Мусульманские похороны

– Вот черт! Плохо дело! Хуже некуда! – вздыхала Ло Сючжу. – Ладно на собрание опоздали, так еще и ни поспать, ни поесть сегодня не удастся!

Все это время, пока они заселялись, гуляли, искали дорогу к общежитию, Синьюэ было не до еды, и только сейчас она вспомнила, что не обедала, и в желудке у нее совершенно пусто.

Девушки совсем пали духом, как вдруг услышали, как их кто-то окликнул:

– Ло Сючжу! Хань Синьюэ!

– Слышишь? Кто нас зовет? – удивилась Ло Сючжу.

Синьюэ повернулась на голос и увидела знакомый силуэт, движущийся по направлению к ним: высокий юноша в синих брюках, белой рубашке и квадратных очках…

– Учитель Чу! – взволнованно отозвалась Синьюэ.

* * *

Ночь в кампусе Пекинского университета была тихой и безмятежной. Поднимавшийся над озером Вэйминху водяной пар, словно дымка тумана, струился вокруг островка и пагоды. Ясная, полная луна отбрасывала длинную тень на водной глади.

На востоке занимался тусклый рассвет. Синьюэ спала в женском общежитии корпуса № 27. Ей снились озерная вода, Мраморная ладья и возвышающаяся в отдалении пагода. Учитель Чу сказал, что та пагода называется «Боячжай». Вот совпадение так совпадение! Так же назывался дом семьи Синьюэ!

* * *

В это время в особняке «Боячжай» проснулась ее мать.

Как и все набожные мусульмане, госпожа Хань перед каждым восходом солнца прислушивалась к призыву Аллаха: «Молитва лучше сна!» Хотя ее дом находился далеко от мечети, и призывы муэдзина[88] с минарета, к тому же упростившиеся в последние годы, не были слышны, госпожа Хань все равно просыпалась одновременно с ними. Каждый день она пять раз вставала на молитву, соблюдая ранний утренний намаз[89] – фаджр, который ни в коем случае нельзя было пропускать.

Ее ничуть не беспокоил спящий в западных комнатах муж. Она тихо вставала, шла в ванную комнату и совершала гусул – обряд омовения перед утренней молитвой: мыла руки до локтей, подмывалась, чистила зубы, прочищала нос, умывала лицо, причесывала волосы, чистила уши, полоскала горло и мыла ноги. Мусульманская вера неотделима от чистоты, и перед каждой молитвой обязательно совершается священное омовение: оно помогает верующему очистить душу, избавиться от лишних мыслей, ощутить раскаяние и стать новым человеком. Исламский пророк Мухаммед спрашивал своих учеников: «Если вы за день омоетесь пять раз, разве может на вашем теле остаться грязь?» Ученики отвечали: «Нет, тело будет совершенно чистым!»

Госпожа Хань тщательно умыла свое нежное лицо, вплоть до волос, ушей и шеи, – так, чтобы на нем не осталось ни малейшего загрязнения. Ее светлая, словно белый нефрит, кожа потеряла былую упругость и подернулась морщинками, идущими от уголков глаз ко лбу и щекам. Веки заметно обвисли. Постарела, постарела! Она гладила свое лицо, вспоминая прежнее, давно ушедшее изящество, вспоминая лицо Синьюэ, подобное цветочному лепестку. Как с ним сравниться? Мать никогда не должна сравнивать себя с дочерью! Едва она вспомнила о Синьюэ, прошлое, как осадок, всколыхнулось в ее душе, принеся с собой неизбывную тоску: мать и дочь, плоть от плоти, родные, но такие чужие друг другу, то сближающиеся, то отдаляющиеся. Это не могло не беспокоить ее…

Она вздохнула и, отбросив печальные мысли, словно смахивая с себя мирские невзгоды, сосредоточилась на молитве. Утренняя дисциплина, начатая ею в девять лет и неукоснительно выполняемая каждый день, никогда не прерывалась, независимо от того, находилась ли ее семья на пике процветания или проходила через период невзгод. С годами ее вера во Всемогущего Аллаха становилась все крепче, и Он был единственным богом, ведущим ее по жизни. В своей строгой и торжественной вере она чувствовала глубину и покой.

