Мусульманские похороны

Почтенный господин из дома «Боячжай» говорил, что эта история считается легендой, ее нельзя проверить, да и от той вещи уже не осталось и следа. Однако на некоторых изделиях, переданных Лу Цзыганом своим потомкам, часто выгравированы не привлекающие внимание иероглифы «Цзыган», что и заставляет людей задумываться о правдивости истории-легенды, передающейся из уст в уста…

Эта мысль укрепила решимость Хань Цзыци, и он, не колеблясь, нанес решающий штрих на корпус корабля-сокровищницы, награвировав в нижней его части ровную надпись: «Изготовлено Лян Ицином и Хань Цзыци».

Именно эти иероглифы привели китаеведа Саймона Ханта к Хань Цзыци, а Пу Шоучан со своими семью пядями во лбу находился в полном неведении! Ни Хань Цзыци, ни Саймон Хант не хотели раскрывать Пу Шоучану тайну имен: у обоих на уме были свои планы!

Саймон Хант выпил чай, сказал что-то несущественное Пу Шоучану и Хань Цзыци, встал, чтобы попрощаться, но перед уходом, казалось, о чем-то вспомнил, улыбнулся и обратился к хозяину магазина:

– Господин Пу! Я сочту за честь снова увидеть вашего талантливого ученика. Надеюсь, вы не будете против, если я приглашу его сегодня на обед в свое скромное жилище?

Пу Шоучану, конечно, было неудобно отказать и оставалось только согласиться:

– Благодарю господина Ханта от лица ученика! – и тут же он приказал Хань Цзыци: – Иди пораньше и пораньше возвращайся. Все деловые вопросы с господином Хантом мы уже решили, поэтому просто иди развейся, и все.

Напутствие предназначалось для того, чтобы Хань Цзыци не сболтнул лишнего, и, конечно, ученик все прекрасно понял.

Вслед за Саймоном Хантом он отправился в гостиницу «Шесть держав», расположенную на улице Тайцзичан.

В комнате Саймона Ханта почти не чувствовалось «иностранного» духа: она больше напоминала китайскую антикварную лавку. Место, свободное от мебели из твердой древесины, было заставлено шкафами с фарфором, медной посудой, тушечницами, но больше всего было изделий из нефрита… Созданный Хань Цзыци корабль-сокровищница стоял на столе в стеклянном футляре.

Хань Цзыци сел и стал рассматривать содержимое шкафов, но вскоре не удержался и выпалил:

– Господин Хант, вы и впрямь знаток Китая, собрали столько китайских вещей!

Саймон Хант встал позади него и скромно сказал:

– Что вы, помилуйте! Я просто люблю китайское искусство, а знатоком меня нельзя назвать. Как у вас говорят: я всего лишь «размахиваю топором у ворот Лу Баня»[101]! Сегодня я пригласил вас, господин Хань, чтобы посоветоваться! – он подошел к столу и указал на корабль в стеклянной шкатулке. – Этот шедевр – сокровище в моей коллекции современного нефрита. Вы, господин, оригинально использовали метод, соединяющий круглую скульптуру, ажурную резьбу и горельеф, и смогли передать настроение «Плавания Чжэн Хэ». Вы преодолели ограничения резьбы по нефриту, переняв достоинства живописи, резьбы по дереву, кирпичу и камню. Ваш корабль – квинтэссенция китайского искусства, в нем полностью проявились стиль и мягкость техники резьбы по нефриту времен Цяньлуна. Такую искусность нечасто встретишь у современных мастеров. На мой взгляд, эта работа вполне стоит моих пятидесяти тысяч юаней и вашей четырехлетней энергии.

Хань Цзыци очень удивился: он не думал, что Пу Шоучан два срока изготовления представит как один и на пустом месте заработает кучу денег. Не ожидал он и того, что Саймон Хант даст такую высокую оценку кораблю-сокровищнице. Этот человек – действительно настоящий профессионал; он смог облечь в слова то, что Лян Ицин и Хань Цзыци в душе понимали, но не моги выразить. Хань Цзыци расстроился за Лян Ицина, и у него сорвалось с языка:

– Как жаль, что ваших слов не услышит учитель!

