Дети окраин

Я кивнула: ясно. Для Пашка женщина с ребёнком была каким-то двухголовым сверхтребовательным существом.

– Пашка, мне страшно! Вдруг ребёнок задавит мою личность, – призналась я.

Пашка выслушал и опять посмотрел – будто в душу, своим особенным взглядом. Так, как он, смотреть не умел никто. У него были преданные, всепрощающие глаза спаниеля или эрдельтерьера. Или рыжего шотландского сеттера. Потом он понимающе, грустно кивнул:

– Я знаю, девочка. Это действительно страшно.

Я подлезла под его руку, и Пашка, осторожно обняв меня, похлопал по плечу.

В кухне было тихо, только поздняя муха жужжала, запутавшись в тюлевой занавеске. Мы сидели, обнявшись.

Потом пришла мама. Она обрадовалась Пашке, и мы ещё попили чаю.

В Петербурге обживалась, по-хозяйски расхаживала, шурша подолом, хмурая и неприветливая осень девяносто восьмого года. Сухое, страшное слово «дефолт», похожее на щелчок пистолетного затвора, повторялось в очередях, в транспорте, в курилке.

Мою маму беспокоило то же, что и всех: когда выплатят задолженности по зарплате, как низко падет рубль, и до какого предела поднимутся цены?

– Они не угомонятся, пока всех нас не сделают нищими, – пожав плечами, заметил Пашка. – А что им? Проблемы индейцев шерифа не трахают!

Мы все смотрели в будущее с тревогой. А я теперь – и вовсе панически.

– Ой! Пойду Нинке позвоню, – вдруг взглянув на часы, спохватился Пашка.

Он вышел в прихожую, и вскоре я услышала его непривычно мягкий, почти заискивающий голос:

– Слышь, Нинка, я тут на совещании застрял, буду позже. Не сердись.

Когда Пашка вернулся на кухню, выражение его лица было по-детски безмятежным. Как будто и не врал жене только что!

А потом пришел Алексей. Он был хмур, с Пашкой поздоровался сухо, и тот как-то быстро ретировался. И осадок остался, как будто мой муж своим приходом вспугнул что-то хорошее.

На следующий день в обеденный перерыв мы компанией пошли в столовую Правительства Ленобласти. Там были вкусные и дешёвые комплексные обеды. По дороге потеряли Пашку. Заметив, что он отстал, я обернулась и увидела тяжелую сцену: Пашка ругался с женой. Растрепанная, взвинченная, размазывающая слезы по лицу, его жена сейчас совсем не походила на ту Нинку, гладкую и надменную, которую я видела с Пашкой на балах в ДК милиции.

Нинка работала в коммерческой фирме, зарабатывала куда больше Пашки. У нее были наряды и аксессуары, которые мне не снились. Шуба из каракуля, например. Модная в те годы сумочка-сейф. Но разве в этом дело? Чем сумела женщина, похожая на сытую розовую хрюшку, завлечь импозантного Пашку? Не нарядами же. И не деньгами.

Я понимала: не только ребёнок соединяет эту пару. На банкетах я видела, как Нинка оглаживала мужа, ластилась к нему, называла его «Веремешкой».

– Да, у Пашки по весне глаза горят, он оглядывается на красивых женщин! – не то оправдываясь, не то упреждая удар какого-нибудь «доброжелателя», со смехом говорила Нинка. – Но он всегда возвращается ко мне и говорит: «Здесь мой дом!».

Значит, как-то ей это удавалось – заземлять Пашку, возвращать его вновь и вновь в привычное гнездо… вернее, стойло. Был у неё такой навык. А может, талант.

И вот сейчас Нинка прилюдно плакала, обвиняя мужа в чем-то. Пашка же выглядел не виноватым, а, скорее, возмущенным. И не оправдывающимся, а нападающим.

Я поняла, что Пашка так и не попал домой вчера вечером. Куда он поехал после меня? Можно было догадаться: к Галке! Он теперь проводил с ней всё свободное время. И я понимала Пашку, хоть и злилась на него.

Галка – это, конечно, не Нинка. Но и не Лида.

Мы уже пили компот, когда Пашка появился в столовой. Плюхнулся за столик напротив меня со своим подносом, и, угрюмо сопя, принялся есть. Я его ни о чем не спрашивала.

А через два дня сенсационная новость облетела управление: Пашка бросил Галку!

