Мусульманские похороны

Биэр нежно коснулась руки старшего брата. Ах, эти грубые и тонкие руки резчика по нефриту! Они так похожи на руки ее отца – только мощнее! Внезапная застенчивость обожгла ее щеки. Пара мужских рук… Ведь он не отец и не родной брат! Она отдернула свою руку и пробормотала:

– Брат, ты не можешь опекать нас, тебе надо… создать свою семью!

– Мне? – Хань Цзыци подумал: какие странные слова. – «Цичжэньчжай» – моя семья!

– Брат Ци! – тихо вскрикнула Биэр. Страсть в ее сердце затмила все ее благоразумие. Она бросилась на грудь Хань Цзыци и выпалила: – Брат Ци, я помогу тебе! Ты… женись на мне!

Глава 6. Лунный свет

Синьюэ!

Пишу тебе письмо и не могу подавить в сердце волнение. Такое редко со мной случалось. В жизни, казалось, есть мало вещей, способных вызвать у меня сильную печаль или сильную радость, я ко всему привыкла. С детства я не знаю, что такое радоваться. Я выросла, не успев насладиться отцовской и материнской любовью. Я рано разделила горести отца и матери, привыкла слушать их жалобы, привыкла видеть, как они изливают гнев друг на друга и на детей. Раньше я считала, что все семьи такие – но это не так. Один иностранный писатель сказал: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, а каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Я поняла эту фразу лишь недавно. Я родилась в несчастливой семье: мои отец и мать – слабые люди, а срываться друг на друга – единственный способ слабого справиться с неудачей. Я несчастный человек, но я не верю, что родилась неполноценной. У меня есть право выбираться из беды и бороться за свое счастье, и поэтому перед лицом жизненного испытания я осмелилась соперничать с тобой. Я верила, что должна и могу получить все, что мне причитается. Но я ошиблась. Однажды мне предсказали мою судьбу: «Странный, смутный мираж, все сплошь лучшие возможности, но на гребне волны». Как точно было сказано! Когда я с надеждой летела к миражу, меня сбила большая волна!

Я отчаянно барахталась в стремительном водовороте, и в этот момент ты мне бросила спасательный круг – ты, моя подруга, и твои родители! Тот богатый, обильный воскресный обед до сих пор греет мое сердце. Но знаешь, дело даже не в еде – я была тронута вашей добротой. Я почувствовала, что среди людей не холодно, что между людьми есть прекрасные чувства! Уважаемые дядя и тетя Хань так добры – они принимают участие в моем будущем больше, чем мои родители! Синьюэ, у тебя такие понимающие, внимательные родители, такая гармоничная, прекрасная семья – ты счастливица, и я по-хорошему завидую тебе!

Сейчас ты учишься в лучшем университете нашей страны, где собрана лучшая молодежь нации, и ты достойна быть среди них! Синьюэ, когда ты будешь жадно впитывать знания в просторных и светлых аудиториях, когда будешь при свете лампы сосредоточенно осаждать крепость культуры и науки, помни о своей подруге, которая мысленно всегда с тобой. Учись за себя и за меня, и не забывай – ты представляешь меня, как мы и договаривались!

Завтра дядя Хань пойдет в антикварный магазин поторопить с моим делом, и я жду от него хороших новостей. Смотри, я снова строю мечты о будущем: хотелось бы, чтобы у меня впереди были не только миражи!

Желаю тебе прекрасного будущего!

Твоя подруга навеки,Шуянь

Синьюэ с контейнером для еды в руке быстро зашагала прочь из столовой: ей не терпелось прочесть полученное письмо. Пекинский университет такой большой, всюду студенческие столовые и столовые для учебно-административного персонала, а мусульманская столовая всего одна, к югу от сада Шаоюань, за парком Яньнаньюань, – маленькая и старенькая. Столовая располагалась в низине, и во время дождей здесь все промокало; мало кто оставался здесь на обед, и еду в основном брали с собой навынос, в контейнерах, а потом искали место, где можно было сесть и поесть. Дорожку ко входу в столовую никогда не прокладывали: мусульмане сами ее протоптали.

