Мусульманские похороны

Лян Ицин, хозяин мастерской «Цичжэньчжай», официально принял Ибрагима в ученики. Ученик этот стал первым и последним в его жизни. Конечно, он предпочел бы передать свое великое искусство сыну, которого долго ждал, но так и не дождался, однако Аллах привел к нему ученика – как можно было отказаться от такого дара! Церемония посвящения в ученики проста, не требует возжигания благовоний и поклонов. В исламе почетнейшим ритуалом считается произнесение молитвы вместе с наставником: «О Аллах, благослови Мухаммеда и семейство Мухаммеда!», затем следует соединение рук ученика и учителя, олицетворяющее соединение двух сердец, посвященных одному делу.

Лян Ицин повел его навестить могилу предков на кладбище за воротами Сибяньмэнь[54]. Здесь из поколения в поколение хоронили членов семейства Лян, в котором искусство полировки нефрита передавалось из поколения в поколение. Теперь оставалось передать его Ибрагиму. Лян Ицин надеялся на понимание предков и думал: «Ибрагим, конечно, не близкий родственник семьи Лян, но он мусульманин, и в его жилах течет такая же кровь!»

Оказавшись перед заброшенными могилами, Ибрагим представил себе текущую реку. Это были тела мусульман, уходивших в могилы один за другим. Никто из них ничего с собой не брал – они оставляли все, сливаясь в единый нефритовый поток. Преисполненный благоговения, он смотрел на него, понимая, что становится частью семьи и когда-нибудь вольется в этот поток. Теперь он, преисполненный благоговения, входит в него – возможно, навсегда.

– Учитель, наш предок в первом поколении тоже похоронен здесь? – спросил мальчик у Лян Ицина, посмотрев на могилы. В дни своих скитаний с Талаат ад-Дином он встречал немало мастеров. Они говорили ему, что у каждой профессии есть свой покровитель. У живописцев – У Даоцзы[55], у кузнецов – Ли Лаоцзюнь[56], у поваров – И Инь[57], у занятых шелководством – Лэй-цзу[58], у театральных актеров – Сюань-цзун[59], у каменщиков и ремесленников – Лу Бань[60]. Через их сердца текут могучие реки традиций, и продолжатели их дел до сих пор с благоговением говорят о своих истоках. Где же исток нефритовой реки? Он хотел знать.

– В первом поколении? – Лян Ицин окинул взглядом кладбище, но не смог ответить. Это было слишком давно, и он помнил лишь то, что «водяной стол» передал ему отец, а тому его передал баба, его наставник, и если так отсчитывать поколение за поколением, то кто же был предком? Лян Ицин был неграмотным, у него не было родословной, и знал он слишком мало о своем происхождении. Он с сожалением вздохнул:

– Не могу точно сказать, да и мой учитель не смог бы!

Ибрагим упрямо смотрел на мастера: он хотел узнать о прошлом все.

– Хотя, – задумчиво сказал Лян Ицин, – у пекинского нефритового промысла есть покровитель. Люди зовут его предок Цю.

– Предок Цю? Кто он?

– Этот предок Цю не из хуэйцев, его звали Цю Чуцзи[61], он был даосом, и его второе имя – Чанчунь. Он родом из провинции Шаньдун, из бедной семьи, унаследовал дело отца и был разносчиком книг – ходил от дома к дому, продавая книги, письменные принадлежности, кисти и тушечницы, жил в нищете. Затем он стал даосом, много странствовал, прочел немало книг, особенно по нефритовому ремеслу. Он был в Хэнани, в Сычуани, в Шэньси, в Ганьсу и добрался до Синьцзяна, нефрит познавал прямо в горах и достиг необычайного уровня учености и мастерства. Он прошел долгий, изнурительный путь с северо-запада до самого Пекина, и поселился в храме Байюньгуань, неподалеку отсюда…

В истории даоса Чанчуня Ибрагим услышал что-то похожее на свой собственный опыт, и его воображение дорисовало краткий рассказ учителя. Он и сам прошел не одну сотню ли, но не изучал искусство обработки нефрита, потому что не знал мастерской «Цичжэньчжай» и мастера Лян Ицина, не знал, что нефритовый дух ждет его на далеком севере. Но теперь он пришел!