Расстелив на полу молитвенный коврик, она встала лицом к святой Мекке, произнесла вслух ният, а затем подняла руки до уровня плеч и обратилась к Аллаху. После поясного поклона она поблагодарила Аллаха и перешла к суджуду – земному поклону: опустившись на колени, коснулась пола лбом и кончиком носа, выражая свое преклонение перед Всевышним. Потом она долго сидела на коленях, а затем несколько раз повторила все с самого начала. Добросовестно выполняя все движения, она шепотом читала слова на арабском: «Во имя Аллаха Всемилостивого и Милосердного, хвала Аллаху – Господу миров. Всемилостив и Милосерден Он один, дня судного один Он властелин. Мы предаемся лишь Тебе, и лишь к Тебе о помощи взываем: направь прямой стезею нас, стезею тех, кто милостью Твоею одарен, а не стезею тех, на ком Твой гнев, и не стезей заблудших. О Аллах! Ты – Господь мой, и нет бога, кроме Тебя, Ты создал меня, а я – твой раб, и я буду хранить верность Тебе, пока у меня хватит сил… Признаю милость, оказанную Тобой мне, и признаю грех свой. Прости же меня, ибо, поистине, никто не прощает грехов, кроме Тебя! О Аллах! Смой мои грехи водой, снегом и градом. Очисти меня от грехов, как очищается белая рубашка от грязи. Отдали меня от грехов, как Ты отдалил восток от запада!»

В такие минуты ее человеческая плоть словно переставала существовать, и оставалась лишь обнаженная душа, напрямую говорящая с Господином Вселенной – Аллахом, преисполненная ужасом от тяжести своих прегрешений, стремящаяся к совершенству. Она не говорила ничего, что было чуждо ритуалу, и думала лишь об Аллахе. Он непрестанно следит за всеми мотивами и действиями мусульман. «Ислам» в переводе с арабского означает «покорность»: мусульманин – человек, покорный Аллаху!

Госпожа Хань погрузилась в торжественную и спокойную молитву, и ее душа, ничем не связанная, парила в воздухе. Бо́льшая часть ее жизни промелькнула, как облако дыма, – в ней было и счастье, и горесть, и радость, и ненависть. Ее уже наказали за грехи, и она раскаивалась в своей черствости. Она искренне стремилась к гармонии и покою, недостижимым, как отражающийся в воде месяц, как солнечные зайчики. Она изо всех сил пыталась соответствовать образу строгой и властной женщины, которой не чужды и доброта, и нежность. Однако в ее жизни то и дело возникали непредвиденные обстоятельства, когда сохранить разумное спокойствие было невозможно. С детства она была несдержанной и острой на язык, но спустя годы совершенствования у нее стало получаться «думать прежде, чем говорить», и даже перед мужем и дочерью приходилось лицемерить. Ее характер от природы был скрытным, а жизненные потрясения наглухо заперли ее сердце, и она открывала его только перед Всемогущим Аллахом… Хорошая ли, плохая, добрая ли, злая – Аллах все видит! Она всей душой верила в Аллаха, и это покрывало все ее несовершенство. Она полностью полагалась на Аллаха, благодарила Его, моля, чтобы Он сжалился над ней!

