Мусульманские похороны

– Я приду в воскресенье! – радостно ответила Чэнь Шуянь, энергично оттирая воротник рубашки.

– Сестрица, ты сможешь приготовить что-нибудь вкусненькое, а? – обратилась госпожа Хань к тетушке.

– Конечно! – отозвалась та. При мысли о приезде Синьюэ на душе у нее становилось сладко, словно она напилась меду. – Завтра утром пойду на рынок, куплю рыбу и курицу!

В предвкушении приезда Синьюэ она в красках представляла себе, как будет давать обед в ее честь. А госпожа Хань в это время думала о своем и что-то замышляла – то, о чем пока знала лишь она одна.

Глава 5. Судьба нефрита

После трагической смерти Лян Ицина лавка «Цичжэньчжай» будто рухнула в тот же день.

Когда это случилось, мать с дочерями спали. Разбуженные громкими криками, они побежали в мастерскую и увидели Хань Цзыци, держащего на руках неподвижное тело Лян Ицина. Кругом была кровь: на лице и на теле мастера, на полу… Хань Цзыци, казалось, испустил дух вместе с учителем. Он сидел неподвижно, пристально глядя в его лицо. Мастерская омертвела.

Байши и Юйэр бросились к Лян Ицину, навзрыд плача от горя. Пятнадцатилетняя Биэр была необыкновенно спокойна. Полный отчаянья крик отца и картина, которую она увидела, вбежав в мастерскую, дали ей понять, какая беда обрушилась на семью. Она встала на колени перед телом отца, глядя на старое утомленное лицо с еще незакрытыми глазами, и по ее щекам покатились горячие слезы. Она не кричала и не трясла мертвого, изливая на бездыханное тело свое горе. Она знала, что отец ушел, и ушел безвозвратно, и не стоит тревожить его сейчас, в момент перехода в лучший мир; нужно дать ему уйти спокойно, тихо, с возвышенной верой. Как старшей дочери, ей было очень жаль, что они, ближайшие родственники, не были рядом с отцом в его последние мгновения, не напомнили ему, что нужно прочитать шахаду – это самая большая досада для мусульманина! Сейчас рух, душа отца, еще не ушел далеко, он ждет: посмотрите на его широко раскрытые глаза и рот! Она протянула руку и мягким движением закрыла глаза отца, закрыла его рот и горячо прочла за него молитву:

– Ашхаду алля иляха илляллаху ва ашхаду анна Мухаммада расулюллах[90].

Она верила, что отец ее услышал и безмятежно ушел с верой и благословением родных.

Байши была в совершенном смятении и выплакала, казалось, все глаза. Юйэр звала отца:

– Папа, папа!..

Биэр подняла сестру за руку и обняла:

– Сестричка, если ты любишь папу, дай ему спокойно уйти!

Ошеломленный случившимся, Хань Цзыци в оцепенении смотрел на Биэр:

– Сестра, теперь… что же делать?

Биэр строго ответила:

– Брат Ци, на нас с тобой похороны отца. Иди в мечеть и возьми тобут[91]!

Известие о смерти Лян Ицина, нефритовых дел мастера, потрясло соседей, ахуна[92], старейшин, друзей-коллег: они стали приходить один за другим, ахать и охать, и даже китайцы-немусульмане стучались в двери, вздыхая:

– Ах, как жаль мастера!

Принесли тобут. Ложе для умершего мусульманина представляет собой особые деревянные носилки, которые нельзя заменить на какие-либо другие. Они необходимы для обряда омовения перед похоронами и обычно хранятся в мечети. Когда мусульманин умирает, его кладут на эти носилки и совершают последнее омовение.

Лян Ицин лежал на тобуте головой на север, ступнями на юг, повернутый лицом на запад – в сторону Мекки. Он ничего не знал, ему не нужно было о чем-то заботиться, дела мастерской «Цичжэньчжай» больше его не беспокоили. Он завершил свою историческую миссию в нефритовой мастерской, передававшейся из поколения в поколение. Ее подъемы и падения, само ее существование или крах больше не имели к нему отношения. Ему неведомы ни страх и смятение, ни горе и безутешный плач близких. Его душа отправилась в долгий путь вслед за пророком Мухаммедом – к Аллаху, конечной цели всех мусульман.