Видимо, Нинка всё же напугала Пашку – так, что он еще долго ходил на работу тихий и пришибленный. Что она ему посулила – разлуку с сыном? Изгнание из маленькой, но уютной квартирки с видом на пруды? Как бы там ни было, у Пашки, которому «море по колено», вдруг обнаружилось уязвимое место – и этим местом, как ни странно, оказалась семья.

Месяцы шли, с деньгами становилось всё хуже. Когда умер папа, администрация предприятия, где работали мои родители, выплатила маме многомесячные задолженности по зарплате. Эта приличная, по нашим меркам, сумма какое-то время поддерживала нас. Но деньги заканчивались, а основные траты даже не начинались. Напугала фраза, вскользь брошенная шефом: придется переводить на депонент «пайковые» и квартальные премии, нет денег на выплаты.

Зарплата с обрезанными «пайковыми» казалась такой мизерной, что её стыдно было приносить домой.

И я записалась на приём к шефу. Взяла свои многочисленные медицинские справки, все – с диагнозами: «аллергия», «отрицательный резус-фактор», «резус-конфликт с плодом», «двойное обвитие пуповины»… Придя в кабинет к шефу, я плюхнулась в кресло и бросила на стол кипу бумажек.

– Что это? – удивился шеф.

В ответ я заплакала… нет, даже взвыла!

Шеф был ошарашен. Он хмуро рассматривал справки, а я говорила, всхлипывая, что если он отберёт у меня пайковые, то мне конец. Вся надежда – на него, шефа. Он – мой единственный шанс родить здорового ребёнка.

Шеф испугался такой ответственности.

– Хорошо, – сказал он поспешно. – Пиши рапорт. Проси выплатить тебе задолженности. Опиши все, что мне излагала. Сам Самыч тебя любит.

Покинув кабинета шефа, я ввалилась в Пашкину каморку, упала ему на грудь и зарыдала так, как будто мне не пообещали помощь, а, напротив, отняли всё! Я плакала от пережитого унижения; от страха, что мои старания окажутся напрасными, и Сам Самыч, прочитав рапорт, денег не даст. Я сама не понимала, отчего реву и никак не могу остановиться. А Пашка гладил меня по плечу и жалел.

– Ладно, – наконец, сказал он. – Пиши рапорт, а я проверю.

И уступил мне место за своим компьютером.

Я написала рапорт… нет, скорее ужастик. В нём были – и угроза выкидыша, и патология плода, и мой дефицит веса, и проблемы с позвоночником. В конце приводилась целая бухгалтерская смета с расшифровкой затрат на лечение и комплектацию детского приданого.

Пашка прочитал, стоя за моей спиной, потом согнал меня с места, сам сел за компьютер и принялся править текст. Там, где было написано «необходим курс укрепляющих препаратов», Пашка приписал ещё два курса. Там, где упоминался дорогостоящий укол иммуноглобулина после рождения малыша (чтобы избавиться от антител в организме и родить последующих детей здоровыми), Пашка исправил на «пять-шесть дорогостоящих уколов».

А потом, перечитав ещё раз текст, фыркнул:

– Вик, сколько же у тебя местоимений!

– А что? – удивилась я.

– Да то! Я, такая-то, такая-то, прошу выплатить мне мои задолженности… Мне, моё, я… Ты же психолог, блин! Давай отредактируем, поубираем местоимения. А то – нож к генералову горлу приставила и требуешь. Бедненькая… хворенькая.

И Пашка так захохотал, что в моем животе, проснувшись, заворочался малыш.

– Дурак ты, – обиделась я. – Как же тут без местоимений.

– Да тут ведь и без мата никак, – заметил поуспокоившийся Пашка. – Но, однако.

Однако он все-таки заставил меня улыбнуться в тот день!

Рапорт мы отредактировали. Я отнесла его шефу, тот подмахнул и отправил «наверх». Потом мы с Пашкой ещё выпили по чашке чаю, и я заторопилась домой: мама одна, её угнетает тишина в квартире. Алексей на дежурстве, он вообще поздно приходит теперь.

– Кстати, – спохватился Пашка, – чуть не забыл! Запиши телефон. Это мои друзья, у них мелкий подрос. Они дёшево продадут коляску и отдадут манеж, ванночку и два мешка детских вещей. Всё импортное, там тёща челноком катается. Позвони, они ждут. А забирать я с Лёшкой поеду, один-то он всё это не дотащит.

9. Мать… Мать?