Лян Ицин продолжал:

– …В то время, после многих лет войны и хаоса в Поднебесной, жизнь была крайне тяжела, люди сильно страдали, и многие не могли заработать себе на жизнь. Чанчунь отобрал несколько молодых людей со светлыми головами и золотыми руками и стал обучать их мастерству обработки нефрита. Так в Пекине появилось нефритовое ремесло. Когда Чингисхан услышал о славе Чанчуня, то призвал его во дворец, взял кусок зеленого нефрита редкого вида и попросил что-нибудь из него сделать. Чанчунь забрал с собой самородок изумрудного цвета, внимательно осмотрел его, подумал и, следуя его форме, сделал из камня дыню с зелеными листьями. Ее он и преподнес великому хану. Чингисхан увидел нефритовую вещицу, и она ему чрезвычайно понравилась, а когда он присмотрелся, то обнаружил, что это не просто дыня, а шкатулка с крышечкой. Открыв ее, он увидел длинную нефритовую цепочку, соединявшую крышку с дном шкатулки, – как здорово! Чингисхан восхитился мастерством Чанчуня и дал ему кусок белого нефрита, и тот сделал из него вазу – настолько тонкую, что сквозь нее можно было разглядеть рисунок на подушечках пальцев…

Слушая учителя, Ибрагим будто увидел эту изумрудную дыню и белоснежную вазу – он был покорен магией искусства.

– …Чингисхан пожаловал Чанчуню должность «нефритового чиновника». – Помолчав, Лян Ицин стал рассказывать дальше: – Это одна версия. По другой версии повелитель был недоволен Чанчунем из-за нефритовой чаши, которую тот ему даровал. Говорят, однажды Чингисхан пожаловал в храм Байюньгуань и не увидел, чтобы Чанчунь пользовался подаренной чашей. Спросив о причине, он услышал в ответ: «Как я могу пользоваться высочайшей святыней? Я ношу ее на голове!» Только тогда Чингисхан присмотрелся и обнаружил чашу на голове у мастера: оказалось, что тот проделал в чаше отверстия с обеих сторон, вставил в них украшения и надел на голову как даосскую шапку. Когда Чингисхан понял, что его дар возложили на голову, он обрадовался и сказал с улыбкой: «Ну, ногами стоишь на земле, а головой подпираешь небо – ты властелин нефрита!» Сторонники этой версии говорят, что Чингисхан пожаловал мастеру этот статус, а тот будто бы и делать ничего особенного не умел – только дырки и мог проделать! Я не знаю, какая версия правдива, а какая – нет. Однако с тех пор даос Чанчунь стал основателем нефритового промысла в Пекине, и называют его «предок Цю». Даосам, которые всюду попрошайничают, достаточно лишь выучить наизусть стишок про «водяной стол», чтобы сойти за выходца из Байюньгуаня, и тогда мастера нефрита хорошо их принимают. Каждый Праздник фонарей[62] – это день рождения предка Цю, и все идут в Байюньгуань поклониться патриарху. В третий день девятого месяца, день смерти предка Цю, все собираются в доме Чанчуня на улице Люличан[63] и делают подношения перед его статуей. Из-за того, что мы, хуэйцы, мусульмане и в этот храм не ходим, то никогда не поклонялись предку Цю. Где наши предки научились нефритовому мастерству, я не знаю. Может, от предка Цю, а может, был и другой патриарх…

Сомнения Лян Ицина не остановили Ибрагима, а лишь сильнее разожгли его любопытство.