Похороны были назначены на третий день после смерти, на четырнадцатый день восьмого месяца по лунному календарю. Байши и Юйэр хотели, чтобы тело покойного подольше оставалось дома, хотя бы несколько дней. Будь на то их воля, они оставили бы его здесь навсегда. Дом лишился свой главной опоры, и как дальше жить в этом доме, они не знали. Биэр не согласилась:

– Мама, так нельзя, умерших надо предавать земле, умершие стремятся к земле, как к золоту. Проводим отца, пусть он спокойно уйдет…

Ахун со стариками вторили:

– Госпожа Лян, старшая дочь правильно говорит!

Разве не знала этого правила сама Байши, которая всю жизнь искренне молилась! Однако не каждому человеку под силу обуздать свои эмоции. Она лишь плакала, не в силах ничего делать, и переложила всю ответственность за похороны на плечи дочери и старейшин.

Если бы не помощь старейшин под руководством ахуна, то и Биэр, скорее всего, не удалось бы справиться с подготовкой похорон: она столкнулась с этим впервые в жизни. Биэр быстро стала взрослой: беспомощность матери и добросовестность отца своеобразно отразились на ее характере. Больше десяти лет она помогала матери вести домашнее хозяйство, что сделало ее твердой и серьезной. Даже если бы отец погиб где-то в глуши, она на спине донесла бы его тело до родового кладбища и проводила его в душу в рай в строгом соответствии с мусульманским обрядом. Она верила, что, пока жива, не позволит старой матери и слабенькой сестренке стать беззащитными сиротами, не позволит их дому разрушиться! Тем более в доме есть мужчина, на которого можно опереться, – ее брат-подмастерье, Хань Цзыци!

Четырнадцатый день восьмого месяца был холодным и дождливым. Почему? Отчего Аллах не дал благородному Лян Ицину в последний раз, в день похорон, увидеть ясное небо и теплые солнечные лучи? Или он много грешил при жизни, раз после смерти оставил такую глубокую печаль?

Дворик их дома был мокрым от осеннего дождя. Байши, Биэр и Юйэр стояли на коленях на вымокшей земле, устремив все свои мысли к гусулу, совершаемому над покойным, и беззвучно молясь о том, чтобы руки тех, кто омывает его тело, были внимательными и нежными…

Одетый в белое, Хань Цзыци стоял на коленях у тела покойного, держа в руках кувшин с горячей водой, а специальный человек из мечети совершал омовение, удаляя нефритовую крошку, пыль и следы пота, чтобы усопший чистым пошел на встречу с Аллахом. У Лян Ицина не было ни братьев, ни сыновей, а дочери, несмотря на свою бесконечную любовь к отцу, не могли сами омыть его тело. Хань Цзыци оказался единственным близким человеком, относившимся к своему учителю как к отцу. У Хань Цзыци сердце обливалось кровью, когда он смотрел на худое, изможденное тело мастера! Перед его глазами пронеслись, день за днем, три прошедших года. Разве мог он подумать, что так рано простится с учителем? Он так и не закончил своего обучения, и заветное желание учителя не сбылось! Мастер оставил его, ушел! За свою жизнь учитель отшлифовал бесчисленное количество прекрасных изделий из нефрита и в конце концов остался ни с чем: он уходил обнаженным, завернутым в белое полотно размером в тридцать шесть чи – это все, что мусульманин забирал с собой на тот свет!

Лян Ицин лежал на носилках, белый саван покрывал его тело, моросящий дождь смывал слезы родных. Ахун и группа мусульман стояли лицом на запад возле покойного и молились за него. Похороны были торжественными и величественными в своей простоте.