– Что? Разве ваш учитель не Пу Шоучан? – в изумлении спросил Саймон Хант.

– Нет, вы ошиблись, Пу Шоучан всего лишь мой хозяин, а мой учитель – Лян Ицин!

– А, он и есть ваш соавтор?

– Не соавтор, он лично научил меня ремеслу!

– Вот оно как, оказывается! Как жаль, что я не встретился с Лян Ицином при жизни, но и знакомство с вами честь для меня! Позвольте спросить: сколько учеников было у вашего наставника?

– Я один. Раньше семья Лян никогда не принимала учеников из других семей.

– Превосходно! Я уверен, что наше дальнейшее сотрудничество будет восхитительным!

– Сотрудничество с вами? – Хань Цзыци не понял смысл фразы.

Саймон Хант закивал, но не стал объяснять, а взял из шкафа шкатулку, открыл крышку и осторожно достал маленькую нефритовую вещицу:

– Прошу вас, Хань Цзыци, взгляните на эту вещь.

Тот взял предмет обеими руками и внимательно его рассмотрел. Это был нефрит подковообразной формы. Вещь эта была непонятной: ни круглая, ни квадратная, неравномерной толщины, выполненная простой резьбой, поверхность как будто неотполированная. Обученный тонкому мастерству Хань Цзыци не оценил ее. Почему этот странный Саймон Хант включил ее в свою коллекцию? Улыбнувшись, юноша отдал вещь обратно:

– Что за мастер это сделал?

– Вы меня спрашиваете? – загадочно улыбался Саймон Хант. – Пожалуйста, не нужно меня экзаменовать, я не могу ответить! Этот человек не выгравировал своего имени, как вы, да и умер более трех тысяч лет назад…

Хань Цзыци опешил:

– Более трех тысяч лет?

Саймон Хант сдержал улыбку:

– А вы не догадались?

– Нет, – признался Хань Цзыци. – Если бы вы не сказали, я бы подумал, что работа выполнена слишком грубо! Откуда вы знаете, что этой вещи более трех тысяч лет?

– По четырем признакам: качество нефрита, форма изделия, декоративный орнамент и техника исполнения, – сказал Саймон Хант. – Насколько мне известно, в Китае в эпоху неолита, то есть более десяти тысяч лет назад, уже было оружие, инструменты и украшения из нефрита. Конечно, в то время техника работы была очень грубой. Ко временам Шан[102] и Чжоу[103], помимо нефритовых ножей, топориков, черпаков, обрядовых топоров, секир, клевцов, скипетров, дисков, колец, заколок для волос, полудисков, появились и простые фигуры – рыбы, птицы, черепахи, маски животных, амулеты и другие изделия из нефрита, и они были выполнены более искусно, чем раньше. Если говорить об этом изделии, то это самый ранний орнамент с чудовищем Куй[104] на нефрите, что мне доводилось видеть. В этой работе много прямых и грубых линий, мало изгибов и штрихов, много внутренней резьбы и мало внешней, но в ней уже использован двойной контур. В головной части орнамента расположено сужающееся отверстие, которое называют «глазом в форме лошадиного копыта». Все это особенности нефритовых изделий эпохи Шан.

– Для чего эта вещь предназначена? – Хань Цзыци в полном изумлении смотрел на вещицу, размер которой был меньше ладони. Он не думал, что Саймон Хант знает так много интересного.

– Для украшения! – Хант взял вещь и поместил ее под своим ухом. – Сначала эта фигурка была серьгой. Вот такой большой серьгой! Вероятно, древние люди тоже решили, что она слишком тяжелая, и при династиях Цинь и Хань[105] сделали ее поясным украшением. Только мой нефрит – это по-прежнему серьга, и потому несомненно принадлежит эпохе Шан.