В отличие от сети остальных дорожек кампуса, тропинка в столовую для мусульман не была заасфальтирована, а наоборот – покрыта ухабами и колдобинами. В ясные дни она была пыльной, а в дождливые – грязной. Осенний ветер раздувал опавшую листву, которая – ш-ш-ш – шуршала под ногами, когда на нее наступали. Читая письмо, Синьюэ почувствовала горечь. Когда Чэнь Шуянь училась в школе, ее сочинения не были лучшими, но это письмо трогало за душу – чувства, которые она в нем выражала, были настоящими. В прошлое воскресенье Чэнь Шуянь пригласили на обед в особняк «Боячжай»; все веселились, и гостья не показывала своей душевной боли и затаенной обиды. Теперь же, в письме, она выплеснула свое недовольство несправедливостью судьбы, о чем Синьюэ никогда бы не осмелилась с ней заговорить. Синьюэ подумала о своей одногруппнице Се Цюсы. Она слышала, как староста Чжэн Сяоцзин рассказывала, что отец Се Цюсы – известный шанхайский миллионер, открыл издательство и получает дотации от государства. Разве ее социальное происхождение не хуже, чем у Чэнь Шуянь? Однако Се Цюсы приняли в Пекинский университет, и Чжэн Сяоцзин намекнула одногруппникам, что не нужно дискриминировать девушку, что следует «придерживаться политической линии». А что же Чэнь Шуянь? Может, потому ей так горько, что ее отец, «мелкий предприниматель», – слишком «мелкий»? Но будь он капиталистом или миллионером, его бы все равно презирали… Этот серьезный вопрос Чэнь Шуянь не с кем было обсудить, да и у Синьюэ, естественно, не было возможности на него ответить. Только и оставалось, что винить судьбу. Сама Чэнь Шуянь ведь верила, что ее судьба – «странный, смутный мираж»…

Синьюэ читала письмо, следуя за порывами чувств Чэнь Шуянь, и ее качало, как на волнах. Эти волны то накрывали ее с головой, погружая в темную глубину, и она почти задыхалась, то снова выносили на поверхность и вселяли в нее надежду. У друзей, каким бы разным ни было их положение, все-таки могут быть общие переживания! Дочитав последние строки, Синьюэ почувствовала, что немного успокоилась. Она благодарила своих родителей за радушный прием Чэнь Шуянь и надеялась, что ее подруга сможет добиться желаемого, а между их семьями сохранится долгая дружба. Жизненные обстоятельства часто заставляют друзей отдаляться друг от друга или вообще расходиться навсегда, но она не хотела терять Чэнь Шуянь. Воодушевление и восхищение, которое Шуянь чувствовала по отношению к ней, растрогали Синьюэ, и она подумала: «Шуянь, я не разочарую тебя; в университете я учусь не только за тебя, но и за своего брата. Многие думают, что мы, мусульмане, лишь мелкие торгаши, работающие за кусок хлеба. Что мы не способны и не заслуживаем лучшего, и среди нас недаром мало тех, кто поступает в университеты и получает образование. Пусть эти предубеждения останутся в прошлом!»

Дойдя до корпуса № 27, она столкнулась с Се Цюсы, которая как раз выходила из общежития. В руке она держала консервы с анчоусами. Синьюэ заметила, что их однокурсник Тан Цзюньшэн ждет Цюсы под соснами, держа в руках два контейнера для еды. Се Цюсы и Тан Цзюньшэн не скрыли своих дружеских отношений; они были земляками, но, судя по всему, их связывали и другие, более глубокие чувства. С первого дня в университете они были неразлучны: после занятий проводили время вместе и обедали тоже вдвоем – брали еду в контейнерах и шли в университетский сад, где всегда можно было найти укромное место.