Восемь носильщиков подняли тобут с Лян Ицином и вынесли со двора. Когда мусульманин умирает, единоверцы приходят его проводить, и для этого не нужно нанимать специальных людей. Даже если это нищий, умерший на дороге от голода, мусульманин обнаружит на его теле следы обрезания и вздохнет с жалостью: «Ах, это наш, хуэец!» – и возьмет на себя обязанность его похоронить. Согласно канону, умершего несут четыре человека, по одному с каждого угла носилок, и меняются с другой четверкой носильщиков каждые десять бу[93]. Однако у мусульман, долго проживших в Пекине, есть свои обычаи. Чтобы подчеркнуть высокий статус умершего и придать похоронам особую торжественность, число носильщиков может быть увеличено, и оно варьируется от восьми до сорока восьми. При жизни Лян Ицин не был ни богатым, ни знаменитым, и его похороны ничем особенным не отличались.

Траурная процессия двигалась быстро. Скромные и быстрые похороны – одна из исламских добродетелей: у мусульман похороны – самые простые среди похоронных обрядов всех народностей и религий в мире. Здесь нет ни изящных гробов, ни роскошных саванов, нет ни пестрых бумажных паланкинов, ни бумажных фигурок людей и лошадей[94], нет знамен, шелка, зонтов, почетного караула с опахалами, нет оркестра с трубами и барабанами, нет ритуального разбрасывания и сожжения денег… Преданные всем сердцем Аллаху, мусульмане чтят искреннюю веру, и для этого им не нужно никакой внешней мишуры.

Со слезами на глазах Хань Цзыци держал тобут с телом учителя, шагая словно по острию меча. «Ах, учитель, у вас нет сына, и я, подмастерье, выполняю сыновний долг вместо сестры-наставницы!» Под ногами слякоть, его шатает на ветру, от горя кружится голова и рябит в глазах так, что не различить дорогу. Но он шел вместе с мастером по направлению к родовому кладбищу. «Мастер! Вы не скучаете по дому? Не грустите при мысли о “Цичжэньчжай”? Не беспокоитесь о матушке-наставнице и дочерях, которые не могут вас проводить, потому что они женщины? Мастер, отчего вы так поспешно ушли? Еще шаг, еще мгновение, и мы расстанемся навек!» Промокшее от осеннего дождя кладбище, ряды старых и свежих могил. Сегодня их ряды пополнит еще одна, и последний потомок династии нефритовых мастеров Лян будет спать здесь вечным сном.

Погребение приближалось к завершению. Во многих странах и регионах, где исповедуют ислам, способы погребения разнятся из-за географических и климатических различий. В одних регионах останки слегка присыпают песком, чтобы они исчезли естественным путем. В других, закопав тело усопшего в землю, на могилу кладут каменную плиту. Китайские мусульмане всегда захоранивали своих усопших в пещерах или в земле и до сих пор сохраняют этот способ погребения. Господь создал Адама – основателя рода человеческого – из глины, и его потомки как пришли из земли, так в нее и возвращаются…

Могила вырыта. Это глубокая прямоугольная яма, вдоль западной стенки которой, у самого дна, выкапывают ляхд – полукруглую длинную нишу, в которую и помещают умершего. Там он обретает вечный покой. Мусульмане не используют гробы и закрывают ляхд бамбуком и необожженным кирпичом. Возможно, из-за нехватки бамбука пекинские мусульмане запечатывают ляхд каменной плитой. Ляхд снизу ровный, а сверху полукруглый, как сводчатая арка. Хань Цзыци смотрел на место, где мастер будет спать вечным сном, и слезы, струящиеся по его лицу, смешивались с дождевой водой и орошали темно-коричневую землю. Учитель высокого роста – поместится ли его тело в ляхд? Всю жизнь он просидел, согнувшись за «водяным столом»; может, хоть после смерти он расслабит поясницу – ровная ли в ляхде земля? По обычаю, перед захоронением покойного его родственники спускаются в могилу, чтобы осмотреть ее. Среди участников похоронной процессии не было родственников мастера – но разве его ученик не самый близкий к нему человек? Ученик – как сын! Хань Цзыци спрыгнул в могилу, лег в темный и влажный ляхд и собственным телом измерил новое жилье мастера, отрезанное от мира людей, погладив ладонями каждый клочок земли и удостоверившись, что мастеру здесь будет удобно.

