассказы Талаат ад-Дина об увиденном. После ужина Лян Ицин выключил лампу, прекратил работать, заварил чай и попросил Талаат ад-Дина немного почитать ему Коран. Талаат ад-Дин сначала декламировал Коран на арабском, а затем подробно объяснял все на китайском, толкуя каждое слово и каждую фразу; говорил он настолько искренне и толково, что Лян Ицин почувствовал, будто полжизни провел в потемках и только сейчас понял истинное значение шахады[41], и его существование обрело новый смысл.

Ибрагим сидел без дела, разглядывая резной нефрит. Биэр с самого начала не стеснявшаяся гостей, взяла сестренку за руку и обратилась к младшему гостю:

– Ты знаешь, как все это делается?

Ибрагим в это время рассматривал композицию, изображавшую «прекрасные фрукты из южной страны». Вот связка личи: насыщенно-алый хрустальный блеск, а на местах разреза обнажается мякоть, напоминающая нефритовый шарик. Эти фрукты из его родных краев особенно его тронули, и он выпалил:

– Это… это не человек сделал! Это сорвали с дерева!

Биэр засмеялась:

– Ха, ты такой смешной! Ты считаешь, они настоящие? Ну, попробуй съесть! Надкусишь и лишишься зуба! Скажу тебе вот что: чтобы их сделать, папа трудился три месяца!

От удивления Ибрагим раскрыл рот.

– Это был цельный кусок агата, – сказала Биэр, показывая на натюрморт пальцем. – Агат бывает не только красный, но и белый, и синий, и зеленый, и розовый, и черный! Иногда один камень может быть разных цветов – смотри: этот агат именно такой. Папа взял его в руки, рассматривал-рассматривал, потом размышлял несколько дней, и только тогда придумал, как его обработать: сделал из красного участка целые плоды, а из зеленого – веточку и листья. Из белого участка нельзя было сделать ни того, ни другого, вот он и сделал очищенные личи. Хорошо получилось, правда?

– Да… – Ибрагим не знал, как выразить свое восхищение. Ему не были известны такие слова, как «шедевр», «тонкая работа», поэтому он лишь бубнил себе под нос:

– Рукой человека, рукой человека?

– Конечно, рукой человека, – Биэр гордилась мастерством отца. – Руки моего папы могут сделать что угодно! Ты еще посмотри на эту «вазу сотен колец»!

Она указала на стоявшую рядом нефритовую вазу с квадратным основанием, тонким горлышком, маленьким устьем, почти без резьбы, но с горельефами с обеих сторон. Горельефы были выполнены в виде голов зверей, из пасти которых свисали нефритовые кольца, похожие на браслеты, а в них, как звенья в цепочке, были продеты еще кольца, и еще – поэтому вазу и назвали «вазой сотен колец».

– Она сделана из душаньского нефрита из Наньяна. Красиво? Знаешь, эти связки колец…

– Как их соединили? – Ибрагим наклонился, внимательно рассмотрел кольца, но нигде не нашел никаких стыков и швов.

– Что? Соединили? Думаешь, кольца сделали по одному и затем вдели друг в друга? Да так бы они ни за что не вделись! – его идея рассмешила Биэр, и она захотела раскрыть ему этот секрет. – Вот подумай: нефрит твердый, ломкий, не поддается лепке, и паять его нельзя. Как же сделать кольца?

Ибрагим был в полном замешательстве и не знал, что ответить.

– Открою тебе секрет: все они вырезаны одно за другим.

Ибрагим был ошеломлен. Он посмотрел на гибкую цепочку из переплетенных между собой нефритовых колец и даже не мог представить себе, какие руки сделали такое чудо!

– Это слишком сложно, слишком сложно…

– Непросто, конечно! – Биэр вспомнила, как отец трудился целыми днями, и с сочувствием вздохнула. – Если бы все могли делать такие вещи, то они не были бы редкостью. У папы, кажется, на уме только один нефрит, в глазах – нефрит, в руках – нефрит, и ни о чем, кроме нефрита, он не думает. Сидит за «водяным столом» и шлифует, шлифует. Маленькое изделие надо шлифовать десять дней, а для большой работы нужны месяцы! Я слышала, что во дворце есть нефритовая гора, над которой больше десяти лет трудилось множество мастеров, в том числе отец моего папы!