* * *

В спальне южного дома тетя тоже в одиночку проводила утренний намаз. Перед лицом единого Бога каждый сам раскаивался в своем прошлом и молился о своем благополучии в будущем. Когда они закончили утреннюю молитву, солнце еще не встало. Проснувшись, Хань Цзыци и Тяньсин молча умывались и чистили зубы. Поскольку оба работали, – рано уходили из дома и поздно возвращались, им было сложно по пять раз в день совершать намаз. Тетя купила соевое молоко и жареные лепешки, и семья по обыкновению собралась в столовой завтракать. Возможно, из-за отсутствия за столом Синьюэ, без которой словно исчезло полмира, никто не разговаривал. Тяньсин, низко опустив голову, быстро умял две лепешки и, едва их проглотив, вскочил на велосипед и уехал. У Хань Цзыци не было желания есть; он только выпил чашку крепкого жасминового чая. Выпьет глоток, глубоко вздохнет, медленно выдохнет, снова поднимет чашку и сделает глоток, снова вздохнет, смакуя нежный аромат чая. После двух заварок он встал, вышел из дома и отправился на работу.

Госпожа Хань и тетя продолжали есть, медленно пережевывая пищу, хотя мысли обеих были не о еде.

Вдруг раздался громкий стук дверного кольца на воротах.

Погруженная в свои тайные думы, тетя вздрогнула, встала из-за стола и пошла открывать дверь, одновременно приговаривая:

– Это еще кто?

– Я! – раздался нежный девичий голосок.

Тетя разволновалась так, что у нее затряслись руки:

– Господи! Синьюэ вернулась?

Госпожа Хань, оставшаяся в столовой, удивилась:

– Э… как?! Что это она – только вчера ушла, а сегодня обратно прибежала?

– То-то и оно… – от волнения тетя не могла справиться с замком на воротах. Когда они открылись, вошла одноклассница Синьюэ – Чэнь Шуянь.

– Тетя! – Чэнь Шуянь не раз бывала в этом доме и обращалась к тетушке так же, как и Синьюэ.

Переволновавшись, тетушка ворчливо проговорила:

– Шуянь, ты меня очень напугала!

Не обращая внимания на выражение лица тетушки, Чэнь Шуянь вошла и спросила:

– Синьюэ готова?

– Синьюэ? Она же вчера уехала!

– Уехала? – в голосе Чэнь Шуянь было слышно разочарование. – Почему она ушла, ничего мне не сказав? Мы же договорились…

– О! – тетя вдруг почувствовала себя виноватой и поторопилась сгладить ситуацию: – Да, я слышала, как Синьюэ говорила, что вы условились встретиться. Она должна была ждать, когда ты придешь и проводишь ее, ведь вы столько лет были школьными подругами, а тут – вот-вот расстанетесь… Но потом у нее возникла мысль…

Услышав невнятное объяснение, госпожа Хань бросила есть лепешку, вышла из столовой и перебила незадачливую тетушку:

– Это Шуянь? Из университета пришло уведомление о том, чтобы она приехала пораньше. Она не могла тебя дожидаться, и я попросила старшего брата проводить ее. Видишь, пришлось тебе напрасно ехать сюда!

– Тетя, – через силу улыбнулась Чэнь Шуянь, – ничего страшного, главное, что ей кто-то помог довезти багаж. Неважно, кто проводил. Синьюэ осуществила свою мечту, поступила в университет, и я рада! Синьюэ лучше меня…

На этой фразе Чэнь Шуянь стало трудно сдерживать свои чувства; в горле у нее как будто что-то перехватило, на глаза выступили слезы, и она не смогла больше говорить.

Раньше госпожа Хань видела Чэнь Шуянь, но не обращала на нее внимания, и только сейчас познакомилась с ней лично. Она пристально осмотрела девушку: та была такой же высокой, как Синьюэ, и ее фигура еще только начала оформляться, что делало ее очаровательно стройной. У нее были правильные черты лица, кожа хоть и не такая белая, как у Синьюэ, но и не смуглая, прекрасные брови и глаза, сейчас искрившиеся от слез. Уши прикрыты коротко остриженными и аккуратно причесанными волосами. На ней была рубашка (хоть и не такая красивая, как у Синьюэ), брюки из синей ткани, белые носки и матерчатые туфли; она была очень симпатичной девушкой. Если бы они с Синьюэ обе поступили в университет, и она пришла бы теперь по приглашению ее дочери, то госпожа Хань вряд ли испытала бы к гостье особую симпатию. Однако сейчас девушка была несчастна, стояла у них во дворе, и каменное сердце госпожи Хань не могло не дрогнуть. Она перебила тетю и солгала из-за опасения, что девушка распереживается, но ее ложь не помогла. Почувствовав острое сострадание, она захотела помочь бедняжке.