Хань Цзыци ошеломленно посмотрел на маленькое нефритовое украшение. Значит, его носили на поясе. Он снова увидел длинную реку, что текла через его сердце. Четыре года он пытался найти ее источник! Он с благоговением протянул руку и положил на ладонь грубую, но такую древнюю вещь. Волны бесконечной реки ударялись о его сердце. Он гадал, как с помощью примитивных инструментов предкам удалось пробить русло этой реки, текущей с незапамятных времен…

– Господин Хант, вы можете мне сказать, кто основатель рода нефритовых мастеров? – задал он вопрос, не дававший ему покоя последние четыре года. Мастер Лян Ицин не смог на него ответить, а старый господин из дома «Боячжай», к сожалению, умер до того, как Хань Цзыци мог спросить его об этом.

– Самый древний предок? – вздохнул Саймон Хант. – Трудно сказать. История Китая слишком длинна, и слишком мало людей, которые оставили в ней свои имена, особенно среди камнерезов! После эпохи Мин еще можно их найти – Лу Цзыган, Лю Шэнь, Хэ Сы, Ли Вэньфу. До династии Мин самым известным, похоже, был Цю Чуцзи, но это уже эпохи Цзинь и Юань. Если проследить до более раннего времени, можно найти кое-какую зацепку. Согласно записям в китайских исторических источниках, Цинь Шихуан-ди после получения очень дорогого нефритового диска Хэ приказал своему главному помощнику Ли Сы написать в стиле чжуаньшу[106] слова «По мандату небес, пусть император живет долго и счастливо», а затем велел мастеру Сунь Шоу вырезать их на диске, чтобы получилась императорская печать. И еще при дворе императора Шихуан-ди жил художник по имени Ле И. Он был силен в камнерезном искусстве и однажды сделал для Шихуан-ди двух тигров из белого нефрита, выгравировав даже мех, – они были как живые. Этот Ле И и Сунь Шоу и есть самые древние мастера по нефриту, о которых я знаю. Однако ясно, что они не родоначальники. Если и был один основоположник, то он жил на несколько тысяч лет раньше них, и жаль, что имени его не осталось!

Вот и Саймон Хант не знает ответа на вопрос Хань Цзыци. Однако ему и этих сведений было достаточно, чтобы искренне поразиться:

– Господин Хант, у вас такие глубокие познания! – он хотел сказать: «Вы иностранный Нефритовый Демон», но побоялся, что Хант неправильно поймет слово «демон».

– Нет, я всего лишь нахватался верхов, – пожал плечами Саймон Хант и спросил: – Господин Хань, разве ваш учитель не рассказывал вам об истории нефритового искусства?

Хань Цзыци покраснел не из-за того, что Саймон Хант невольно причинил боль ему и его учителю, а из-за собственного невежества. Как китайский мастер по нефриту, он разбирался в китайских нефритовых изделиях хуже иностранца – это было огромным позором!

Саймон Хант понял, что чувствует юноша, и без тени насмешки со вздохом сказал:

– Тот, кто творит историю, должен понимать ее! Господин Хань, пожалуйста, простите меня за неуважительное высказывание: стоимость любой вещи из моей коллекции превосходит ваш корабль-сокровищница, потому что они представляют историю, а сама по себе история и есть бесценное сокровище!

Сделанный Хань Цзыци корабль-сокровищница, недавно вознесенный Саймоном Хантом до небес, теперь был низвергнут. Но Хань Цзыци, барахтавшийся в волнах длинной реки, вовсе не чувствовал себя оскорбленным, а лишь ощущал, что знает слишком мало. Так хочется выпрыгнуть за рамки простого ремесла и оседлать этот грандиозный, стремительный поток! Он молча бродил перед шкафами с белым нефритом, и в его глазах искрился голодный блеск искреннего интереса и жажды знаний.