«Я думаю, есть еще мастера! Разве у предка Цю не было учителя?» – задумался Ибрагим. История, рассказанная Лян Ицином, смешанная с легендами и шутками, очевидно, не относится к истокам той длинной реки – где они находятся, предстоит еще выяснять и выяснять…

Когда они вернулись в «Цичжэньчжай», пора было обедать. С этого дня Ибрагим стал называть жену Лян Ицина, Байши, «матушкой-наставницей», а дочерей, Биэр и Юйэр, – «сестренками-наставницами».

– А нам тебя как называть? – спросила Биэр, накрывая на стол.

– Меня? Ибрагим! – сказал он с улыбкой, держа в руке палочки и помогая Биэр раздавать еду. – Разве ты не узнала мое имя, как только я ступил на порог вашего дома?

– Это твое мусульманское имя. А собственное имя какое?

– Собственное имя?

– Да, – подхватил Лян Ицин, – у каждого из нас, мусульман, есть мусульманское имя и собственное имя. Например, мое мусульманское имя Абдулла, а собственное – Лян Ицин. А твое? У тебя есть имя кроме Ибрагима?

– Есть, но очень давно меня никто им не называл… – Ибрагим опустил голову, будто стесняясь. – Когда родители были живы, они называли меня «Маленькой диковинкой» – Сяо Цицзы…

– Сяо Цицзы? – с любопытством повторила Биэр. Это имя показалось ей забавным, даже смешным.

Сяо Цицзы покраснел.

Лян Ицин, смеясь, сказал:

– Это детское имя, а должно быть еще одно, взрослое! Когда-нибудь ты станешь мастером, станешь появляться на людях, и нельзя, чтобы тебя окликали: «Сяо Цицзы!» Какая у тебя фамилия?

Сяо Цицзы молчал. У него много лет не спрашивали фамилию, ведь он был круглым сиротой – кому какое дело было до его фамилии? Приютивший его баба Талаат ад-Дин дал ему имя Ибрагим, заменившее ему все – и имя и фамилию, а о его родственниках никому не было известно. Сейчас же, когда учитель Лян спросил его об этом, он вспомнил далекое прошлое, и на него нахлынули забытые, невыразимые чувства, а к глазам подступили слезы.

Биэр сказала:

– Раз так, то пусть у тебя будет наша фамилия, Лян.

– Нет, у меня есть фамилия, – Сяо Цицзы прикусил губу, стараясь сдержать слезы. – Моя фамилия Хань.

– М-м, – задумчиво сказал Лян Ицин. – Теперь к ней нужно подобрать взрослое имя. Хань… Хань, а дальше?

У необразованного ремесленника не было таланта придумывать имена. Он хотел, чтобы имя легко произносилось, было звучным и имело отношение к нефритовому делу, как имена его дочерей – Цзюньби и Бинъюй. И тогда он решил обратиться за советом к почтенному господину из дома «Боячжай».

Старый Нефритовый Демон был счастлив, что у Лян Ицина появился ученик, и мастерство Лянов есть кому продолжить. Подумав, он сказал:

– Сяо Цицзы? Разве первый слог имени не совпадает с названием вашей мастерской – «Цичжэньчжай»? На мой стариковский взгляд, надо просто поменять слоги местами – Цзыци! В древности был нефритовый мастер Лу Цзыган, а теперь появится молодой талант Хань Цзыци. Хорошее имя!

Так у Ибрагима появилось официальное имя, которое несколько лет спустя облетело всю столицу и прогремело в нефритовом деле, чего не ожидал ни ученик, ни его учитель Лян Ицин.