Полностью убедившись, что могила сделана как надо, Хань Цзыци встал и протянул руки, чтобы принять тело мастера. Деревенские старейшины и похоронные досты сняли Лян Ицина с тобута и не спеша опустили в могилу, а Хань Цзыци, обеими руками поддерживая тело учителя, заботливо поместил его в ляхд и положил под шею завернутые в белую ткань благовония. В последний раз он с любовью посмотрел на мастера: тот будто безмятежно спал. Слезы затуманили глаза Хань Цзыци: настало время прощаться. Он наощупь сложил кирпичи и запечатал нишу каменной плитой…

Могилу забросали землей, засыпав вместе с глубокой ямой и ляхд. Так на кладбище у семьи Лян появилось свежее захоронение…

Затем стали читать молитву – последнее прощание с душой умершего, последнее утешение для родных покойного. Молитва звучала вместе с надрывным осенним ветром, вместе с шумом осеннего дождя, плывя во мраке между небом и землей.

Хань Цзыци долго стоял на коленях перед могилой, ударяя по влажной земле грубыми и тонкими руками, три года проработавшими за «водяным столом»…

Дома, окончив молитву за усопшего, Биэр раздала садака[95] ахуну, старейшинам и всем мусульманам, помогавшим на похоронах. Когда они поели, траурный долг дочери был полностью выполнен. Пророк говорил: «Когда человек умирает, его деяния останавливаются, за исключением трех: действующей милостыни, используемого знания и когда праведные дети молятся за него». У Лян Ицина была тяжелая жизнь, он не оставил семье денег, а Биэр была дочерью, и он не мог передать ей ремесло. Действующей милостыни и используемого знания у нее не было. Все, что могла сделать Биэр, – это строго соблюдать пост и молиться пять раз в день за отца, обращаясь к милосердному и всепрощающему Аллаху.

Близились сумерки. Дождь прекратился, облака разошлись, открыв полную тусклую луну. Несправедливое небо: проводив Лян Ицина холодным ветром и злым дождем по ухабистой дороге, только теперь оно согласилось явить миру чистое сияние!

Пу Шоучан, владелец магазина «Хуэйюаньчжай», одетый в новое праздничное одеяние, в шляпе и с кульком юэбинов в руках, пришел в «Цичжэньчжай» и, войдя в дверь, радостно крикнул:

– Мастер Лян! Я пришел поздравить вас с Праздником середины осени!

Открывший дверь Хань Цзыци со слезами на глазах ответил ему:

– Хозяин Пу, вы опоздали! Мой учитель… его больше нет в живых!

Пу Шоучан был ошеломлен:

– Ой-ой! Когда это? Почему я ничего не слышал? Цзыци, во имя нашей с мастером Ляном дружбы нужно было мне об этом сказать!

Вдова Лян Ицина, Байши, плача, приветствовала его:

– Хозяин Пу, мы люди другой религии, не стали вас беспокоить… Да и кто мог такое предвидеть… – тут ее стали душить слезы; она посмотрела снизу вверх на Пу Шоучана, словно видя в нем благодетеля, и прошептала: – Оставил нас… вдову с сиротами…

Едва она заплакала, как вслед за ней Юйэр, держа мать за руку, вскрикнула со слезами:

– Папа… папа…

Биэр холодно взглянула на Пу Шоучана:

– Мой отец умер из-за вас, из-за корабля-сокровищницы!

– Корабль-сокровищница… – Пу Шоучан вынул платок и стал утирать слезы. – Я, набравшись храбрости, добыл для него эту работу! Ведь одна эта вещь стоит десяти, ста его обычных работ! Разве нет? – он вытащил пакет с юэбинами. – Чтобы отпраздновать завершение работы над кораблем-сокровищницей, я специально купил халяльные юэбины!

– Хозяин Пу, мы понимаем ваши намерения! Но Ицин… он подвел вас. Этот корабль… он разбит! – слезы лились рекой по лицу Байши: ей было стыдно за покойного мужа.