Се Цюсы кивнула Синьюэ, улыбнулась и прошла мимо. Синьюэ зашла в общежитие: в комнате была только Ло Сючжу, которая ела, сидя за столом.

– Где Чжэн Сяоцзин? – спросила Синьюэ.

– Monitor? – улыбнулась Ло Сючжу. Ей нравилось называть Чжэн Сяоцзин по должности – старостой, и она пыталась как можно лучше произносить это английское слово. В остальном она говорила на смеси путунхуа с хубэйским говором. – Не знаю, пошла к учителю Чу или в мужское общежитие. Ей приходится и в обеденное время работать!

Синьюэ не стала раздумывать, что имела в виду однокурсница – похвалу или что-то неодобрительное. Она залезла к себе на кровать и, сидя наверху, стала есть.

Острая на язычок Ло Сючжу не привыкла занимать его одной только едой и продолжала говорить:

– Наша monitor и впрямь умеет сплотить людей. Особенно к парням она пылкая: приносит еду и тому положит немного, и этому немного – ну прямо бодхисаттва Гуань-инь, спасающая от горя и бед, одна способна всех прокормить! А эта, – она указала палочками на верхнюю койку, принадлежавшую Се Цюсы, – наоборот, ужасно мелочная: только что взяла украдкой рыбные консервы и ушла, будто боялась, что я увижу. Даже доброго слова не скажет! Что мы, люди с берегов Янцзы, рыбы, что ли, не ели? Да нам свежая рыба уже надоела, даже черный лещ у нас обычное дело… Кого могут удивить ее анчоусы?

И она разочарованно прищелкнула языком, копошась в своем контейнере, в котором не было ни мяса, ни рыбы, ни чего попроще, – оставалось только болтать языком разные глупости. Да и где теперь взять столько рыбы? Поэтому она и сердилась.

Из-за разницы в национальных обычаях Синьюэ обычно ела одна, не обращая внимания на то, кто из одногруппников кого чем угощает и угощает ли вообще. По отношению к себе она не ощущала ни чьей-либо щедрости, ни скупости и не хотела комментировать слова соседки. Видя же, какую проблему раздувает Ло Сючжу, она с улыбкой сказала ей:

– Возможно, именно потому, что тебе все равно, она с тобой и не церемонится.

– Да ну! Она не хочет! Все шанхайцы мелочные! Не веришь? – Ло Сючжу все больше горячилась; она решительно поставила на стол контейнер с едой, встала и начала жестикулировать, не выпуская из рук палочки. – У меня в средней школе была учительница по алгебре из Шанхая, и я собственными глазами это видела! Однажды она пригласила нас в гости и была очень мила, когда мы пришли: «Проходите, проходите, гости дорогие! Чтобы принять вас, я в три часа ночи встала на рынке в очередь за закусками!» Думаешь, она накрыла стол по-особому? Ха! Когда пришло время обедать, мы все оценили ее хлебосольство: хоть блюд на столе было много, все они стояли в крохотных пиалах или на маленьких подносиках, размером не больше винной рюмки! Еда бедная, порция как для кошки: два куска сушеного тофу считались за блюдо, пригоршня ферментированных бобов – тоже блюдо, несколько бамбуковых побегов – тоже блюдо. Так она еще, размахивая палочками, все приговаривала: «Не стесняйтесь, не стесняйтесь!» Потом с горем пополам подала на стол горячую курицу: гости и тронуть ее не успели, как хозяйка первая взяла кусок попробовать! А как попробовала, так и говорит: «Ой, черт, я ее не до конца пропарила! Недостаточно подержала над паром, мясо сырое!» Расплылась в улыбке и сказала гостям: «Извините, подождите, пожалуйста, я пойду ее доварю! Приятного вам аппетита!» И ушла вместе с курицей. Курицу, мы, конечно, уже не увидели.