Время скоротечно: зимы сменялись веснами, ива перед воротами цвела трижды, гранатовое дерево во дворе трижды плодоносило. Хань Цзыци провел за «водяным столом» более тысячи дней и ночей и незаметно вырос. Размеренная жизнь, приветливая и дружная семья оживили его сердце, ставшее жестким от долгих скитаний. Мальчик быстро рос и вскоре превратился в юношу. Стремление овладеть искусством обработки нефрита, неустанный труд и первые успехи вселили в него веру в себя, а оживленная городская среда вылепила из него человека, способного бороться за место под солнцем. За три года его жизнь изменилась полностью; вобрав в себя энергию и опыт наставника, и атмосферу Пекина, он незаметно превратился во взрослого мужчину, вдруг став одного роста с учителем, крепким, широкоплечим, полным молодой жизненной силы. Ребячливость и застенчивость исчезли, на губах появилась густая растительность, и он выглядел старше и серьезнее своих девятнадцати лет. Его горящие глаза впивались в нефрит так же яростно и стремительно, как сокол в кролика, его тонкие шершавые руки двигались за «водяным столом» так же умело, спокойно и легко, как и опытные руки Лян Ицина. Юноша перенял великодушие и добрый нрав учителя, но был менее косноязычен. Он утратил провинциальный акцент и заговорил, как настоящий пекинец, а с людьми обращался скромно и доброжелательно. Люди, не знавшие его прошлого, едва ли могли разглядеть в нем тщедушного беспризорника Ибрагима, которым он когда-то был. В пору своих скитаний он изучил иероглифы, находя время для чтения «Троесловия»[64] и «Тысячесловия»[65], и теперь помогал наставнику вести бухгалтерию и писать письма – для него это не было трудной задачей. Хотя его нельзя было сравнивать со счетоводом крупного магазина и тем более с Нефритовым Демоном из дома «Боячжай», в глазах своего наставника он был ученым человеком.

Годы старили мастера, морщины на его лице стали глубже, волосы на голове окрасились белым, и это была не нефритовая пыль, а несмываемая седина. Его десятилетиями соприкасавшиеся с водой и наждаком руки загрубели, стали подобны потертой коре старого дерева. Однако он по-прежнему работал, ведь жизнь ремесленника состоит в безостановочном неустанном труде.

В нефритовой мастерской бок о бок стояли два «водяных стола», на языке которых – «ш-ш-ш-ш» – учитель с учеником вели свои бесконечные разговоры. Обычно Хань Цзыци делал небольшие изделия: вазочки, пресс-папье, резные украшения, которые помещали на верху именных печатей, футляры для печатей – мелочи, благодаря которым на прилавке всегда был недорогой, но быстро продававшийся товар. А Лян Ицин выполнял крупные заказы – эксклюзивные вещи для особых клиентов. За три года Хань Цзыци лишь один раз получил такой заказ, и до сих пор работал над ним. То был специальный заказ от хозяина магазина «Хуэйюаньчжай», Пу Шоучана, продававшего вещи за границу. Клиентом был британец по фамилии Хант, пристрастившийся к китайской каллиграфии и китайскому искусству и несчетное количество раз приезжавший в Китай, где был постоянным покупателем Пу Шоучана. Однажды Хант принес Пу Шоучану свиток с картиной и попросил вырезать из нефрита то, что на ней изображено. Хотя Пу Шоучан разбогател, продавая и покупая нефрит, сам он не умел с ним работать; у него не было мастерской, и, за исключением скупаемых у простых людей старинных вещей, все изделия заказывались у мастеров, которые только работали с камнем, а торговлей не занимались. Лян Ицин был одним из таких его партнеров. Получив заказ от господина Ханта, Пу Шоучан понял, что без хозяина «Цичжэньчжай» ему не обойтись.

Лян Ицин раскрыл свиток: на нем была изображена картина «Плавание Чжэн Хэ[66]». Корабль-сокровищница[67] с высоко поднятыми парусами и развевающимися флагами шел вперед сквозь бурлящие волны; суровый рулевой стоял за штурвалом, моряки с обнаженными торсами, борясь со стихией, изо всех сил тянули якорный ворот. На палубе расположились вооруженные алебардами воины в латах[68]. На носу корабля стоял облаченный в диковинные одежды проводник и смотрел вдаль, своим видом словно предупреждая об опасностях морского путешествия. Рядом с ним был изображен человек в красном одеянии, держащий в левой руке компас, а правой указывающий на море и небо, – это и был Чжэн Хэ, идущий «в Западный океан», моряк, прославившийся на всю Поднебесную своими семью экспедициями. Картина впечатляла настолько, что казалось, будто рядом действительно слышатся свирепые удары волн и завывания леденящего морского ветра.