Март выдался серый и хмурый. Я маялась в пустой палате детской больницы. Там было двадцать коек, предназначавшихся для молодых мам. Сейчас все разъехались. Только я осталась на ночь.

Перед сном ходила проведать маленького Вовочку, лежавшего в кувезе. Брала на руки, переодевала, давала грудь. Убедившись, что младенец уснул (спал он много: последствия гипоксии), возвращалась в палату. Послонявшись там, вновь приходила в бокс и сидела над колыбелькой сына. До утра.

Все мамаши, уезжавшие на ночь – кто к старшим детям, а кто и на ночную дискотеку, считали, что я «странная».

Видимо, случилось то, чего я боялась: ребёнок меня задавил! Теперь непонятно, чего хочу я, а чего хочет он. Когда его ждали, со мной все носились, будто я хрустальная. Сейчас же меня звали: «Мама Громова». Никакой Вик больше не существовала, с нею было покончено.

«Где Вовкина мать?» – раздавалось в палате. И звучало это, как «Кузькина мать».

– Мамочка Громова! О чём вы думаете? Малыш опять испачкался, а ему на физиотерапию!

– Да-а, таким только позволь рожать, – хмыкала старая образина-медсестра.

Я постоянно ходила с красными глазами.

Однажды днём Володя уснул, а я пошла погулять вдоль длинного больничного забора. В голове, как всегда, крутились стихотворные строчки – мрачные и безысходные:

Погребены стихи среди старья,Лежат бумажной неопрятной грудой.Я их забуду, ворошить не буду —Весна, и в жизнь вступают сыновья…

Почему «сыновья» во множественном числе? Сама не знаю. Просто на рифму легло. А оказалось пророчеством.

Тут у моих ног упал пакет, лопнул – и по асфальту рассыпались яблоки, бананы, мандарины. А над забором выросла чья-то голова и снова исчезла. Пока я соображала, что это за странный грабитель, почему он лезет в детскую больницу через забор, и чем ему, собственно, тут поживиться, – появились рука и нога. Человек забросил свое тело на забор, сел на него верхом – и оказался Пашкой!

– Пашка, – крикнула я, – калитка же есть!

– Привет, – сказал он, спрыгивая рядом со мной.

Мы крепко обнялись.

– Какими судьбами?

– Да, понимаешь, девчонка одна здесь каникулы себе устроила. Не подскажешь, где её найти?

– В психиатрическом отделении, – пошутила я.

И опять – пророчество.

Мы ползали по земле, собирая фрукты. Потом Пашка торжественно вручил мне грязный пакет, завязав порванное днище узлом.

В дальнем больничном закутке, где пахло кухней и громоздились хозяйственные тележки, Пашка закурил, а я вытерла рукавом яблоко и принялась грызть.

– Тебе старшего лейтенанта дали! – сообщил новость Пашка. – Жаль, что не отметить…

– Отметим! После выписки.

– А ты молодчина, – Пашка вдруг посерьёзнел. – Лёшка говорит, за шесть часов с родами управилась?

– За пять, – похвасталась я.

– Везёт же! Нинку двое суток черти в белых халатах мучили, – вздохнул Пашка.

И засуетился:

– Ну, давай, побыстрее забирай мальца домой. И готовьтесь к моему юбилею! Сорок лет – это веха.

– Конечно, мы с Лёшкой придем! – заверила я. – Тебе пора?

– Да, а то отряд заметит потерю бойца. Пока что мне только в морге прогулы ставят… а на работе – ни-ни.

После Пашкиного ухода стало совсем тоскливо.

Наконец, после месяца в больнице, нас выписали. Ещё почти год я возила Володю в реабилитационный центр. История о том, как мой несчастный сын, получивший все виды осложнений при родах, выправился и вырос в крепкого, ладного парнишку, заслуживает отдельного рассказа.

Большую часть времени я проводила дома. Занималась хозяйственными делами, выхаживала сына. Записывала в тетрадку (ещё даже компьютера не было) стишки.

Как уютно под домашней крышей:Муж, сынуля, чистота, обед…Пашка, друг, ты где – усатый, рыжий?Ты меня узна́ешь или нет?

Мы всё ещё жили с моей мамой, мечтая разъехаться. Вопрос размена обострился, когда я забеременела вторично. Узнав об этом, я сначала оторопела. Но тут же нахлынувшая нерациональная радость вытеснила тревогу, хоть и было понятно, что обе бабушки не придут в восторг от известия. И они не пришли.