– Шуянь, ты завтракала? – тетя нарочно перевела разговор на другую тему. «Вы поели?» – обычная фраза, которой пекинцы приветствуют друг друга при встрече, во времена продуктового дефицита звучала очень редко.

– Я поела дома, – Чэнь Шуянь с трудом сдерживала слезы, стоя у каменного экрана, обвитого глицинией. Она не хотела здесь задерживаться. – Ну, я пойду.

Тетушка чувствовала себя неловко:

– Подожди! Куда это годится: только пришла и сразу уходить?

Госпожа Хань поддержала тетушку:

– Да, останься! Это что же получается – Синьюэ уехала, и тебе больше незачем приходить? Зайди, посидим, побеседуем.

Чэнь Шуянь замешкалась, подумав, что сразу уходить – не очень вежливо, и пошла вместе с госпожой Хань в столовую. Та повернулась и сказала:

– Сестра, будь добра, налей Шуянь чаю!

Раньше, когда Чэнь Шуянь приходила в дом «Боячжай», то всегда дожидалась Синьюэ во внешнем дворике под глицинией и там же с ней разговаривала. Шуянь никогда не была в доме семьи Хань: почему-то ей не хотелось заходить внутрь. Теперь, когда она вошла во внутренние ворота вслед за госпожой Хань и увидела большой и красивый двор, то невольно сравнила его с сыхэюанем, который ее семья делила с другими, занимая лишь небольшой двухкомнатный дом, и почувствовала себя еще более подавленной, испытывая горечь из-за невозможности соперничать с Синьюэ.

Войдя в гостиную, госпожа Хань пригласила Чэнь Шуянь пройти и сесть. Девушка чувствовала себя скованно. Прохладные столы и стулья, инкрустированные мрамором, были так непохожи на старый стол и стулья в ее доме, за которым и ели, и делали уроки. Она притворилась, будто небрежно осматривает гостиную семьи Хань: резные перегородки из твердых пород дерева, большой шкаф, фарфоровую вазу с пурпурной глазурью и разноцветными павлиньими перьями, каллиграфию и картины на стене, – и в ее душе вспыхнула зависть. Синьюэ и впрямь родилась в раю, у нее с самого рождения есть все. У Чэнь Шуянь же не было ничего. Люди такие разные!

Тетушка принесла чай; из украшенной искусным узором чашки с крышечкой исходил бодрящий аромат. Чэнь Шуянь подняла крышечку, сделала глоток, посмаковала и медленно проглотила: во рту после этого еще долго оставался аромат – конечно, это был не тот чай, что пили в ее семье.

– Шуянь, твои дедушка с бабушкой в порядке? – спросила госпожа Хань.

– В порядке… – тихо ответила Чэнь Шуянь. – Они в добром здравии, по дому все делает мама, а отец с утра до вечера на работе, на фабрике. Так ремесленники кормят семью! – Ой, да все семьи так! – перебила тетя. Обед готовить было еще рано, заняться было нечем, и она встала у стола – побеседовать. – Вот мы, например. Папа и брат Синьюэ тоже пашут от зари до зари, а мы только и надеемся, что они хоть шесть с половиной сотен заработают!

– Моего отца не сравнить с дядей Ханем! – вырвалось у Чэнь Шуянь.

– Да брось ты! – вежливо улыбнулась тетя. – Они люди одной профессии, и твой отец…

Госпожа Хань остановила ее на полуслове:

– Сестрица, посмотрите, не разбросал ли Тяньсин грязную одежду в комнате. Это дитя само стирать не умеет, а сказать не может!