– Разбит? – удивился Пу Шоучан. – Как он мог разбиться? Это… это просто невозможно!

Он поспешно вошел в мастерскую. Увидев остановившийся «водяной стол», темно-красные кровавые пятна, еще оставшиеся на полу, и забрызганный кровью корабль, Пу Шоучан вдруг упал на колени и трясущимися руками стал гладить его, заливаясь слезами:

– Как жаль! Превосходный нефритовый мастер, весь труд пошел прахом, умер, как жаль! – он положил корабль-сокровищницу и низко склонился, захлебываясь от слез. – Ицин, брат… сколько лет мы были друзьями, прощай! Хоть ты и не смог сделать работу без изъяна, я все равно поклонюсь тебе!

Его поклон отличался от исламского, но этот жест горя не мог не тронуть Байши, и она обратилась к Пу Шоучану:

– Хозяин Пу, мы благодарим вас от лица умершего!

Тот медленно встал, вытер слезы и сказал:

– Госпожа Лян! Умерший не воскреснет, треснувший нефрит не восстановить, разбился так разбился! Что я могу сказать?

Бесконечно тронутая, Байши пригласила Пу Шоучана сесть в гостиной и велела Биэр заварить чай. Пу Шоучан выпил чашку чая, вздохнул и медленно проговорил:

– Госпожа Лян, мастер Лян скончался, ваш дом пришел в такое состояние, что у меня рука не поднимается! Я думаю, что следовало бы помочь вам, насколько возможно! Но, как говорится, рад бы, да не могу – у меня свои трудности…

– Конечно! – сказала Байши. – У вас такая большая фирма, от большого дерева и большая тень, на все нужны деньги! Хозяин Пу, одной вашей фразы достаточно, вы не обязаны…

– Мир стал так тесен, что в нем не осталось благородных людей! – вздыхал Пу Шоучан. – По-моему, прошлые дела следовало бы начисто отмести и не говорить ни о каком задатке, ни об условиях договора… Но ведь так не получится! Если я вам не предъявлю претензий, то другой человек предъявит их мне! Я подписал договор с мастером Ляном, как и с господином Хантом. Истек трехлетний срок, заказчик запросит у меня товар, а я не смогу его предоставить и должен буду возместить деньги. И… как же мне быть?

Лицо Байши мгновенно побледнело:

– Хозяин Пу, вы имеете в виду, что мы…

– Мне очень неудобно говорить об этом, но мы с мастером Ляном не рассчитались! В договоре ясно сказано: «полировать в соответствии с рисунком, срок три года, полная стоимость две тысячи и предоплата тридцать процентов». Если какая-то из сторон нарушает договор, то возмещает убытки контрагенту, – он вынул из кармана договор. – Я прошу прощения за непочтительность, но договор считается нарушенным мастером Ляном. В соответствии с условиями, под которыми мы оба подписались, он должен вернуть задаток, а если подсчитать общую сумму за три года, учитывая проценты, то всего выходит тысяча восемьсот серебром!

Услышав это, Байши раскрыла рот и вытаращила глаза от изумления.

Пу Шоучан посмотрел на нее и сказал:

– Это не считая испорченного куска нефрита! В конце концов, он дорого мне обошелся! Госпожа Лян, в торговом деле есть поговорка «Дружба дружбой, а служба службой». Человек умер, а долг умереть не может! В противном случае, боюсь, и душа усопшего будет неспокойна. Если бы долг не был столь большим, я бы постыдился о нем говорить!

Пу Шоучан держал договор в руке, ожидая ответа Байши. Взимание долга и было настоящей целью его визита. Он давно узнал и о повреждении корабля, и о скоропостижной смерти Лян Ицина. И что? Неужели ему было все равно? С самого начала он разыгрывал этот спектакль ради собственной выгоды?

Из глаз Байши хлынули слезы, и она стала жалостно умолять Пу Шоучана:

– Господин Пу! Вы знаете, покойный не оставил нам состояния, те шестьсот серебряных монет давно потрачены на жизнь… где мне собрать для вас тысячу восемьсот? Пожалейте нас, бедных, вдову с сиротами! Я умоляю вас!