Склонившись над ней, Лян Ицин долго молчал, размышляя. Бумага плоская, но у пейзажа есть перспектива, он написан свободно, словно кисть ничего не сдерживало. Палуба, мачта, паруса, флаг на корабле-сокровищнице – все объемное, у всего разная форма, размер и текстура, здесь все смешано и наложено одно на другое. У персонажей разное положение, одежда, возраст, поза, настроение, и все словно живые, все тщательно прорисованные… И это произведение искусства надо заменить на резьбу по нефриту, которая могла бы с ним тягаться? Легко сказать!

Увидев, что Лян Ицин молчит, Пу Шоучан сказал:

– Лян, эту работу я приберег специально для вас! Зачем идти во дворец царя драконов без Золотого посоха[69]? Господин Хант сказал: «Экспедиции Чжэн Хэ состоялись примерно на сто лет раньше плавания Колумба, – это, несомненно, чудо. Китайская живопись не применяет светотень, а очерчивает предметы с помощью линий, – это второе чудо. Китайский способ резьбы по нефриту, тонкий и исключительно изящный, – это третье чудо». Он хочет собрать все три чуда в едином шедевре и хранить, как жемчужину своей коллекции. Мастер Лян, такие знатоки редко встречаются среди иностранцев! Если вам удастся сделать эту вещь, то считайте, что не зря прожили жизнь!

Лян Ицин не проронил ни звука. Не то чтобы ему не хватало мастерства, но он прекрасно осознавал, насколько сложной и трудоемкой будет работа и как много времени потребуется. На нее уйдет по меньшей мере три года, – а если он будет три года заниматься только этим, то чем будет питаться его семья?

Хань Цзыци, недавно ставший его учеником, не знал, о чем думает учитель. Великолепная картина перед глазами и соблазнительные речи Пу Шоучана разбудили в нем желание творить, и он вмешался:

– Учитель, вы сможете сделать эту работу! К тому же у нас с вами две пары рук!

Лян Ицин взглянул на него и подумал: «Новорожденный теленок тигра не боится… да что ты в этом понимаешь!»

Пу Шоучан, видя, что не удается уговорить Лян Ицина, начал подзадоривать обоих. Медленно сворачивая картину, он вздыхал:

– Раз уж для мастера Ляна это трудно, то придется найти кого-то поопытнее! Господин Хант не сказал, кто именно должен взяться за дело, ему просто нужна хорошая работа. Принимая во внимание нашу многолетнюю дружбу, я не мог не спросить мастера Ляна первым. Но раз так, то… Как говорится, кто накормит, тот и хозяин. Придется искать выход! Ну что, мастер Лян? Тогда я…

– Подожди! – внезапно Лян Ицин протянул руку. – Оставляй картину!

Пу Шоучан улыбнулся:

– Все-таки мастер Лян непостижим! Способный человек не показывает свой талант, а тот, кто показывает, на самом деле неспособный! Пожмем друг другу руки? Прекрасно, цена договорная! Честно говоря, я уже принес задаток, шесть сотен наличными, а остальное – после окончания работы!

Он вынул из сумки увесистый кошелек с серебряными юанями и положил на стол. Лян Ицин попросил Хань Цзыци убрать деньги. Хотя Пу Шоучан и сказал, что цена обсуждается, на самом деле она уже была определена и о переговорах речи не было. Согласно распространенной практике, сразу выплачивался аванс в тридцать процентов; поскольку Пу Шоучан дал шесть сотен, Лян Ицин сразу прикинул в уме, что общая стоимость работы составит две тысячи.