Саймон Хант следовал за ним и охотно исполнял роль проводника в этом «плавании»:

– …Контуры эпохи Шан – это важнейшее достижение в технике обработки нефрита. В эпоху Чжоу стало больше кривых линий, техника резьбы совершенствовалась, по степени своей утонченности превзойдя произведения прошлого. Ко времени Чуньцю[107] и Чжаньго[108] для обработки нефрита начинают использовать песок, происходит развитие инструментов, устанавливаются стандарты, упорядочивается все – от нанесения линий орнамента и до полировки. Жаль, что у меня здесь нет памятников той эпохи. Вот это вещь эпохи Хань, крупный образец резьбы по нефриту, полировка несколько грубовата. А вот эта маленькая вещица очень тонко сделана! Посмотрите на эту нефритовую пряжку: какая живая, искусная техника, какой лаконичный и сильный способ гравировки – это и есть знаменитая ханьская техника «восьми ножей»[109]. Рядом – вещь эпохи Тан, с цветочными мотивами чаньчжи[110], это явное влияние буддизма, – типичный стиль Тан. Вещей периода Сун и Юань у меня здесь, к сожалению, нет. Тогда делали много мелких вещей и мало крупных, и все они редчайшие образцы в великом море нефрита. Вот тонкая резьба времен минского императора Ваньли. Смотрите, на дне чайника два иероглифа – «цзы» и «ган», несомненно, это работа великого мастера Лу Цзыгана. В его времена мастеров было как облаков на небе, поэтому было создано множество шедевров. Но у вещей той эпохи есть один недостаток: на финальной стадии шлифования часто гнались за точностью формы, а не за изяществом, и поэтому не могли достичь совершенства. В эпоху Цин искусство обработки нефрита достигло новых высот: появились техники работы с цветовым переходом и ажурная резьба, множество методов изготовления барельефов. Ваш корабль-сокровищница идеально воплощает именно этот стиль. Ни одна из цинских вещей, что у меня имеются, не идет с ней ни в какое сравнение. Я рассматриваю ваш корабль-сокровищницу как эталон преемственности стиля маньчжурской эпохи. В Пекине я еще не встречал вещи такого уровня, как эта!

Хань Цзыци словно вышел из густого тумана, увидел впереди свет и стал непрерывно вздыхать:

– Стыдно, стыдно! Стоя перед древними произведениями предков, я чувствую, будто сам только начал учиться! Господин Хант, где вы получили такие глубокие знания?

– В Китае! – скромно ответил Саймон Хант. – Китайские культурные реликвии, китайские художники, китайские торговцы, китайские ученые – все мои учителя! Вы, господин Хань, наверняка знаете, что в Пекине жил Нефритовый Демон?

– Вы имеете в виду почтенного учителя из особняка «Боячжай»? – Хань Цзыци охватила бесконечная тоска. Оказывается, Саймон Хант тоже преклоняется перед Нефритовым Демоном. – Он был вашим учителем?

– Да, – с глубоким уважением сказал Хант. – Когда почтенный учитель был жив, я несколько раз посещал его. Его знания, его беседы, его коллекция – все подобно океану. Перед ним я – песчинка! К сожалению, почтенный господин слишком дорожил своим достоянием, и многие вещи не соглашался показывать гостям, не говоря уже о том, чтобы продать! Только после его смерти я смог купить несколько вещей из его коллекции – вы их только что видели. За это я должен благодарить другого своего учителя…

– Кто он? – Хан Цзыци не терпелось узнать, кто был вторым «Нефритовым Демоном».

– Пу Шоучан! – слегка улыбнулся Саймон Хант. – Ваш хозяин.

– Он? – Хань Цзыци подозрительно посмотрел на Саймона Ханта. – Но он никогда не учился обработке нефрита!