Биэр не выдержала и, вытирая слезы, сказала:

– Мама! Не надо просить пощады и унижаться! Долги отца погашает сын. Сколько нужно вернуть, мы вернем, пусть даже последнюю рубашку придется продать, потерять дом. Пусть даже будем голодать, но не унизимся!

– О, а ваша старшая дочь действительно прямой человек! – сказал Пу Шоучан с улыбкой. – Но я, Пу Шоучан, никогда не был жестоким. Мы все из нефритового дела – как я могу вышвыривать вас из дома, лишать всего? Госпожа Лян, давайте так: раз вы не можете сразу собрать деньги, я не буду ставить вас в затруднительное положение. Поэтому отдайте вещи в счет погашения долга. Я видел, что в мастерской есть другие работы – неважно, законченные или незаконченные, есть и необработанное сырье, и два «водяных стола». Сложите их в кучу, да и все – неважно, достаточно этого или нет, будем считать, что мы в расчете!

Хань Цзыци стоял в раздумьях, ничего не говоря. Пу Шоучан был безжалостен! Он хочет дочиста разграбить «Цичжэньчжай», унести и товары, и сырье, на которых заработает больше тысячи восемьсот!

Биэр прикусила губу и сказала:

– Так и сделаем! Но нельзя забирать «водяной стол», это наследие дома Лян, рабочий инструмент, за которым должен работать мой брат, – она посмотрела на Хань Цзыци.

Тот молчал, опустив голову.

Пу Шоучан сказал:

– Госпожа Лян, если вам будет угодно, мы можем пересчитать…

Байши стала его упрашивать:

– Хозяин Пу, не обращайте внимания на дочь, если оставите нам хотя бы жилье, я буду очень признательна! Забирайте все, что пригодно. Его все равно больше нет, и при виде этого стола я…

– Забирайте, забирайте! – сердито сказала Биэр. – Брат Ци, не будет стола, пойдем торговать чаем с лотка!

У Хань Цзыци не было слов.

Поняв, что вопрос решен, Пу Шоучан поднялся и уточнил, что завтра пришлет за вещами телегу. Перед уходом он зашел в мастерскую, аккуратно свернул картину «Плавание Чжэн Хэ» и, взяв обеими руками сломанный корабль-сокровищницу, сказал:

– К чему вам теперь эта сломанная вещь? Я заберу ее на память: буду смотреть и вспоминать Лян Ицина! – он вынул платок и стал утирать слезы.

Биэр не могла больше выносить лицемерное поведение гостя. Она принесла из комнаты кулек с юэбинами и сказала:

– Брат Ци, и это ему верни!

Хань Цзыци молча взял мешок с юэбинами и пошел провожать Пу Шоучана.

Чувствуя, что ситуация сложилась неудобная, Пу Шоучан с улыбкой сказал Хань Цзыци, когда они вышли за дверь:

– Твоя сестрица станет хозяйкой, на которой никто не осмелится жениться!

– Биэр еще молодая и несмышленая, пожалуйста, простите ее! – ответил Хань Цзыци, опустив голову и следуя за гостем. – Хозяин Пу, я хочу кое-что сказать, но не знаю, надо ли.

– А? Что ты хочешь? – Пу Шоучан остановился и настороженно посмотрел на юношу. Он беспокоился, что Хань Цзыци скажет что-то нестерпимое, и тогда он не сможет оставаться таким вежливым, каким был с девушкой!

– Сначала вы разрешите мне, – Хань Цзыци посмотрел в злые глаза Пу Шоучана. – Я скажу, только если вы разрешите. Хотя это дело никак не помешает ни вам, ни моему покойному учителю…

– Что-то хорошее? Разрешаю, конечно, – Пу Шоучан с подозрением посмотрел на юношу. – Если хочешь что-то сказать, поторопись!

– Я хочу… – Хань Цзыци чуть подумал и решительно произнес: – Я хочу попросить вас дать мне путь к спасению и позволить мне последовать в «Хуэйюаньчжай» вслед за «водяным столом»!