Появление в семье ещё одного ребёнка означает: моя мама теперь уж точно насядет на родителей мужа, дядю Витю и тётю Нину. Приставит каждому нож к горлу и потребует «что-то решать», потому что она не «подписывалась» жить впятером в двухкомнатной квартире, ругаться со мной и с зятем и постепенно сходить с ума от детского шума и гвалта, в то время как дядя Витя и тётя Нина живут вдвоём, и тоже в «двушке».

В нашей семье уже происходили подобные разборки. И на фразу тёти Нины: «Надя, ты ведь одна, а нас двое.» – моя мама ответила, всплеснув руками: «То есть меня надо принести в жертву, потому что у меня мужа убили? Логично!»

Да, отношения в семье, собравшей три поколения, были непростые. Но, вопреки здравому смыслу, я постоянно думала о будущем ребенке, еще одном, незапланированном, которого и в проекте не было. Я понимала, что в глазах семьи (вернее, родителей) моя радость будет выглядеть преступно, и поэтому строила скорбную, несчастную мину: что случилось, то случилось, и деваться теперь уже некуда!

И я, и Алексей были единственными детьми, поэтому наши родители, всё сопоставив, решились – вывернулись наизнанку, выложили все свои сбережения на жильё. Этот родительский подвиг, впрочем, мы тогда приняли как должное.

Моя мама придумала комбинацию: молодая семья поедет в квартиру свёкров, а её квартиру, наибольшую, мы продадим и купим две однушки для родителей.

К нам начали ходить покупатели.

Вскоре выяснилось, что, несмотря на приличный метраж и сталинскую планировку, никто не жаждет приобрести «двушку» в промышленном районе, с видом на домостроительный комбинат. К тому же помещению требовался ремонт, и не только косметический. Каждый день я вычерпывала лужу под протекающей фановой трубой, а когда приходили люди, загораживала эту трубу собой, выставляя вперёд живот, словно убеждая искателей жилья поторопиться с принятием решения.

Вечерами все переругивались: устало и вяло, если Алексей приходил с работы трезвый, или бурно и драматично, если он приходил подшофе. Потом я делала упражнения для беременных, кормила маленького Володю, и – блаженство! – отходила ко сну. Мне снилась новая жизнь, в которой мы с мужем будем жить под собственной крышей, с умными и воспитанными детьми, и к нам будут приходить гости, тоже с детьми, а Лёшка окружит меня такой заботой, что подруги обзавидуются…

Размечталась!

Наконец, на мамину квартиру нашлась покупательница – знатная грузинка, приобретавшая жильё для вдовы и малюток своего погибшего брата.

К родам и к переезду пришлось готовиться одновременно.

10. Врата жизни

– Кого ожидаете?

– Мне всё равно.

Моя докторша, молодая симпатичная блондинка, смотрит удивленно, и я оправдываюсь:

– Понимаете… Я люблю своего ребёнка независимо от пола…

Докторша еле заметно улыбается чему-то и нажимает на… ручку? гашетку? Я не знаю, как называется этот предмет, с помощью которого она управляет камерой, находящейся во мне сейчас. Со старшим сыном Володей всё было проще: пол определился сразу, стоило лишь врачу провести этой штуковиной по моему животу. А этот прячется, скрывает свою принадлежность – вероятно, не хочет, чтобы ему раньше срока покупали одежду, придумывали имя.

– А дома у вас кто? – судя по торжественно-загадочному выражению лица, она уже знает то, чего не знаю я.

– Мальчик…

Мне становится холодно, через секунду – жарко. Ну же, милая блондинка, не мучай!

– Мальчик – и мальчик! Два мальчика. Огорчена, мамаша?

Ещё чего! Была бы я огорчена, если бы в детстве имела двух братьев? Я смеюсь и плачу одновременно, и мотаю головой, вызвав у докторши уже открытую улыбку.

Двое сыновей – разве это не роскошь? Разве мать двоих зрелых, состоявшихся мужчин не живёт, как королева, в заботе и достатке до глубокой старости? Чего ещё хотеть от жизни?

Да и Алексей явно обрадуется. Ругая за проделки маленького Володю, он всегда говорит: «Господи! Хоть бы на этот раз родился тихий мальчик!»

И с мольбой смотрит на мой живот – как будто там ещё могут его услышать и послушаться, что-то переиграть.