– Есть старая китайская поговорка: «Во время долгой болезни узнаешь о медицине больше врача». Господин Пу Шоучан видел много, а это – лучшее обучение. Держа в руке изделие из нефрита, он может определить его подлинность, эпоху и оценить изделие без помощи какого-либо инструмента, просто посмотрев на вещь невооруженным глазом и коснувшись ее рукой. Он оценивает нефрит, рассматривая несколько параметров, – форму, орнамент, технику исполнения, цвет и качество обработки, – и может точно датировать изделие по характерным для того или иного периода особенностям. Есть тонкости, которые часто упускают из виду, а он никогда их не пропустит. Например, у орнамента с фигурами извивающегося безрогого дракона времен Сражающихся царств есть важные черты эпохи, например, едва различимая вырезанная линия над двойным контуром, и если смотреть невнимательно, то можно не заметить ее. Боюсь, что по остроте зрения господин Пу может превзойти старого камнереза, много лет проработавшего с нефритом!

– О… неудивительно! – вздохнул Хань Цзыци. – Однако в магазине «Хуэйюаньчжай» я редко слышу разговоры на подобные темы и редко вижу старинные вещи в шкафах!

Саймон Хант улыбнулся:

– Он хороший торговец, и самое важное направление торговли для Пу Шоучана – не розница! Например, это шанское поясное украшение, – он повернулся и пошел к шкафу, чтобы снова вытащить ту вещь подковообразной формы. – Я купил его дома у Пу Шоучана, а он купил его по очень низкой цене у наследников дома «Боячжай». Тогда было всего три таких вещи…

– Три? Вы купили их все?

– К сожалению, нет. Тогда на них пошли посмотреть несколько моих друзей из США, Франции и Италии. Хозяин Пу убедил нас, что это, несомненно, изделия эпохи Шан, и мы с товарищами полностью согласились с его выводами. Цена была по пятьдесят тысяч за каждую вещь. Три бы стоили уже сто пятьдесят тысяч…

– Сто пятьдесят тысяч? – воскликнул Хань Цзыци.

Саймон Хант спокойно сказал:

– Тогда было несколько желающих купить у хозяина Пу эти вещи, и никто не предполагал, что он захочет продать только одну из них…

– А что с двумя другими? Он оставил себе?

– Нет, уничтожил! Он схватил два изделия и – бах! – швырнул на пол, и они разлетелись на кусочки!

– Ой! – сердце Хань Цзыци, казалось, выпрыгнуло из груди. – Почему?

– Ради денег! – Саймон Хант глубоко вздохнул. – Он уничтожил две вещи, а оставшаяся стала настоящим сокровищем. Цена мгновенно подскочила, и в итоге я купил ее за пятьсот тысяч!

Хань Цзыци от удивления раскрыл рот и долго молчал. У него перед глазами всплыло лицо Пу Шоучана – пугающее, ненавистное, но вызывающее уважение.

Саймон Хант спокойно наблюдал за Хань Цзыци, ожидая его реакции. Он знал, что деньги – сильнейшее искушение, и когда оно движет человеком, тот применяет всю свою изобретательность и способен на отчаянную смелость.

Хань Цзыци остолбенело стоял перед шкафом с редкими драгоценностями и беспокойно сжимал влажные от пота руки.

Саймон Хант подумал, что время пришло. Он смотрел на лицо юноши, и его голубые глаза сияли:

– Мистер Хань! Вы не думали, что те разбитые Пу Шоучаном вещи можно восстановить?

– Восстановить? Как можно восстановить разбитый нефрит? – Хань Цзыци не думал и не верил, что такое возможно.

– Почему нельзя? Вашими руками! – взволнованно указал на него Саймон Хант.

– Моими руками? – ничего не понимая, Хань Цзыци вытянул вспотевшие руки.

– Сделайте новые – точь-в-точь по сохранившемуся образцу! – Саймон Хант наконец открыл цель, с которой пригласил Хань Цзыци в свой дом. – Это будет крайне значимым делом и для вас, и для меня! Господин Хань, я выбрал вас в партнеры не только потому, что вашей необыкновенной техники будет достаточно, чтобы справиться с работой, но и по другой причине: я заметил, что вы с господином Пу Шоучаном вовсе не в одной лодке! Я прав, друг?