– Ой, пойду посмотрю! – и тетя поспешила в восточный флигель.

Выпроводив не в меру говорливую тетушку, госпожа Хань обратилась к Чэнь Шуянь:

– Дядя Хань давно хотел повидать твоего отца, но из-за большой занятости так и не дошел. Хотя в их компании много рабочих рук, но и руководство, и коллеги уважают мужа. Ни покупатели, ни продавцы без него не обходятся, говорят, что он – авторитет!

Чэнь Шуянь сказала:

– Это чистая правда, в нефритовом деле все признают, что дядя Хань непревзойденный специалист: и ремеслом владеет, и экспертизу может провести, и иностранный язык знает в совершенстве. Куда до него моему отцу! Он только и знает, что молча работать за станком: кроме этого ничего не умеет!

Госпожа Хань улыбнулась.

– Хотя дядя Хань много лет назад бросил заниматься своим ремеслом, все-таки он, считай, коллега твоего отца. Он очень ценит людей этой профессии и хорошо в ней разбирается. О твоем отце он говорит: «Среди нефритовых дел мастеров Пекина, если не принимать в расчет безделушки, а говорить о простой работе, хозяин Чэнь – из лучших!»

Она использовала профессиональный жаргон: «безделушками» назывались фигурки из нефрита, которые ставят на стол для украшения, а «простая работа» – это ювелирные изделия без декоративного орнамента – гладкие нефритовые кольца, серьги, браслеты. Родившаяся в семье нефритовых дел мастера, Чэнь Шуянь, естественно, все понимала и радовалась похвалам госпожи Хань. Однако девушка не расслышала в словах хозяйки дома «Боячжай» скрытого смысла: в нефритовом деле те, кто работает словом, и те, кто работает руками, не равны. Навыки отца Чэнь Шуянь – это лишь ремесло, и, конечно, его нельзя сравнивать с делом Хань Цзыци. Чэнь Шуянь сама все прекрасно понимала, и намек госпожи Хань был излишним. Устаревшее вежливое обращение «хозяин Чэнь», которым та назвала ее отца, резало ей слух.

– Да неважно, насколько высоко мастерство моего отца, – какая теперь разница? Можно сказать, его жизнь прошла зря! Он ни дома не купил, ни денег не скопил, – а все равно его записали в мелкие собственники!

Госпожа Хань строго сказала:

– Это государственная политика! Я помню время, когда предприятия основывались с участием и государственного, и частного капитала. Все, у кого были хоть какие-то средства, стали капиталистами и мелкими предпринимателями!

Чэнь Шуянь не смогла сдержать гнева:

– Да какие у нашей семьи средства? Две комнаты, «водяной стол» да две тысячи юаней на руках! Какой мой папа «хозяин»? Он и работников не нанимает, сам ходит на утренний базар и продает старые кольца. Урывками делает мелкие украшения и сам ищет, где бы их продать. Он и на рикше-то в жизни не ездил, все время на своих двоих! Когда настало совместное управление предприятиями, так все сразу спохватились, забегали. А мой отец, дурак, ничего не знает об изменениях, как скажут ему, так и сделает. Сказали, что надо учредить «нефритовый кооператив», что нужны ремесленники и не надо сдавать домашнее имущество, так мой отец сходил на два собрания, а на полпути домой повстречал земляка из Хэбэя, который ему сказал: «Ты делаешь простые вещи, – так почему не присоединишься к нашей фирме по обработке украшений?» Отец бросил кооператив, вошел в их предприятие, сдал и две тысячи, и «водяной стол». Когда его спросили о социальном положении, он подумал: «Я, как бы то ни было, “хозяин”, поважнее лавочных продавцов!», – вот и назвался «мелким собственником». Да что он понимает? На собрании он увидел, что сидит не с рабочими, да и повестка собраний тоже изменилась: какое-то там «преобразование в сознании человека, живущего за счет собственного труда», «сам выбирай свою судьбу»… Только тогда он понял, что вошел не в ту дверь, сам навлек на себя несчастье!..