О «тихой девочке» Алексей никогда и не помышлял. И я тоже не мечтала о дочери (чтоб, как сказала бы моя мама, появилась ещё одна «хамка и грубиянка»? нет уж, избавьте!). Я мечтала о своем втором сыне! И он часто приходил ко мне во сне.

Правда, сны эти были странные и какие-то смурные…

Первый сон я увидела, когда Володе исполнилось три месяца. Володя лежал на пеленальном столе, сооруженном из обычного обеденного стола-книжки. А рядом с ним, оттесняя реального, живого сына, оттягивая внимание от него, лежал еще один младенец. Во сне я знала, что это мой младший сын, хотя по величине он был крупнее старшего. И он был кудрявым.

«Какой чудесный малыш! Как жаль. Да-а, очень-очень жаль.», – раздался чей-то глухой, каркающий голос (неужели мой собственный?).

Я почему-то проснулась в панике. Но к завтраку забыла про неприятный сон. И вспомнила лишь.

Ещё сон. Я сижу в белой бесформенной одежде и держу на руках спящего кудрявого юношу, повторяя самую знаменитую в мире скульптуру Микеланджело, где Мария держит на руках мертвого Христа. Только я обнимаю тёплого, гибкого, дышащего мальчика, не статую, и испытываю пронзительное, болезненное, хоть и светлое чувство, а где-то неподалёку звучит органная музыка.

Подростком я окончила музыкальную школу по классу фортепьяно. Родители регулярно покупали абонементы в Капеллу и в Филармонию. Я не была особенно прилежной «музыкантшей», но от звуков органа просто сходила с ума. Мне трудно было усидеть в кресле, я так ёрзала, что чуть не падала в проход. Мне хотелось, ни много, ни мало, прожить замечательную жизнь и красиво умереть, принеся себя в жертву людям или великой цели – и всё за минуты, пока звучали фуга или хорал.

Органная музыка, сопровождающая сон, с той поры всегда означает, что этот сон – особый, исключительный, наверняка вещий, и что я буду помнить его всю жизнь.

Жаль, многое забыто из того периода. Но кое-что я помню. Например, первые ощущения от его присутствия в моем теле. Ни тошноты, ни причуд, связанных с едой, не было. Просто однажды на моем плоском животе, ниже пупка, проступила шишка размером с кулак. Шишка была чувствительная: стоило мне погладить её, накрыть ладонью, чтобы уловить её колебания, теплоту и пульс, как она мягко и бесшумно, словно подлодка, уходила вглубь. Сколько недель тогда было – шестнадцать, семнадцать? Никаких «бабочек в животе» я не замечала, и потому я ничего рассказать о них не могу.

Помню и то, что у меня необыкновенно кудрявились волосы. Такого не было ни раньше, ни позже. До рождения младшего сына мои волосы вились, надо лбом закручивались «спиральками», но после его появления на свет навсегда распрямились. Как будто я отдала, пожертвовала Кудряшке свои кудри.

Помню первые вещички, купленные ему в секонд-хенде на Ладожском рынке. Вещи были хорошие, хоть и не новые. Например, колготки – не ползунки, а настоящие крошечные колготки. Яркие, разноцветные: жёлтые, голубые, фиолетовые, красные. Конечно, я набрала их целый ворох.

Ещё помню, какие бедствия, преследовали нас с Кудряшкой. Обвитие пуповины вокруг его шейки. И вирусная инфекция, которую принёс домой из яслей Володя. И, конечно, мой отрицательный резус-фактор…

Когда я родилась, резус-фактор определили как положительный, но в ходе первой беременности он вдруг стал отрицательным! На заре второй беременности докторша доказывала, что он положительный, а я – выдумщица, а на сроке в двадцать недель, получив результаты анализов, она моргала, ничего не понимая.

– Всё просто, – объяснила школьная подруга Ульяна, муж которой целыми днями разглядывал в микроскоп живые и мертвые клетки. – Знаешь, как ленивые лаборантки получают результаты? Потрясла пробирку, посмотрела на свет – и вот ты резус-положительная.

Что ж, думала я, всё вместе – и сны, и изменения в крови, и даже мои буйнорастущие кудри – могло предварять лишь рождение уникальной личности!

Помню, как мы играли с двухлетним Володей: запускали грузовик под «железнодорожный мост».