– Мастер Лян, если вам подходят эти условия, – Пу Шоучан уже доставал готовый контракт в двух экземплярах, – то подпишете? Раньше, благодаря нашей дружбе, подписывать ничего было не нужно, но на этот раз мне придется перестраховаться, мало ли что. Деньги счет любят. Сначала уладим формальности, затем поговорим как друзья. Вы передадите мне товар, я вам – деньги, и будем квиты, хорошо?

Лян Ицин был поражен. Согласно давно устоявшейся в нефритовом деле практике, покупка и продажа нефритовых изделий и материала и даже изготовление вещей из сырья заказчика происходили без письменных свидетельств. Заказчик и мастер полагались исключительно на устные договоренности. Что задумал Пу Шоучан? Неужели он думает, что я сорву сделку? Хотя понятно, что заказ такого сложного изделия не шутка. Пу Шоучан боится неожиданностей и хочет подстраховаться. Лян Ицин подумал: «Сделать это “Плавание Чжэн Хэ”, конечно, непросто, но, думаю, справлюсь. В древности говорили: “Без алмазного сверла к фарфору не подступишься” – но у меня есть все, что нужно. Попробую». Эта мысль его успокоила. Он взял контракт, прочитал его и в общих чертах понял, что́ в нем было изложено: «Изготовление изделия из нефрита в соответствии с рисунком, две тысячи серебряных юаней, срок исполнения – три года, осуществить сдачу в срок, если одна из сторон нарушает условия договора, то обязана возместить все убытки контрагента и т. д.» Хозяин Пу, конечно, хорошо знает свое дело, комар носа не подточит, – вот даже срок работы определил точно такой, о каком подумал Лян Ицин… Действительно, профессионал!

Не сказав ни слова, Лян Ицин вывел на контракте свое имя, приняв тяжелую ношу, которую хозяин магазина «Хуэйюаньчжай» возложил на его плечи.

Пу Шоучан вздохнул с облегчением и ушел.

– Учитель, эта работа… – Хань Цзыци не мог сдержаться: он очень хотел услышать мнение мастера. Он видел, что наставник с большой осторожностью согласился на эту работу, но был уверен, что тот сможет вырезать из нефрита корабль-сокровищницу, и он сам при этом многому у него научится.

– Эта работа станет делом моей жизни. Я должен буду потратить на нее все свои силы и все время, – сказал Лян Ицин, нахмурив брови.

– Конечно, старая и прославленная мастерская «Цичжэньчжай» опирается на…

– Нет, я взялся за эту работу не ради репутации мастерской и не ради денег. Дело в том, что Чжэн Хэ был мусульманином, из хуэйцев.

– Что? Он из наших? – юный Хань Цзыци об этом не знал.

– И среди нас, хуэйцев, были те, кто оставил после себя добрую славу. В эпоху Мин прославился чиновник Хай Жуй, а еще раньше – Чжэн Хэ; оба были хуэйцы, одной с нами крови. Люди не должны забывать своих предков. Я сделаю нефритовый корабль-сокровищницу, даже если для этого потребуется вся моя жизнь! Я хочу, чтобы иностранцы видели, как китайские мусульмане чтят своих предков!