Речь Ло Сючжу была живой и яркой, она здорово подражала изящному акценту Се Цюсы и очень ловко использовала палочки для еды в качестве театрального реквизита. Ее сатирический монолог – неважно, правда это была или художественный вымысел, – развеселил Синьюэ, и она прыснула от смеха.

Не успело представление закончиться, как в комнату вошла Се Цюсы с пустым контейнером в руках. Синьюэ поспешно опустила голову, с трудом подавив смех, и продолжила есть. Ло Сючжу потеряла дар речи и застыла посреди комнаты. Ее рука разжалась, и палочки, все еще поднятые над ее головой, со звонким стуком упали на пол.

– Рассказывай дальше! Что замолчала? – холодно спросила Се Цюсы.

Ло Сючжу сконфузилась, и ей ничего не оставалось, как сойти со сцены, смущенно сказав:

– Я закончила. Я тут рассказывала неофициальную историю своих мест – о том, как Чжан Фэй[112] получил приказ от Кунмина[113] стать начальником уезда…

– Ладно, хватит устраивать шоу! – Се Цюсы искоса взглянула на однокурсницу, прошла мимо и забралась на свою койку. За дверью она услышала последнюю, самую блистательную часть представления Ло Сючжу и решила отомстить. Решительно и с чувством собственного превосходства она заявила: – Представление было блестящим. Жаль, что ты деревенщина, а то могла бы стать клоуном в шанхайской театральной труппе!

Это было жестоко: мол, деревенскую девушку в городскую труппу даже клоуном не возьмут. Видя, что та не может дать достойный ответ, Се Цюсы высокомерно добила ее:

– Мисс Ло, у вас такой живой талант к языкам – вот было бы хорошо использовать его в аудитории, не правда ли? Чтобы на уроке английского учитель задал вопрос, и мы трое не знали бы ответа, а вы тут же стали бы палочкой-выручалочкой.

Это был удар ниже пояса! У Ло Сючжу все шло хорошо по всем предметам – от китайской литературы, мировой истории, политики и вплоть до физкультуры, но больше всего она боялась английского, который, как назло, был основным предметом! Ее одногруппники – и юноши, и девушки – учили английский со школы, они были лучшими в своих провинциях, и только ее одну перевели в английскую группу, хотя она учила русский язык! В первом семестре на первом курсе английский начинают учить с азов – с произношения. Ее сокурсникам все было уже хорошо знакомо, они шли по проторенному пути, не прилагая особых усилий, а она, как школьница, изнемогала от перенапряжения. Учитель Чу на уроках говорил только по-английски; Ло Сючжу слушала непонятную речь, цепенела, и тогда, объясняя самую суть произношения, преподаватель был вынужден вставлять китайские слова – иначе ученица не поняла бы материал. Се Цюсы и Тан Цзюньшэн, стремившиеся побыстрее пройти материал урока, недовольно косились на Ло Сючжу, досадуя, что она всех задерживает. Теперь Се Цюсы отыгралась на Ло Сючжу, и на ее лице сияла самодовольная улыбка. Ло Сючжу, побагровев от гнева, потеряла дар речи. Ее острый язычок, только что без умолку болтавший, утратил всю свою бойкость. Со стороны стола послышался обиженное всхлипывание.

Синьюэ, как сторонний наблюдатель, почувствовала себя неловко. Шутки Ло Сючжу не были злыми, но парфянская стрела Се Цюсы была слишком безжалостной. Синьюэ помахала рукой в сторону противоположной койки, но Се Цюсы ничего не ответила и шумно ворошила свои вещи.

Тут в комнату вошла Чжэн Сяоцзин и от удивления замерла:

– Эй, Ло Сючжу, что произошло? Всего два месяца в Пекине, а уже соскучилась до дому? – она поставила свой контейнер с едой на стол, обняла Ло Сючжу за плечи и стала успокаивать ее, словно старшая сестра младшую. – Университет – это семья!

После этих слов Ло Сючжу и впрямь заскучала по дому и заплакала еще сильнее:

– Я хочу домой! Мне… мне вообще не стоило приезжать сюда, я не гожусь для изучения английского!

Чжэн Сяоцзин все поняла и доброжелательно возразила:

– Что за глупости? Встретиться с трудностями и тут же спасовать? Это разве подход революционера? Мы здесь все такие – не с рождения на английском говорили, а учили с нуля. Если не успеваешь с уроками, одногруппники тебе помогут. Сегодня после обеда нет уроков, давай я… Ай, жаль, будет еще одно собрание…

– Я помогу ей повторить урок, мы уже договорились! – сказала Синьюэ.

– Хорошо! Ло Сючжу, ну же, перестань плакать! – Чжэн Сяоцзин похлопала ее по плечу, подошла к своей кровати, достала из-под подушки блокнот и поспешила прочь. Она всегда была чем-то занята. Прежде чем уйти, она повернулась и обратилась ко всем троим: – Имейте в виду, что надо чередовать работу и отдых – приходите вечером в актовый зал смотреть кино!

Чжэн Сяоцзин ушла. Ло Сючжу вытерла слезы и наклонилась, чтобы подобрать с пола упавшие палочки: она так и не успела доесть свой обед.

Се Цюсы переоделась в новое платье, слезла с койки и пробормотала:

– Хм, теперь можно и поесть, а на уроках пусть даже нацменьшинства будут умнее!

Хлопнув дверью, она ушла.

– Ты… буржуазия, только и знаешь, что о еде, шмотках и развлечениях говорить! – дождавшись, когда та уйдет, Ло Сючжу нашла наконец подходящие слова.

– Ло Сючжу, не надо так! – Синьюэ спустилась с кровати и положила пустой контейнер в свой ящик. Ей очень хотелось сказать Ло Сючжу что-нибудь высокопарное в духе Чжэн Сяоцзин – вроде «человек не выбирает, кем родиться», но она не могла подобрать слов. Оскорбительный тон и высокомерие, с каким вела себя Се Цюсы, обидели не только «деревенщину» Ло Сючжу, они задели и Синьюэ. Фраза «а на уроках пусть даже нацменьшинства будут умнее» была особенно уничижительна: выходило так, что все представители малых народов глупые и тупые, а Синьюэ среди них – лишь случайное исключение, и то обстоятельство, что Ло Сючжу уступает в учебе Хань Синьюэ, можно считать позорным! На первый взгляд Се Цюсы вроде бы похвалила способности Хань Синьюэ, а на самом деле унизила весь ее народ. Этот скрытый смысл Синьюэ не могла не уловить. Мусульмане издавна жили разрозненно в районах, где большинство населения – ханьцы, и были к таким намекам особенно чувствительны. Именно поэтому немногочисленные мусульманские ученые, писатели, артисты неохотно ставят возле своего имени приписку «хуэйцзу». Они не хотят, чтобы люди говорили: «О, нацменьшинство? Это всегда непросто!» или «Видимо, благодаря принадлежности к нацменьшинству так и получилось…» Они предпочитают, чтобы их оценивали по их таланту и умениям, и не хотят, чтобы другие относились к ним, как к «более слабым», что-то им «разрешая» или «заботясь» о них. Хань Синьюэ поступила в Пекинский университет сама, на общих основаниях, и даже не подавала документы в другое учебное заведение, пресекая любую возможность подобной «заботы»!

Синьюэ от растерянности не могла вспомнить ни одного мудрого изречения, которое выразило бы ее чувства. Обычных слов она тоже не находила, поэтому сказала то, что было совсем очевидным:

– Ло Сючжу, будь понапористей! Если ты сразу сдаешься и просишься обратно домой после первого же враждебного выпада, то ты и впрямь ни на что не годишься! Неужели ты такая слабая? А как ты посмотришь в глаза родным, когда вернешься?

– Да разве я хочу вернуться? – на глазах Ло Сючжу снова выступили едва высохшие слезы. – Когда я уезжала, папа провожал меня на пароход и строго-настрого наказал: «Сючжу, не скучай до дому, учись хорошо! Ты единственная из восьми поколений нашей семьи стала студенткой!» Я не могу вернуться. Мне нужно получить диплом! Но еще пять лет – это невыносимо!

– Что значит «невыносимо»? Мы добились права учиться в университете, этот шаг дался нам нелегко, нужно им дорожить! Люди из вашей деревни наверняка тобой восхищаются, у многих девушек вроде тебя нет такой счастливой возможности. Ты подумай о них: они все стоят за твоей спиной и наблюдают за тобой. Ты приехала в университет учиться и за них тоже, ты не можешь учиться плохо! – Синьюэ говорила все это не только Ло Сючжу, но и себе: она не могла не помнить о своей подруге Чэнь Шуянь и о других одноклассниках-мусульманах.

– Я не то чтобы не понимаю этого, но просто… увы! – Ло Сючжу расстроенно похлопала себя по голове, и две ее короткие косички встали торчком, будто возмущались вместе с ней. – Люди говорят: «В небе девятиголовая птица[114], а на земле хубэйцы». – Вот и я – «девятиголовая птица», а все не могу выучить английский!

Самоирония Ло Сючжу не насмешила Синьюэ, а наоборот, опечалила:

– Это неправильно – думать, что люди из определенных регионов или представители определенных национальностей – от природы низшего сорта. Но еще более неправильно недооценивать себя! Может, кто-то решит: раз нас, хуэйцев, мало, так мы и умом не блещем. Что ж, есть способности – давайте сравним!

Ло Сючжу испуганно посмотрела на нее:

– Английский сравнивать? Да если меня с однокурсниками рядом поставить – сразу видно будет, что я глупая и никуда не гожусь…

– Да кто сказал, что ты глупая? Освоила русский – значит, сможешь освоить и английский! Ты способная: что учишь, тому и подражаешь. Вон даже Се Цюсы сказала, что у тебя врожденный талант к языкам! – Синьюэ невольно упомянула о недавнем инциденте и замерла, боясь, что ее слова расстроят Ло Сючжу.

Та ничуть не рассердилась и неожиданно захихикала:

– Правда? Она не могла не восхититься тем, как живо я изобразила шанхайку, принимающую гостей, да?

Ох уж эта невоздержанная на язык «девятиголовая птица»! Синьюэ не знала, смеяться ей или плакать:

– Давай-ка лучше направь свой природный талант на изучение английского! Об этом Се Цюсы тоже сказала.

– Я помню! – откликнулась Ло Сючжу. – В будущем, если я и вправду его выучу, нужно поблагодарить ее за совет!

Были эти слова искренними или ироничными, неизвестно, но они исподволь поставили перед Ло Сючжу цель. Хорошо еще, если бы она не была как иголка с ниткой за вышиванием кисета, – куда ни уколи, все одно.

Синьюэ села рядом с ней:

– Пожалуйста, возьми свой учебник, давай прямо сейчас повторять то, что прошли!

– Thank you! – поблагодарив Синьюэ по-английски, Ло Сючжу послушно достала учебник, тетрадь и приготовилась внимательно слушать.

– Правильно, учи и практикуйся. Выучила фразу – используй. Выучишь больше и сможешь вести диалог. Нужно смело практиковать устную речь – так сказал учитель Чу! – Синьюэ начала с похвалы, потому что знала, что Ло Сючжу это нравится, но затем переключилась на дело. – У тебя проблемы с фонетикой – ты неправильно произносишь некоторые звуки. Например, ты сейчас сказала «thank you» и первый звук произнесла неверно. Вообще-то этот звук может быть глухим или звонким, но здесь он глухой.

Ло Сючжу повторила звук еще раз, но получилось не очень точно.

– Неверно, – остановила ее Синьюэ. – Не надо говорить «сы»! Обрати внимание на то, как расположен во рту язык: его кончик легонько касается верхних зубов, чуть-чуть выступая наружу. Тогда воздух проходит в тонкую щель между языком и зубами, и получается нужный звук. Смотри на меня!

И Синьюэ демонстрировала ученице, как благодаря особому положению языка образуется непривычный звук.

– Ох, ну какой же он противный, этот звук! Зачем обязательно высовывать язык? Это же некрасиво! – Ло Сючжу несколько раз попробовала повторить за Синьюэ, но у нее не получалось, и она озадаченно вздохнула.

Синьюэ улыбнулась:

– Изучая иностранный язык, нужно заставлять себя произносить специфические звуки этого языка, а не заменять их китайскими – так ты далеко не продвинешься. Если иностранец учит китайский и произносит китайские слова звуками родного языка, то нам это кажется смешным. И наоборот: если мы учим иностранный язык, то должны соблюдать нормы произношения, а тут без высунутого языка не обойтись. Иначе им тоже будет смешно. Разве учитель Чу не говорил, что если произношение этого звука плохое, то всю жизнь не удастся по-нормальному сказать «thank you»…

– Значит, я всю жизнь не буду говорить «спасибо», не буду никого благодарить! – сердито сказала Ло Сючжу.

– Ну хватит! С таким шепелявым звуком есть еще много слов – that, this, these, there, they, three, thing; – их избежать не получится, они относятся к часто употребляемым. И что ты будешь делать, когда они тебе попадутся? Будешь жестикулировать или говорить на языке глухонемых? Даже слово рот – mouth – заканчивается на th, так что избежать этого звука не получится, а то вообще и рта не раскроешь

– Что? – Ло Сючжу удивилась так, что широко раскрыла рот. – Это невыносимо! У живого человека должен быть mouth!

– Превосходно! – радостно воскликнула Синьюэ. – Только что ты правильно произнесла слово «mouth»!

– Правда? – воспрянула духом Ло Сючжу. – На самом деле правильно произнесла?

– Yes, very good! Попробуй еще раз! И запомни: главное – артикуляция! Нужно обязательно высунуть язык!

Ло Сючжу сказала еще раз, но язык сопротивлялся, и произношение было неточным.

Синьюэ встала, достала из-под подушки зеркальце и протянула ей:

– Смотри на свой рот и повторяй! Следи за языком!

Ло Сючжу взяла маленькое зеркало и сосредоточенно посмотрела на свой рот, словно модница, которая красит губы. – «mouth… mouth…» – на этот раз она вложила в правильное произношение все свои силы…

– Excellent! – сказала Синьюэ, не спуская глаз с ее рта.

– Что ты сказала? – спросила Ло Сючжу, не понимая, хвалят ее или хотят, чтобы она исправила ошибку.

– Я сказала, что у тебя отлично получилось! – улыбнулась Синьюэ. – Ты пока не знаешь этого слова, но быстро его выучишь. «Excellent» означает «замечательно».

– Замечательно? – подозрительно спросил Ло Сючжу. – Разве «замечательно» – это не «very good»?

– В английском языке много синонимов, много способов выразить одно значение, – терпеливо объяснила Синьюэ. – В повседневной жизни англичане говорят не только «very good». Ведь у нас в китайском тоже много синонимов: хао («хорошо»), буцо («неплохо»), тай банлэ («великолепно»). А в английском – «well», «great», а еще «excellent», который я только что использовала. Хотя значения у них близкие, слова все равно разные, и их нужно усвоить. Теперь еще раз повтори слово «рот», но уже не глядя в зеркало.

Ло Сючжу собралась с духом, боясь, что плоды ее труда будут утеряны, и плавно открыла рот:

– Mouth!