Перед внутренним взором Ибрагима возник пейзаж с нефритовыми горами и реками. Их шлифовали и гранили тысячи умелых мастеров, со временем седея и теряя силы, но продолжая отдавать свою жизнь, свою энергию для того, чтобы создать сокровище небывалой красоты. Дедушки Биэр давно нет в живых, а сделанные им вещи продолжают существовать, как и его утонченное искусство, в руках его преемника – отца Биэр. Так и течет эта нефритовая река – течет, не останавливаясь…

– Точить, шлифовать… – мальчик погрузился в свои грезы. Снова и снова повторяя слова Биэр, он невольно потирал ладони друг о друга, и в его воображении возникали дивные картины, подвластные только руке настоящего творца.

– Все нефритовые вещи так вытачиваются, – перед Ибрагимом Биэр чувствовала себя опытным мастером. – Чем дольше шлифуешь, тем тоньше работа, и только в конце можно отполировать до такой степени, чтобы так блестело и так сверкало!

Она протянула руку и подняла стоящую рядом с «вазой сотен колец» нефритовую пиалу.

Ибрагим пристально посмотрел на чашу. Она была белой, прозрачной, с тонкими, как яичная скорлупа, стенками, через которые можно было разглядеть пальцы Биэр.

Сестренка Юйэр протянула ручонки и сказала:

– Я хочу пиалу, я хочу пиалу!

Биэр увернулась от нее:

– Эй, это не игрушка. Если разобьется, папа тебя не побьет, а вот мне придется тебя отшлепать!

Юйэр поджала губки и замолчала. Она смотрела на старшую сестру так же, как на родителей, которых надо было беспрекословно слушаться.

Биэр, продолжая держать в руках нефритовую пиалу, сказала Ибрагиму:

– Знаешь, почему нефрит такой гладкий? Потому что в конце его полируют не на шлифовальном круге, а тыквой-горлянкой!

– Тыквой-горлянкой? – Ибрагим часто-часто заморгал, не понимая, какое отношение имеет тыква-горлянка к нефриту.

– Тыквы используют для полировки нефрита! И надо брать тыкву только из Мацзюйцяо, другая не подойдет! Тыкву-горлянку нужно намазать «драгоценной мазью» – полиролью, тогда нефрит становится гладким и блестящим. – Биэр со знанием дела раскрывала тайны нефритового ремесла, о которых не рассказывают посторонним. Она подумала, что Ибрагим скоро уйдет, не сегодня, так завтра, и точно не станет учиться нефритовому делу.

А Ибрагим был очарован: тыква-горлянка и «драгоценная мазь» казались ему каким-то дивным волшебством. Чем больше он смотрел и слушал, тем больше млел, будто погружался в мир грез. Пиала, которую Биэр держала на ладони, поблескивала тусклым светом, словно луна сквозь облака, притягивая его к себе все сильнее и сильнее.

– Потрогай, она гладкая, как ручка Юйэр! – Биэр, обняв сестренку, подошла к нему.

– Гладкая, гладкая… – Ибрагим с совершенно глупым видом гладил ручку Юйэр.

– Кто просил тебя трогать ее ручку? Я говорила о пиале! – Биэр не сдержала улыбки, глядя на оторопевшего от удивления мальчика, и протянула ему нефритовую пиалу. – Потрогай, ничего страшного!

– Ох… – Ибрагим протянул руку и взял пиалу так трепетно, словно это была священная реликвия.

Гладкий нефрит ласкал его заскорузлые пальцы, прохлада мгновенно просочилась в ладони и распространилась по всему телу, словно он коснулся далеких от бренного мира небесных светил. Будто бы только ради этого прекрасного мгновения он всю свою недолгую жизнь странствовал по свету. Он ощутил волнение и радость, которых никогда раньше не испытывал, словно это была не нефритовая пиала в его руках, а душа, прилетевшая с небес и проникшая прямо в его сердце. Он одновременно опьянел, остолбенел и обо всем забыл: Нефритовый Демон похитил его душу.

– Осторожно, не урони! – услышал он неизвестно откуда донесшийся голос, одновременно далекий и близкий. Наверное, это сказала Биэр, но он не мог вспомнить, кто такая Биэр и где он находится. И вдруг раздался звон, от которого он пробудился и вернулся в мир людей.

Хлоп! Нефритовая пиала выскользнула из его оцепеневших рук и упала на пол. Ее тонкие, словно яичная скорлупа, нефритовый кусочки разлетелись во все стороны, как брызги воды!

– Ай-ай, да ты! Ты… – Биэр побледнела от страха, и ее голос задрожал. Юйэр, увидев, что произошла катастрофа, испуганно заплакала.