Чэнь Шуянь, обычно сдержанная и осторожная, от волнения наговорила столько всего! Она рассказывала не о своем личном опыте, а о главной проблеме ее семьи и о том, о чем ее отец сожалел многие годы. Все свое недовольство он выплескивал дома, перед женой и детьми, и она хорошо запомнила его слова. Теперь, когда ее охватило безутешное горе, она поделилась всем этим с дружелюбной госпожой Хань. Поскольку Чэнь Шуянь была одноклассницей Синьюэ, то не воспринимала ее мать как человека чужого. Высказавшись, она замолчала и снова стала сравнивать свою семью с семейством Хань: раньше у дяди Ханя было большое торговое дело, и они до сих пор живут в хорошем доме, и вид у них важный. Если они не капиталисты и не мелкие предприниматели, то кто? Распрямившие спины государственные кадры? Эх, судьба, судьба, как ты несправедлива!

– Да где моему отцу быть таким сообразительным, как дядя Хань, – невольно вырвался у нее искренний вздох.

– Сообразительным? – холодно проговорила госпожа Хань. – Двадцать лет назад он уничтожил нашу семью! А иначе разве государство назвало бы его пролетарием?

Было непонятно, что это – похвала или уничижительное замечание. Госпожа Хань не стала рассказывать, что именно сделал Хань Цзыци, да она никогда бы и не стала так открыто, как Чэнь Шуянь, выставлять напоказ семейные дела. Она сказала это, чтобы обозначить положение их семьи, чтобы Чэнь Шуянь не терялась в догадках, ведь она видела, с каким восхищением и любопытством эта девушка относится к семье Хань.

Чэнь Шуянь не стала ни о чем расспрашивать – это было не ее дело. Она лишь сожалела о том, что родилась в семье, на которой висел ярлык «мелкого предпринимателя», а жилось ей даже далеко не так, как в семье у «пролетария». Если бы и у них все было так, как в семье Хань, – да пусть бы их даже назвали «буржуазией»! «Ах, как же хорошо Синьюэ! – думалось девушке. – У нее нет семейных трудностей, захотела поступить в известный университет – поступила. Не то что я: даже в Политехническом институте никому не нужна!»

Походив вокруг да около, она вернулась к сути: все ее уныние и недовольство были следствием провала на вступительных экзаменах в институт. Она пришла проводить Синьюэ только из-за того, что они уже договорились, и она боялась обидеть подругу. По дороге сюда она переосмысливала ситуацию, набиралась храбрости – и все равно не смогла вынести чувства потерянности и разочарования. На глазах у нее выступили слезы.

Госпожа Хань с сочувствием смотрела на хрупкую девушку, не зная, как ее утешить. Похоже, Чэнь Шуянь винит своего отца в том, что не поступила в университет, и вроде бы думает, что поступление Синьюэ связано с социальным положением ее семьи. Госпожа Хань не была уверена в том, что государство набирает студентов, основываясь на их происхождении, «разнося блюда по чинам», но интуитивно понимала, что, сказав так, оскорбит свою дочь. Поступление в университет нельзя купить за деньги, ведь нужно сдавать экзамены, и если знаний недостаточно, то ничего не выйдет. Судя по тому, как оценивал свою дочь Хань Цзыци, та и впрямь поступила благодаря своим знаниям. Значит, Чэнь Шуянь по знаниям уступает Синьюэ. Однако госпожа Хань не могла высказать своих соображений: они сильно расстроили бы девушку. Не одобряла госпожа Хань и чувство неполноценности, которое испытывала Чэнь Шуянь по отношению к своей семье. Ее отец много лет был занят торговлей, у него в руках было две тысячи, и это намного лучше, чем работать за кусок хлеба. Даже худой верблюд крупнее лошади: состояние у некоторых семей все равно больше, чем у рабочих, за которых так ратует государство, и незачем так себя презирать. И все же высказывать это было неудобно. Немного подумав, госпожа Хань избрала другой путь к сердцу гостьи:

– Детка, что произошло, то произошло, не держи вечную обиду! Как по мне, так девушке достаточно окончить старшую школу, а университет не так уж и важен! Наш Тяньсин тоже не учился в университете, работает на секретном заводе: что в этом такого? И тебе необязательно учиться, как Синьюэ, достаточно помогать матери по хозяйству!