В сердце Хань Цзыци, словно на морской поверхности, поднялись необузданные волны – настоящая буря! Перед его взором возникли события прошлого, и ему очень захотелось все высказать, но он сдержался и спокойно сказал:

– Господин Хант, спасибо, что относитесь ко мне как к другу. Прошлому нужно дать уйти! Извините, но вашу просьбу я сейчас выполнить не могу. Подождите два года, мне нужно всего два года! О нашем деле будет известно только небесам, земле, вам и мне, и мы еще встретимся!

Они проговорили три часа – даже о еде забыли. Когда пришел официант и напомнил об обеде, Саймон Хант хлопнул себя по лбу и извиняющимся тоном сказал:

– Прошу прощения, господин Хань, я же пригласил вас на обед… Пожалуйста!

– Спасибо, господин Хант, есть дела поважнее еды! – Хань Цзыци вежливо отклонил приглашение, приняв от Саймона Ханта коробку с кремовыми пирожными, которую отнес Пу Шоучану. Пирожные были не халяльные, и Хань Цзыци не мог их есть.

* * *

Через два года работы на Пу Шоучана Хань Цзыци вдруг заявил своему хозяину, что трехлетний срок изготовления корабля-сокровищницы вышел, изделие давно сдано и ему теперь можно уходить.

Пу Шоучан сильно удивился. Ответ его был угрюмым:

– Что? Уйти? Ты… ты неблагодарная дрянь! Сначала ты поспешил перейти под мое покровительство, забыв о своем долге после смерти Лян Ицина, который был к тебе добр. Я приютил тебя, жалкого оборванца. Вот уж не думал, что ты и со мной так поступишь! Я очень сожалею, что был слеп и не осознавал, какой ты подлец! Говоря по совести, разве эти три года я с тобой дурно обращался? А ты решил, что можешь уйти, когда вздумается? Разве ты не знаешь правила «Хуэйюаньчжай»? Только хозяин может отказаться от подчиненного, а не подчиненный от хозяина!

Хань Цзыци был спокоен. Он посмотрел на Пу Шоучана ясными глазами:

– Учитель, вашу милость я в жизни не забуду! Я полностью рассчитался за деньги, которые ушли на мое пропитание, кораблем-сокровищницей и трехлетней работой. Вначале я обещал вам только сделать корабль-сокровищницу, прося у вас лишь еду, но я не продавался вам в пожизненное рабство! Если хотите, чтобы я остался, то есть два условия: во-первых, принесите корабль-сокровищницу и укажите на мои ошибки, а во-вторых, принесите наш договор, и либо мы его перезаключим, либо продлим – все можно обсудить. И скажите, какое у меня будет ежемесячное жалование!

Пу Шоучан от такого заявления потерял дар речи. Корабль-сокровищница давно был в руках Саймона Ханта, они уже рассчитались, и он не может его вернуть. А договора между хозяином и подмастерьем вообще не было! Ах, как Пу Шоучан, хитроумный и непревзойденный делец, мог допустить такой промах? Увы, три года назад он был полностью ослеплен своей жадностью! Теперь Хань Цзыци, очевидно, будет его шантажировать и потребует зарплату, как окончивший обучение подмастерье. Ох, ну куда это годится? Батрак-подросток, вонючий ремесленник, ни черта не смыслящий в торговых делах!

– Катись отсюда подальше! – закричал в сердцах Пу Шоучан. Этим всплеском был покрыт необъяснимый долг и одновременно – разорвана странная дружба «учителя» и «ученика». – Хань Цзыци, это чересчур! Небеса тебя не простят!

Хань Цзыци вышел из магазина «Хуэйюаньчжай» и зашагал прочь.