Ибрагим стоял в онемении, как громом пораженный, превратившись в истукана, и рассеянно смотрел на рассыпавшиеся вокруг осколки. Из его глаз потекли слезы раскаяния и сожаления. Сломал, в один миг сломал… как же так? Этого бесподобного произведения искусства, которое так пленило его душу, этой драгоценности больше нет!

Биэр села на корточки и в отчаянии принялась собирать осколки, повторяя сквозь слезы:

– Это сердце моего папы, это жизнь моего папы, это кусок хлеба для нашей семьи!..

Ибрагим не мог вымолвить ни слова, чувствуя только оглушительные и острые удары своего сердца.

Мужчины, услышав странные звуки, отвлеклись от обсуждения Корана.

– Что случилось, Ибрагим? – подошел к детям Талаат ад-Дин.

Увидев на полу осколки и скорбное выражение на лице Ибрагима, он сразу все понял. Он величаво глянул на мальчика и не только не стал его бранить, но, наоборот, даже ничего не сказал и как ни в чем не бывало поднял правую руку, погладил свою длинную бороду и спокойно посмотрел на Лян Ицина. Он хотел увидеть, как хозяин мастерской отнесется к своему брату-мусульманину. Если Лян Ицин выйдет из себя, то так тому и быть: значит, этот человек просто скряга, и объяснять ему религиозные истины – пустое дело. В глазах Талаат ад-Дина земное богатство было как плывущие облака, как грязь, как бремя, гнетущее душу человека.

Лян Ицин улыбнулся и сказал Биэр:

– Увидев, как ты перепугалась, я решил, что стряслось что-то серьезное! – он подошел к Ибрагиму, погладил его по плечу и ласково сказал: – Пустяки! Если эта мелочь сломалась, то и бог с ней. Поработаю несколько ночей и сделаю заново, чтобы вовремя отдать заказчику. Слезы катились из глаз Ибрагима. Он поднял голову, посмотрел на Лян Ицина и сказал:

– Я… я заплачу вам!

– Ты заплатишь мне? – озадачился Лян Ицин. Он не ожидал, что паренек окажется таким смелым.

– Чем ты заплатишь? – плача, спросила Биэр. – Ты знаешь, сколько стоит эта пиала? У тебе хватит денег?

– Биэр! – прикрикнул на дочь Лян Ицин. – Ты что такое говоришь?!

– Я смогу заплатить! – не дрогнув, сказал Ибрагим. – У меня есть силы и руки, я могу делать все! – и он протянул Лян Ицину свои руки, еще совсем детские, но уже сплошь покрытые трещинами и трудовыми мозолями, с косточками, похожими на выступающие из снега и глины корни бамбука.

Лян Ицин растроганно сжал руки мальчика и прослезился.

– Учитель, примите меня! – Ибрагим закусил губу, удивившись своим словам, и тут же вспомнил нефритовую реку: да, именно в нее должен впадать поток его жизни! Это его жизненный путь, его пристанище!

Лян Ицин молчал. Он только вчера встретил этого ребенка, в половину ниже его ростом, однако дух его был высоким и сильным. Старый мастер ощутил под своей ладонью биение сердца этого маленького мужчины. Он не знал, что ответить мальчику, и нерешительно повернулся и посмотрел на благородное лицо Талаат ад-Дина. Это спутник Талаат ад-Дина, и у них впереди долгая дорога к Каабе!

Ибрагим вытер слезы, посмотрел на вырастившего его Талаат ад-Дина и упал перед ним на колени:

– Баба, простите меня! Я не смогу пойти с вами!

Глава 2. Месяц одинокий

Стояло лето 1960 года.

Лучи заходящего июльского солнца заливали стены и кровлю над воротами дома «Боячжай» ярким золотисто-желтым светом, а в тени под стрехой темнели бордово-красные створки ворот. Дряхлый ствол и пышная крона софоры, растущей у входа в дом, окрасились в цвет старой меди, а среди ветвей и листьев протяжно звенели цикады, словно нарочно затягивая знойный день.

Длинная тусклая тень упала на каменные ступени, и вслед за ней перед домом показалась стройная девичья фигура. Девушка двигалась непринужденно, легким размеренным шагом. На ней были белые шелковые чулки и черные матерчатые туфли с квадратными застежками. Ее ноги закрывала развевающаяся белая юбка. На правом плече висела сумка для книг из синего ситца, а на лице цвета слоновой кости от жары выступил легкий румянец. Она подняла руку, убрала со лба растрепавшиеся волосы; за спиной у нее болтались две короткие косички. Наряжаться ей не было нужды: у нее была своя, природная красота.