Слова Лян Ицина были проникнуты гордостью за народ хуэй. Пусть он не разбирался в генеалогии семейства Лян, но был наслышан о других хуэйцах, которые оставили в истории славный след. Вот, например, тот самый Чжэн Хэ. При рождении он получил фамилию Ма, его детское имя было Саньбао, а родом он был из Юньнани. Его дед и отец совершили хадж в Мекку, и их вежливо называли «Ма хаджи». Честь называться «хаджи» среди мусульман выпадает только тем, кто совершил паломничество в Святую землю. На закате династии Юань повстанческая армия Чжу Юаньчжана атаковала Юньнань; дом двенадцатилетнего Ма Саньбао был разорен, его семья погибла, а он сам превратился в скитающегося ребенка-беженца, угодил в плен, подвергся оскоплению и стал евнухом Чжу Ди, сына императора Чжу Юаньчжана[70], и поселился в его доме. Но в императорском дворце было запрещено учить евнухов грамоте, поэтому если бы он попал туда, то так и остался бы безграмотным рабом. В дальнейшем он сумел добиться более статусного положения. После того, как Чжу Ди стал императором, евнуху пожаловали новое имя – Чжэн Хэ, потому что считалось, что «конь[71] не может войти в императорский дворец». Став императором, Чжу Ди приказал Чжэн Хэ возглавить флот, состоявший из двухсот пятидесяти судов, включая шестьдесят два корабля-сокровищницы, и, взяв с собой шелк, золото, серебро, медь, железо, фарфор и нефрит, отплыть на Запад вместе с двадцатью семью тысячами моряков, солдат и чиновников. Чжэн Хэ совершил семь экспедиций и окончательно сошел на берег, лишь когда ему было шестьдесят четыре. Его жизнь, перенесенные им тяготы, совершенные им подвиги несравнимы с тем, что выпадает на долю обычного человека. Все свои победы он преподнес великой империи Мин. Неужели он забыл обо всех обидах, перенесенных в детстве, обо всем унижении, которое он испытал после того, как попал во дворец? Нет, он ничего не забыл, иначе ему не хватило бы мужества выстоять перед лицом смертельной опасности в свирепом безбрежном океане. Придя на корабле-сокровищнице в святую Мекку, он стал третьим «Ма хаджи» в своей семье и прославился на весь мир! В пучине своих тягот он все время думал об Аллахе и помнил о том, что он хуэец…

– Ах, хуэйцы, хуэйцы… – вздыхая, Лян Ицин долго рассматривал картину «Плавание Чжэн Хэ».

На следующий день Пу Шоучан прислал кусок прекрасного белого нефрита (один чи пять цуней[72] в длину, пять цуней в ширину и один чи в высоту) – материал для будущего корабля-сокровищницы.

Лян Ицин целых три дня рассматривал нефрит, сравнивая его с картиной.

– Учитель, почему вы все смотрите и не приступаете к работе? – забеспокоился Хань Цзыци.

– Каждое дело тяжело начинать, а здесь и вовсе спешить не стоит, – сказал Лян Ицин. – Живописец приступил к написанию картины, когда у него в голове был точный план. И мы приступим к работе только тогда, когда увидим в камне готовую работу. Этот кусок нефрита – бесформен, но корабль-сокровищница уже внутри, и наше искусство заключается в том, чтобы очистить форму, срезать все лишние места и оставить только то, что нужно. Мастерство обработки нефрита не похоже на лепку из глины или клейкого риса, ведь там, если чего не хватает, легко добавить, а если снова не вышло, то можно скомкать и начать заново. Наш материал – твердый и хрупкий. Счищенное уже не прилепишь обратно, одна ошибка – и все, работа испорчена.

– Учитель, вы еще не все обдумали?

– Не все, – признался Лян Ицин. – Я не могу обманывать других и не могу обманывать себя. Сделать просто корабль – дело несложное. Смотри, этот кусок нефрита продолговатый, широкий спереди и узкий сзади, в начале немного закруглен, и если его обрабатывать по этому контуру, то как раз выйдет корабль. Но если сделать так, то не будет видно, в море этот корабль или в реке. Хозяин Пу хочет, чтобы мы делали точно в соответствии с рисунком, то есть нужно отразить мощь, с которой корабль плывет через моря и океаны, его величие, иначе это не будет похоже на плаванье Чжэн Хэ на Запад! А мачты, веревки, паруса – нельзя, чтобы они просто висели, каждой детали нужна опора, иначе они разобьются при перевозке…

Хань Цзыци молчал. Вещи, о которых говорил наставник, не очень-то были ему понятны: он только-только научился правильно сидеть за «водяным столом». Вдруг он вспомнил о том, что вроде бы не имело отношения к куску белого нефрита: