Мусульманские похороны

Лицо Пу Шоучана смягчилось. Он взвесил все за и против, и выходило, что в этом предложении не было совершенно никакого вреда, а только выгода, к которой он не мог остаться безразличным. А секрет состоял в том, что Пу Шоучан не подписывал договора с иностранцем, а только взял у Ханта картину, согласился в соответствии с ней отшлифовать нефрит и обсудить стоимость, когда работа будет закончена. Корабль сломан, Лян Ицин умер, его семья пущена по миру, однако Пу Шоучану это не нанесло ни малейшего вреда, напротив, он еще и крупную компенсацию получил. Картина была у него, а в Пекине тысячи ремесленников – надо ли опасаться, что никто не возьмется за работу? Пусть мастерство Лян Ицина на порядок выше других, но он умер, и другим теперь не с кем тягаться. Он лишь сделал вид, что уносит корабль без всякого умысла, хотя на самом деле его целью было завладеть безупречным образцом для новой работы. Сейчас ученик Лян Ицина добровольно вызвался закончить дело мастера. Да этот корабль-сокровищница и этот умелец – просто дар, ниспосланный Пу Шоучану самим Небом!

Хань Цзыци внимательно наблюдал за реакцией Пу Шоучана и понял, что есть надежда:

– Вы согласны? Вы станете моим наставником?

– Не торопись! – Пу Шоучан остановил Хань Цзыци, думая, что тому не терпится стать его учеником. – Цзыци, ты знаешь, я человек с мягким сердцем. Даже на дороге я обхожу муравьев, опасаясь их раздавить, а что уж говорить о тебе – человеке, оказавшемся в безвыходном положении! Я согласен не ради тебя, а ради покойного Лян Ицина! Хотя положение у фирмы «Хуэйюаньчжай» и стесненное, все равно я не могу смотреть на то, как ты умираешь с голоду. Я помню нашу с Лян Ицином дружбу; его ученик – это и мой ученик, поэтому нельзя заставлять тебя пить крупяной отвар, покуда у меня, Пу Шоучана, есть плошка риса! Но есть одно обстоятельство, Цзыци, которое ставит меня в затруднительное положение, – он причмокнул губами и сказал в нерешительности: – Мы принадлежим к разным религиям! В нефритовом промысле есть четкое различие: в мусульманских лавках принимают в подмастерья только мусульман, а в китайских – только китайцев. У вас, хуэйцев, много запретов, и я не смогу специально для тебя заказывать еду, и еще боюсь, что другие с тобой не уживутся… Думаю, что так дело не пойдет!

– Мастер, не переживайте за это! – Хан Цзыци уже назвал его «мастером». – Я буду заниматься только работой и никому не помешаю. А из еды вы ведь сможете давать мне хлебцы из дешевой муки и овощные соленья? Мне этого будет достаточно!

Пу Шоучану больше нечего было возразить, он немного подумал и похлопал Хань Цзыци по плечу:

– Хорошо, решено, завтра ты пойдешь со мной!

Хань Цзыци проводил Пу Шоучана и вернулся в мастерскую. Он молча проверил счета, рассортировал их, взял расходную книгу и оставшиеся наличные и пришел в заднюю комнату.

– Матушка, сестрица, посмотрите, здесь все имущество «Цичжэньчжай». К счастью, хозяин Пу не забрал эти деньги, живите на них…

Биэр остолбенела:

– Брат Ци, что ты имеешь в виду…

У Хань Цзыци покатились слезы:

– Я… я должен уйти!

Байши удивленно спросила:

– Уйти? Куда ты пойдешь?

– Я уйду с хозяином Пу и сделаю незавершенную работу учителя. Матушка, берегите себя, простите, что я не смогу больше выполнять сыновий долг, я… Я не могу оставить «водяной стол», не могу оставить не законченный учителем корабль-сокровищницу! Когда однажды…

Он не успел закончить, как Биэр затряслась от гнева:

– Отлично! Ты переметнулся к врагу нашей семьи? Ты бесчувственная сволочь, продался врагу! Мой отец и впрямь был слеп! Уходи, немедленно уходи и никогда не приближайся к нашему дому, считай, что мы не знакомы!

– Сестра, послушай меня…

– Замолчи, противно слушать!

Хань Цзыци было трудно спорить: он уже не имел права говорить в этом доме. Повернувшись, он вышел во двор.

Семилетняя Юйэр выбежала за ним и обняла его за ногу.

– Брат Ци, брат Ци, не уходи…

Ее просьба будто острым ножом полоснула по сердцу Хань Цзыци. Он наклонился и поцеловал Юйэр в щеку, и слезы их перемешались.

– Юйэр, все хорошо, все хорошо…

– Юйэр, не позволяй ему себя целовать! – Биэр подбежала к ним, потянула Юй к себе и замахнулась на Хань Цзыци, собираясь ударить его по лицу, но опустила руку, и ее глаза наполнились слезами гнева и обиды. – Ты сволочь, нечего об тебя руки марать! Уходи!

Хань Цзыци повернулся и пошел прочь. Дойдя до ворот, он оглянулся и окинул взглядом дворик, в котором прожил три года, не сдержался и крикнул:

– Учитель, я ухожу! Матушка, сестры, берегите себя!

* * *

Так Хань Цзыци перешел под наставничество Пу Шоучана.

Фирма «Хуэйюаньчжай» была расположена на севере улицы Люличан, не особенно выделяясь среди многочисленных магазинов, в которых торговали книгами, бумагой, принадлежностями для каллиграфии и антиквариатом. Магазин Пу Шоучана был небольшим и двумя комнатами выходил на улицу. На его фасаде, украшенном в старинном стиле, висела горизонтальная доска с золотой надписью на черном фоне – это был автограф почтенного господина из дома «Боячжай». Старый эрудит, что называется, «ценил чернила на вес золота»[97] и пренебрегал просьбами людей, которые, прикидываясь знатоками, просили его сделать надпись. Шедевра каллиграфии удостаивался только тот, кто был связан с искусством обработки нефрита. Надпись, сделанная Нефритовым Демоном для фирмы «Хуэйюаньчжай», сильно подняла ее статус, хотя история магазина была не такой уж и давней. Сам же Пу Шоучан был вовсе не новичком в сфере антикварного дела и нефритового промысла. Пока денег у него было немного, он промышлял торговлей подержанными вещами, но отличался от тех старьевщиков, которые принимали лишь бесполезную ржавую рухлядь, поношенную одежду и старую утварь: прибыль-то от них невелика. Пу Шоучан был поинтеллигентней, носил шляпу, обладал изящными манерами, говорил бегло и красноречиво, умел втираться в доверие к простым людям, а потому работал с товаром получше: скупал изделия из нефрита и антиквариат. У него был проницательный взгляд: едва в его руках оказывалась вещь, как он тотчас определял, к какой эпохе она относится. Он был образцовым оценщиком, уверенно определял стоимость вещей, их качество и мастерство исполнения, и глаз его четко отличал оригинал от подделки. Его основными клиентами были прежде всего нынешние богачи, то есть, прежде всего, предприниматели, украшавшие старинными вещицами свои дома, но плохо в них разбиравшиеся, а также потомки обедневших аристократов, чиновников и крупных торговцев. Первые предпочитали новое старому, и у них часто менялись вкусы. Вторым же оставалось лишь распродавать унаследованное имущество. Ни те, ни другие не могли переспорить такого опытного дельца, как Пу Шоучан, а потому он сам назначал цену за товары, которые приобретал и продавал. Даже редкие, драгоценные вещи он мог заполучить по очень низкой цене – в этом была его главная радость. Он не спешил сбывать купленные вещи; внимательно изучая их историю, он точно определял их происхождение, эпоху и реальную стоимость, и только тогда устанавливал цену. В то время старинными вещами в Пекине торговали и на утреннем базаре за воротами Чунвэньмэнь, и на фруктовом рынке за воротами Дэшэньмэнь, и на черном рынке за воротами Сюаньумэнь. Поскольку среди продававшихся там товаров было немало краденого, эти рынки работали на рассвете и назывались «утренними базарами», а еще «ночными» или «воровскими рынками». Здешние торговцы использовали особый жаргон: вместо «покупать» и «продавать» они говорили «мне» или «тебе». Они не называли цену, а шуршали вещами в своих рукавах и торговались до тех пор, пока не производили обмен. Пу Шоучан частенько приходил сюда на охоту и приобретал хорошие вещи у торговцев, плохо разбиравшихся в антикварном деле. Свои вещи он продавал щедрым коммерсантам, любившим потешиться нефритом, но ничего в нем не смыслившим; продавал и тем, кто разбирался в драгоценностях и был согласен хорошо заплатить. Он ходил и в посольства разных стран, искал сотрудничества с крупными гостиницами, продавал вещи иностранцам, пускавшим слюни на китайские реликвии. За одну такую вещь Пу Шоучан мог получить годовую прибыль. Поработав так десять лет, он обзавелся солидным капиталом и приобрел магазин, состоявший из двух комнат, повесив на него доску с надписью «Хуэйюаньчжай» – «Дом, куда стекаются древности». Сюда действительно стекались лучшие старинные вещи.

Магазин «Хуэйюаньчжай» был большим, но людей там работало мало. Было всего три подмастерья, старший из которых уже окончил обучение и остался здесь работать, а двое других еще учились. Был бухгалтер, отвечавший за ведение счетов. Всего, включая Пу Шоучана, работало пять человек. Выбирая подмастерьев, хозяин предъявлял к ним весьма строгие требования: во-первых, приятная внешность, во-вторых, бойкость на язык, а в-третьих, преданность и честность. Процедура приема в подмастерья была строгой: во-первых, была необходима рекомендация, во-вторых, требовалось поручительство, в-третьих, составлялся договор. Обучение длилось три года, и зарплата не выплачивалась – подмастерье должен был самостоятельно обеспечивать себя одеждой, ведь предоставлялась ему только еда. В случае их бегства или смерти из-за болезни хозяин магазина не нес никакой ответственности. Если же ученик не соблюдал правила обслуживания покупателей, его могли сразу уволить. Сделать это мог только хозяин – самим подчиненным не разрешалось уходить от хозяина. Уволить же можно было одним росчерком пера – прогнать и не дать ни гроша. Если работник хотел уйти сам, то обязан был произвести расчет и возместить все убытки. Четыре человека, работавшие в фирме «Хуэйюаньчжай», были связаны по рукам и ногам, и каждый день в четыре утра подмастерья, едва проснувшись, брали веники, подметали и убирали магазин дочиста. Затем брали тряпки и протирали товары, чтобы на тех не было ни пылинки. Когда двери открывались, надо было «улыбаться, зазывать, быть терпеливым, быть аккуратным», то есть приветствовать и активно привлекать клиентов, терпеливо их обхаживать и осторожно обращаться с товарами: правая рука еще не подняла вещицу, а левой уже надо ее придерживать. Часы работы магазина были долгими: каждый день более десяти часов, и двери закрывались только в полночь. Издавна в антикварном деле самое выгодное время – поздний вечер: клиенты, приносящие максимальную прибыль, часто приходят побродить, напившись и наевшись в ресторанах, выйдя из трактира или с танцевальной площадки. Неважно, купят они хоть одну безделушку или нет: все они гости и со всеми надо хорошо обходиться. Антикварное дело значительно отличается от других видов торговли или содержания ресторана. Если мимо полуприкрытой двери магазина проходит непрофессионал, то думает, что магазин закрыт, и идет мимо, и лишь знающий человек устремляется внутрь без всяких сомнений – так хозяева избавляются от любопытствующих без гроша в кармане и ждущих, что к ним выйдет сам владелец. В антикварном магазине никогда не толпится народ, но поток клиентов, в основном постоянных, не иссякает. Увидев через окно, что пришел покупатель, подмастерье тотчас идет открывать двери и радостно его приветствует: «Пожалуйста, заходите!» Гость внимательно рассматривает и перебирает вещи, выискивая среди них подходящие, и его надо постоянно стеречь. Когда гость собирается уходить, независимо от того, совершилась продажа или нет, подмастерье должен улыбнуться и почтительно открыть дверь. За день ученики сильно устают, у них болят ноги и поясница, а прежде чем лечь спать, нужно в торговом зале постелить себе постель. Мастерской «Цичжэньчжай», которая помещалась непосредственно в доме владельца, не сравниться с магазином «Хуэйюаньчжай». Пу Шоучан жил в другом доме, и каждый вечер уходил туда отдыхать, а драгоценные вещи в магазине, конечно, кто-то должен был охранять, поэтому все, включая бухгалтера и старшего из подмастерьев, сооружали себе постели в торговом зале, а утром их разбирали. Так они охраняли добро от воришек, да и из своих никто не мог бы ничего прихватить. Трехразовое питание здесь не шло ни в какое сравнение с едой, которую готовили матушка и сестра в «Цичжэньчжай»: круглый год в «Хуэйюаньчжай» ели пампушки из дешевой муки и соленья – все как и просил Хань Цзыци. Почему такие тяготы терпели не только подмастерья, но и бухгалтер со старшим учеником? Их жизнь Пу Шоучан крепко держал в своих руках, выплачивая зарплату в точном соответствии с заслугами. Каждое полугодие Пу Шоучан устраивал «официальные беседы», после которых, в зависимости от достоинств или недостатков работника, увольнял его или оставлял до следующего срока. Когда наступал этот момент, у всех душа уходила в пятки: все боялись быть уволенными. В день «официальной беседы» хозяин устраивал обед вкуснее обычного, с разнообразными блюдами и вином. Младший подмастерье наполнял бокалы и произносил тост за хозяина, а тот начинал свою речь, и если дела шли хорошо, то говорил что-то приятное, а если плохо, то был не в духе и рассуждал о трудностях и предстоящих увольнениях. После вина подавали паровые пирожки баоцзы, и если хозяин брал их своей рукой и подавал кому-то, то принимающий угощение сразу понимал, что это баоцзы под названием «катись к чертям собачьим». На этом «Хунмэньском пиру»[98] всех страх пробирал до костей. Если хочешь сохранить средства к существованию, то надо работать не покладая рук и быть беззаветно преданным делу.

Хань Цзыци пополнил строй бесправных работников фирмы «Хуэйюаньчжай»: по утрам убирался вместе со всеми, ночами теснился на дощатом настиле, но, что называется, «в общем деле преследовал свои цели» – никто не знал, что у кого на уме. Когда все коллеги вставали за прилавок, он уходил в заднюю темную комнату, садился за «водяной стол» и принимался за работу.

Бухгалтер со старшим учеником сплетничали:

– Мы занимаемся торговлей – зачем он нанял ремесленника?

– Да еще и маленького хуэйца!

Хань Цзыци предвидел эти разговоры. Решив пойти в «Хуэйюаньчжай», он был готов терпеть унижения и закончить то, ради чего сюда пришел. Однако, как только он сталкивался с тем, что другие, тайно злословили, закатывая глаза, его сердце закипало пламенным гневом! Бухгалтер и младшие ученики были рабами Пу Шоучана, но для него они были господами. Они не умели полировать нефрит, могли только его продавать, но при этом презирали мастеров, обрабатывавших камень. В их глазах мастера были низкими ремесленниками – не ровня им, торговцам! Особенно это касалось Хань Цзыци, этого чужеродного «маленького хуэйца»! Только расставшись с Талаат ад-Дином и Лян Ицином, Хань Цзыци узнал, что, оказывается, люди не равны по происхождению! Только тогда он понял, почему Лян Ицин всю жизнь тихо и самозабвенно работал, до смерти защищая свою лавку и не стремясь к ее развитию. Понял, почему матушка-наставница была такой терпеливой и уступчивой перед хитростью и силой Пу Шоучана: оттого, что считала себя неполноценной, хуже других! Хотя он совершенно не понимал, почему все китайцы, одинаково желтокожие и черноволосые, делятся на высших и низших. Талаат ад-Дин, такой талантливый и эрудированный ученый, Лян Ицин, такой искусный мастер, – разве их таланты и добродетели не относятся к высшим? Биэр и Юйэр, такие чудные девочки, – разве их лица и души не самые прекрасные? Столько раз за прошедшие тысячелетия в Китае сменялись династии: ханьцы, монголы, маньчжуры – все были императорами, и независимо от того, кто повелевал Поднебесной, хуэйцы оставались простолюдинами и добросовестно служили обществу, платили налоги, никогда не были правителями, не устраивали карательные походы, не угнетали других… Так почему их ненавидят и постоянно унижают? Разве в Китае мир и гармония не ценятся превыше всего? Так почему добиться этого самого мира так сложно? Все эти исторически сложившиеся обстоятельства ускользали от понимания Хань Цзыци, которому едва исполнилось девятнадцать и который только вступил на самостоятельный путь. В порывах гнева он хотел покинуть клетку, куда сам себя загнал. Однако разум велел ему держаться: он не мог уйти, он должен здесь жить и делать что следует! Он проглатывал все унижения и продолжал работать вместе с Пу Шоучаном, бухгалтером и младшими подмастерьями, поставив себя в нижайшее положение, оставаясь «рабом рабов» и действуя с предельной