Чэнь Шуянь достала носовой платок, вытерла уголки глаз и сказала:

– Моей маме очень тяжело! Оба младших брата учатся, им нужна еда, одежда, надо платить за учебу. Разве может хватить восьмидесяти юаней, что зарабатывает отец? Мама даже говорила: «Мое счастье, если ты не поступишь!»

– И это правда, – закивала госпожа Хань. – Раньше выйдешь на работу – сбережешь силы матери!

– Папа тоже так говорит. Все эти дни он ищет того, кто бы взял меня на работу. Слышали, что в антикварном магазине на улице Люличан есть мастер, с которым раньше они вместе учились ремеслу, и если он сможет помочь…

– Да? Если этот вариант выйдет, то и впрямь будет неплохо: останешься в нашем антикварном деле! Я поговорю о тебе с дядей Ханем, он всех знает, попрошу его замолвить словечко!

– Это было бы здорово, – Чэнь Шуянь с благодарностью посмотрела на госпожу Хань. – Тетя, если я попаду в антикварный магазин, то буду вам очень благодарна!

– Ой, не нужно церемониться, мы все хуэйцы, все свои!

Под выражением «все свои» госпожа Хань не имела в виду прямое родство. Она говорила об особых чувствах, которые каждый хуэец испытывает к представителям своей национальности. Она взяла термос, наполнила чашку гостьи чаем и как бы машинально спросила:

– Шуянь, а сколько тебе лет? Мне помнится, что ты постарше Синьюэ…

– На два года старше, мне девятнадцать; к Новому году будет двадцать. Я поздно пошла в школу, была выше всех в классе…

– Двадцать? Настало время искать мужа, – это важнее учебы! Уже выбрала?

Чэнь Шуянь покраснела:

– Тетя, я даже работу не нашла, откуда у меня будут такие мысли? В старшей школе никто ни с кем не встречался…

Госпожа Хань засмеялась:

– Как не стыдно! Когда мужчина вырастает, ему нужно жениться, когда девушка вырастает, ей надо выйти замуж. Должно быть, мама за тебя беспокоится. Среди нас, хуйэцов, есть достойные люди!

Чэнь Шуянь замолчала, выпила чай и опустила голову.

Тетушка, все переворошив в восточном флигеле, принесла в руках одежду Тяньсина, замочила в тазу, села в саду под гранатовым деревом и принялась за стирку, приговаривая:

– Посмотрите, что за грязь на воротнике! Как такое можно носить?

Чэнь Шуянь поставила чашку с чаем на стол, выглянула во двор и сказала:

– Тетя, отдохните, я помогу постирать!

Тетушка поспешно отказалась:

– Куда это годится? Ты гостья!

Чэнь Шуянь уже спускалась вниз и говорила:

– Что в этом такого? Дома же я стираю! Сегодня у меня все равно нет дел…

С этими словами она забрала из тетушкиных рук стиральную доску.

Госпожа Хань не стала ее останавливать, а лишь улыбнулась:

– Ты трудолюбивее Синьюэ! Она хоть и взрослая, но я ни разу не видела, чтобы она помогала брату!

Тетя тоже не сопротивлялась, вытерла мыло о фартук и предложила:

– Девочка, ты тогда не уходи в полдень, здесь поешь!

Госпожа Хань возразила ей:

– Сейчас ничего еще не приготовлено: что ты приглашаешь к пустому столу? Шуянь, приходи в воскресенье. Синьюэ приедет домой, и я скажу ей, чтобы она ждала тебя.