– Что?! – Пу Шоучан не ожидал, что способный ученик Лян Ицина поспешит переметнуться к новому хозяину, когда «Цичжэньчжай» находится на грани банкротства. И переметнуться не к кому-то, а именно к нему – тому, кто поставил «Цичжэньчжай» в безвыходное положение! Этого он никак не мог понять! В его глазах Хань Цзыци был бездомным псом, которому некуда податься, а фирма «Хуэйюаньчжай» – преуспевающим местом, источником богатства. Зачем там Хань Цзыци? Зачем принимать к себе того, кого кроме как мелким подмастерьем и не назвать? «Хуэйюаньчжай» занимается только торговлей, у них нет мастерской, и «водяные столы» он собирается продать! Пу Шоучан прекрасно знал, что отныне будет врагом семьи Лян. Хотя у Лян Ицина нет сыновей, но его красивые дочери рано или поздно выйдут замуж, родят детей. Судя по манерам старшей дочери, ее ненависть пройдет сквозь поколения! Проницательный Пу Шоучан не хотел умножать эту ненависть, не хотел, чтобы люди говорили, что он из разграбленной семьи еще и ученика увел. Его сердце – щелк! – заперлось на замок, и он решил держаться от Хань Цзыци подальше.

В мире есть множество замков и множество ключей. Для каждого замка можно подобрать свой ключ. Кто бы мог подумать, что Хань Цзыци возьмет самый неприглядный, втиснет его в замок расчетливого сердца Пу Шоучана и отопрет его?

– Господин Пу! Я знаю, что у вас большая душа, щедрый характер, быстрый и широкий ум, – иначе как бы вы владели таким богатством? Великий человек может быть снисходительным и нуждаться в работниках. Как было в пьесе: Лю Бан[96] по гражданским делам обращался к своему советнику Чжан Ляну, а по военным – к своему военачальнику Хань Синю и легко взял Поднебесную. Его противник Сян Юй, правитель Западного Чу, был силен в военном искусстве, но своего советника Фань Цзэна он отстранил и в итоге попал в засаду: его окружили враги, он потерпел поражение у реки Уцзян, и его наложница покончила с собой. Господин Пу, я знаю, что вы целеустремленный человек, не как мой учитель, мастерство которого пропадало напрасно, который не думал об успехе и ничего не достиг. Я проводил его в последний путь – считайте, что исполнил сыновий долг, и дальше должен идти сам. Если вы меня примете, то позаботитесь об ученике покойного, и в этом нет никакого вреда для моего учителя. Ваши соседи, коллеги и покупатели увидят в вас преданного друга!

Пу Шоучан долго размышлял: паренек семи пядей во лбу, приводит примеры из древности, говоря о настоящем, и в чем-то прав! У Лян Ицина был такой способный ученик, а он прятал его в мастерской, не использовал его возможности, как жаль! Если и впрямь пустить его в «Хуэйюаньчжай», то кто знает…

– Господин Пу! – продолжал Хань Цзыци. – Я человек в беде, у меня в Пекине никого нет. После смерти учителя мне не у кого искать защиты, негде найти средства к существованию! Вы – старший в профессии, и только поэтому я набрался храбрости говорить с вами. Умоляю, сделайте одолжение, подарите мне кусок хлеба! Как говорят, добро вернется сторицей. Я никогда не забуду добра, что вы для меня сделали! Признаюсь, что я хорошо научился ремеслу у мастера Ляна, и если бы мне дали делать этот корабль, то, пожалуй, все могло бы обернуться иначе. Хозяин Пу, дайте мне три года, и я уверяю, что смогу в срок сделать для вас корабль-сокровищницу в точности по картине. Так вы сохраните лицо перед иностранцем, и «Хуэйюаньчжай» не потерпит убытков. Неважно, за сколько вы его продадите, я не посмею спрашивать и не возьму ни гроша – и все это я сделаю в знак уважения к вам и в благодарность за ваш приют и милость!