осторожностью. Кроме полировки нефрита, он выполнял все, что положено младшему подмастерью, и боролся за свое существование и расположение людей усердным трудом, почтительной улыбкой и любезными речами. По правилам магазина, младший подмастерье отвечал за приготовление еды, и эта обязанность также легла на плечи Хань Цзыци. Пампушки и соленья не требовали специального умения, что было большим облегчением. Он говорил себе: «Учитель, матушка-наставница, сестрицы, покинув вас, я не нарушил правила ислама, я чист!» В Новый год и другие праздники, когда все хотели полакомиться чем-то повкусней, он оставался внешне безразличным и продолжал угощаться пампушками с соленьями, мысленно утешая себя: «Раз герой Чжэн Хэ умел сдерживать себя, находясь во дворце, то и я смогу». Имя великого мореплавателя напоминало Хань Цзыци о незавершенной мастером работе – корабле-сокровищнице, и в его сердце проникала печаль; ему казалось, что он взвалил на себя слишком тяжелую ношу, и все, что ему остается – это только собраться с силами и идти дальше, идти дальше…

Триста шестьдесят пять дней и ночей пролетели в усердной работе…

За этот год Хань Цзыци продвинулся не только в обработке нефрита: он внимательно наблюдал за продажами «Хуэйюаньчжай». Подавая чай и слушая разговоры, он смог тайно изучить те приемы торговли, которые в течение многих лет разрабатывали и совершенствовали бухгалтер с младшими подмастерьями. Он узнал то, чему Пу Шоучан не был намерен его учить. К тому же эта учеба не задержала его работу над кораблем-сокровищницей, которую он завершил на два года раньше срока!

Пу Шоучан тщательно сравнил «Плавание Чжэн Хэ» со сломанным кораблем Лян Ицина и с изделием Хань Цзыци и признал, что ученик создал настоящее чудо. Новый корабль-сокровищница обладал очарованием оригинальной картины и зрелостью образца, оставленного Лян Ицином. Бушующий океан, сверкающие звезды и луна, развевающиеся по ветру флаги и паруса, величественная мачта, люди на корабле – все было изображено живо, тонко и очень искусно, будто вышло из рук воскресшего Лян Ицина!

Пу Шоучан долго смотрел на корабль-сокровищницу, ничего не говоря. Хань Цзыци знал: он за год сумел закончить работу, на которую отводилось целых три, потому что перед его глазами был образец учителя, повторить который было намного легче, чем создать оригинал!

Завершив проверку и прием изделия, Пу Шоучан закивал и сказал:

– Отнеси оба корабля в мой дом!

– Но… – Хань Цзыци попробовал осторожно возразить ему. – Учитель, первый корабль-сокровищница уже сломан, и вы…

Он так хотел оставить работу мастера себе на память!

Пу Шоучан улыбнулся:

– Какой еще первый? Сейчас в мире есть только один корабль-сокровищница, нет никакого первого, и нельзя, чтобы люди когда-либо увидели сломанный корабль Лян Ицина!

– Да? Вы хотите его…

– Ну, не беспокойся об этом, отнеси все в мой дом!