Он снова был бездомным, хотя ощущал себя уверенно, словно был очень богат. Он больше не беспризорник, каким был шесть лет назад, и не мелкий подмастерье, каким был три года назад. У него достаточно умений, достаточно храбрости, чтобы идти своим путем. У него не было денег, чтобы нанять рикшу, и он пошел пешком на восток, к улице Люличан, зашел в Яньшоусы, снова свернул на восток и пошел по знакомой улице к месту, которое невозможно было забыть, – туда, где жили его матушка-наставница и сестры, о которых он тосковал все дни и ночи! Хотя он не мог их навещать последние три года, в его сердце они жили всегда. И вот теперь он вернулся…

* * *

Нефритовая мастерская «Цичжэньчжай» к тому времени превратилась в чайный магазин. Не успела Юйэр со стопкой пиал в руках поприветствовать только что вошедшего нетерпеливого гостя, как Хань Цзыци схватил ее за плечи и с волнением воскликнул:

– Юйэр, сестренка! Ты выросла…

Юйэр удивленно посмотрела на него:

– А? Брат Ци! – растроганная до слез, она выронила пиалы. С силой ударившись об пол, они рассыпались в мелкие брызги.

Биэр, услышав шум, вышла из комнаты с чайником в руке. При виде Хань Цзыци в ее глазах запылал гнев:

– Ты зачем пришел? Мы тебя не знаем!

Горячие слезы потекли по лицу Хань Цзыци. Он с нежностью посмотрел на старый дом, хранивший бесчисленные воспоминания, и сказал враждебно настроенной Биэр:

– Я вернулся, чтобы никогда больше не уходить. Здесь мой дом!

– Ха, твой дом? Тебе здесь нет места! Да кто ты такой? Ты – душман[111] нашей семьи, собака Пу Шоучана! Ты уничтожил «Цичжэньчжай»! – глаза Биэр горели яростью и гневом. Пыл этой хрупкой девушки, которой едва минуло восемнадцать, мог напугать любого мужчину. – Открой глаза и посмотри: семья Лян еще не вымерла, за нее не отомстили!

– Сестрица, отомстить никогда не поздно! – сердце Хань Цзыци захлестывали огромные волны. – Когда учитель умирал, то ушел с открытыми глазами, он не закрыл глаза после смерти! Почему?

– Это ты говоришь – почему? Корабль-сокровищница, корабль-сокровищница! – глаза Биэр все больше наливались кровью. – Корабль-сокровищница уничтожен, и мастерская «Цичжэньчжай» тоже!

– Я ушел из-за него. И вернулся из-за него же! За три года я закончил корабль-сокровищницу за учителя, и понял, как работают магазины, ведущие торговлю с иностранцами. Теперь я снова повешу на «Цичжэньчжай» табличку, чтобы все знали: дело хозяина Ляна не разрушено, у него есть дочери и ученик!

Биэр с недоумением смотрела на Хань Цзыци. Нет, он не изменился, он все тот же брат Ци – ее брат Ци, который вернулся! Теперь она поняла, почему он так странно себя вел, когда покидал «Цичжэньчжай», – оказывается, эти три года он трудился на благо их семьи! Радость и чувство вины ударили в сердце девушки, и глаза ее наполнились слезами:

– Ци… «Цичжэньчжай», наш «Цичжэньчжай»… Этот день настанет!

– Конечно! – широкая грудь Хань Цзыци вздымалась, еле перенося удары его честолюбивого сердца. Он выхватил чайник из рук Биэр: – Хватит продавать чай. «Цичжэньчжай» будет не просто нефритовой мастерской. Мы будем торговать по-крупному, как «Хуэйюаньчжай». Мы еще померяемся силами с самим Пу!

На лице Биэр появилась улыбка, а ощущение пустоты и беспомощности, не покидавшие ее эти три года, исчезли. Мужественная энергия Хань Цзыци заставила ее увидеть в нем силу, которой можно полностью довериться. Она не думала, что у брата такое большое сердце!

– Брат, но у нас… нет денег!

– Ничего страшного, деньги – дело наживное! У меня есть богатый друг, который нам поможет. Глазом не успеем моргнуть, как будет прибыль. И у меня есть две руки в помощь! – Хань Цзыци сжал большие ладони в кулак и захрустел костяшками пальцев. Он верил, что его руки смогут создать все, могут сорвать звезды и луну с неба!