С тех пор образец Лян Ицина исчез, а корабль-сокровищница Хань Цзыци был продан Саймону Ханту. О цене Хань Цзыци неоткуда было узнать.

На следующий день после продажи корабля-сокровищницы в магазин пришел Саймон Хант. Встретившись с Пу Шоучаном, он выразил желание увидеть Лян Ицина и Хань Цзыци.

Пу Шоучан опешил, не зная, откуда Хант услышал эти имена. Занимаясь торговлей, он никогда не упоминал о мастерах и не позволял им встречаться с покупателями, боясь, что они уведут клиентов. Сейчас он не представлял, как мог произойти такой промах. Он изобразил на лице улыбку:

– Господин Хант, господин Лян Ицин, о котором вы говорите, уже скончался! Зачем вы его ищете?

– Что? Умер? – заколебался Саймон Хант. – Он умер, едва закончив корабль-сокровищницу? Тогда другой, господин Хань Цзыци, он ведь не мог тоже умереть?

У Пу Шоучана заколотилось сердце. Он не понимал, чего хочет этот иностранец. Те, кто занимается торговлей антиквариатом и нефритовыми изделиями, больше всего боятся, что покупатель обнаружит недостатки и вернет товар. Тем более это опасно, когда речь идет о постоянных клиентах: случись такое, трудно будет уладить недоразумение, и репутация «Хуэйюаньчжай» пострадает. Неужели Саймон Хант явился со злым умыслом и хочет свести с ним счеты? Ну что же, тогда надо действовать сообразно обстановке и сбросить с себя всю ответственность, свалив ее на ремесленника – на Хань Цзыци! Эти мысли его успокоили, и он, с суровым видом обернувшись к тем комнатам, где находился юноша, резко крикнул:

– Цзыци, подойди!

Хань Цзыци откликнулся, зашел в комнату хозяина и сразу заметил сидящего там иностранца лет тридцати с небольшим, со светлыми волосами, голубыми глазами и небольшими усиками. Он узнал Саймона Ханта, понял, что настал судьбоносный момент, однако не поздоровался с гостем, а обратился к Пу Шоучану:

– Учитель, вы меня звали?

Пу Шоучан собирался было обрушиться с обвинениями на своего младшего помощника, но Саймон Хант встал и с энтузиазмом протянул руку:

– Здравствуйте! Кажется, мы встречались за прилавком. Не думал, что вы и есть господин Хань Цзыци!

– Good morning, Mister Hunt! – Хань Цзыци крепко пожал протянутую ему руку и с достоинством поприветствовал посетителя.

Пу Шоучан недоумевал: что? Этот паренек из «Цичжэньчжай» знает английский? Ни разу не показал, что владеет языком, а теперь вот красуется перед иностранцем! Пу Шоучан и не догадывался, что разговорный английский Хань Цзыци тайком выучил здесь, в «Хуэйюаньчжай», где специализировались на торговле с иностранцами. Теперь эти знания приоткрыли юноше окно во внешний мир.

Пожав руку молодому мастеру, Саймон Хант почувствовал доброжелательность, которую тот излучал, приветствуя иностранца на его родном языке:

– Здравствуйте, господин Хань! – ответил покупатель с улыбкой, но не на английском, а на беглом китайском. Конечно, это было продиктовано уважением к собеседнику и желанием показать глубокое знание местной культуры. – Вы и господин Лян Ицин создали корабль-сокровищницу, который восхищает тонкостью работы! Я пришел, чтобы посмотреть на настоящий талант, но не думал, что вы, господин, так молоды!

Затем иностранец повернулся и посмотрел на Пу Шоучана:

– Господин Пу, ваш магазин наполнен не только драгоценностями, но и талантливыми людьми!

Пу Шоучан уже опомнился и, поняв, что Саймон Хант пришел не для того, чтобы свести с ним счеты, а чтобы выразить свое восхищение и благодарность, тотчас ответил ему:

– Это очень большая честь! Вы, господин Хант, наверное, знаете, что в Китае есть пословица «Без алмазного сверла фарфор не починишь»? Ваша похвала моему ученику – честь для меня. Мы будем счастливы, если вы и в будущем удостоите нас своим посещением!

Саймон Хант улыбнулся:

– Я как раз и пришел затем, чтобы встретиться с вашим «алмазным сверлом»!

Тревога в сердце Пу Шоучана утихла, развязка его радовала, только он не понимал: откуда Саймон Хант узнал, что корабль-сокровищница – дело рук не только Лян Ицина, но и Хань Цзыци? Должно быть, кто-то в магазине по неосторожности проговорился, и теперь надо будет все тщательно это расследовать и строго проучить болтуна. К счастью, Лян Ицина и «Цичжэньчжай» больше нет, а Хань Цзыци стал его человеком, и эта маленькая небрежность не оставит дурных последствий.

Секрет знали только Саймон Хант и Хань Цзыци. Пу Шоучан несправедливо обвинял своих преданных слуг: тайну имен тех, кто создавал корабль-сокровищницу, разгласил не кто иной, как сам Хань Цзыци!

В ту ночь, когда ученик завершил свой труд, он нежно погладил рукой нефритовый корабль и тихо сказал: «Учитель, наконец-то наш корабль-сокровищница закончен, смотрите, теперь и я могу умереть!»

Огонек в светильнике почти погас; в нефритовой мастерской не раздавалось ни звука. Вдруг Хань Цзыци увидел худое, изможденное лицо учителя, на котором показалась улыбка: мастер кивнул ему и исчез. Хань Цзыци развернулся лицом в сторону могилы учителя и протяжно вздохнул – его сердце давно сжималось от тоски. Он почувствовал огромное сожаление, такое же, какое Лян Ицин ощущал в свой последний момент: ему было досадно, что никто за пределами «Хуэйюаньчжай» – ни Саймон Хант, ни те, кто будет любоваться этим шедевром, – никогда не узнает, кто был его создателем!

Хань Цзыци не хотел просто так отпускать свое произведение. Он мучительно думал и вспомнил историю, когда-то рассказанную почтенным господином из дома «Боячжай»: при императоре Шэнь-цзуне[99], нефритовых дел мастер из Сучжоу Лу Цзыган по личному приглашению императора приехал служить в столицу. Император давно был наслышан о том, что Лу Цзыган превосходно владеет техникой обработки нефрита. Знал он и об одной «дурной привычке» мастера – тот любил ставить подпись на своих изделия, хотя среди ремесленников не принято было это делать, особенно на изделиях, предназначенных для императорского личного пользования: такое всегда строжайше запрещалось. Император Шэнь-цзун хотел пополнить свою коллекцию сокровищ работой великого мастера, но не мог позволить тому подрывать его авторитет. Тогда он приказал Лу Цзыгану сделать из куска белого нефрита чайник; ставить на нем подпись он, конечно же, запретил. Вскоре Лу Цзыган преподнес ему готовую вещь, восхитив императора Шэнь-цзуна своей работой; слава Лу Цзыгана и впрямь была заслуженной: чайник был «светлым, как вода, и звонким, как цинь[100]». Шэнь-цзун внимательно осмотрел его (нет ли там подписи Лу Цзыгана?) и, ничего не обнаружив, улыбнулся, похвалил мастера, пожаловал ему золото и серебро и отпустил. Потом у Шэнь-цзуна снова возникли сомнения; боясь, как бы Лу Цзыган не учудил какую-нибудь хитрость, он снова и снова осматривал чайник. Однажды на его стенки упал солнечный луч, проникнувший в императорскую опочивальню, и Шэнь-цзун вдруг различил в самом центре чайника два еле заметных иероглифа – «Цзыган»! Шэнь-цзун был в ярости, но не мог противоречить самому себе: он уже похвалил мастера, и рука его не поднималась сломать это несравненное произведение – оставалось лишь сдаться. Лу Цзыган, несмотря на опасность для своей жизни и имущества, сохранил свое достоинство и получил право ставить подпись на своих изделиях. Быть может, именно «дурная привычка» и стала причиной того, что с древних времен лишь Лу Цзыган широко известен среди нефритовых дел мастеров, а имя его вошло в историю?