Володе только что подарили на день рождения трехколёсный велосипед и огромный пластмассовый грузовик с желтым кузовом. В кузове спокойно помещался сам владелец грузовика. Во дворе такая машина была у одного счастливца, и я мечтала подарить своему сыну похожую. И семья поддержала, выделила нужную сумму денег. Я тогда ехала через весь город с Ладожского рынка и везла подарки. Неповоротливая, с животом, рискуя вывалиться из автобуса или оступиться на эскалаторе, крепко держала в одной руке трёхколесный велосипед, а в другой – грузовик, и мне всю дорогу помогали сердобольные граждане. Дома пришлось отвлекать внимание сына, чтобы спрятать эти чудесные вещи до момента их вручения.

Володя любил свой грузовик и целыми днями катал его по квартире. Чаще катался в нём сам. В тот раз мы играли в коридоре, и смеющийся сын с силой толкал грузовик ко мне, а я подпрыгивала, чтобы грузовик проехал «под мостом». Прыгала я с удовольствием, самозабвенно, как в детстве – через скакалку, или «резиночку», – и живот (кстати, довольно аккуратный) ничуть не мешал.

Однако вскоре начались тянущие боли внизу – но не живота, а спины. Ощущения были знакомыми. Я забеспокоилась и легла в постель. Вернувшийся с работы Алексей вызвал «Скорую».

Приехавшая старушка-фельдшер, осмотрев меня, сразу резюмировала:

– Будем рожать!

– Так ведь преждевременно, – заволновался Алексей.

– Сколько у тебя недель? – спросила меня старушка.

– Тридцать три, тридцать четыре… Рано нам ещё.

– Странно, плод крупный. Для тебя крупный. Нет, дочка, тебе уж впору. Что, мальчик, – обратилась старушка к Володе, – хочешь сестричку?

Володя ничего не понял, но заулыбался.

– У нас там братик, – возразила я.

– Нет, у меня глаз намётанный, – сказала старушка и подмигнула. – Девочка будет!

Как выяснилось позже – не угадала.

– Всё-таки, может, лучше на сохранение? – переживал Алексей.

– В общем, – сказала фельдшерица, – я вас отправлю, а там разберутся. Сегодня институт Отта дежурит, на Васильевском.

Вот это везение! В НИИ акушерства и гинекологии им. Д. О. Отта попасть я даже не мечтала! Мама рассказывала, как её подруга Антонина в сопровождении своей тёти бежала туда рожать. Поскольку в НИИ Отта просто так, «с улицы», никогда никого не брали, ей пришлось дожидаться схваток с интервалами в пять минут. Наступила ночь, Дворцовый мост уже разводили, когда Антонина и тётя, отодвинув заграждение, вломились на него и двинулись в сторону Васильевского острова. Готовы были и вплавь! Милиционер испуганно дунул в свой свисток, но вдогонку не бросился. Антонина добралась до середины (тётя ковыляла позади), когда половинки моста стали медленно разъезжаться. Роженица перепрыгнула через образовавшуюся щель, а сопровождающая не рискнула, перебросила ей узелок с вещами и осталась на другом берегу. Антонина успела добраться до роддома своей мечты. У входа в приемный покой у неё отошли воды.

– А там разберутся, – повторила старушка. – Ты не бойся.

Вот уж чего я не боялась, так это родить преждевременно. Мой муж, по рассказам свекрови, родился «бройлерным» ребёнком. Я же, худышка, носила брюки сорок второго подросткового размера. По мне ли такие подвиги?

Врачи со школы запугивали меня проблемами с деторождением. И действительно, сын Володя появился на свет раньше срока – на тридцать шестой неделе – полуметровым и трёхкилограммовым. Я знала, что это – предел моих физических возможностей, и что мне не светит похвастаться перед подругами богатырём-младенцем, поскольку дитя весом свыше трёх кило мне попросту не выносить.

В приемном отделении, куда Алексея не пустили, за столом сидела плюгавая бабка, а перед ней – две девчушки в белых халатах.

– Вы тут без году неделя, – говорила им бабка, – и не знаете, что почём. А как беда стрясется, так вас же и по судам затаскают! Скажем, если роды будут трудные, и вы дитё не сумеете спасти. А если роженица помрёт? Материнская смертность, – она подняла вверх крючковатый палец, – этого в нашей профессии хуже нет!

Рассуждая так, она приняла у моей сопровождающей направление и карту, и стала листать, а фельдшер, которая привезла меня, тихо сказала ей что-то и, ободряюще кивнув мне, вышла.

– Вот! – торжествуя, проговорила бабка и ткнула пальцем в записи. – Далеко ходить не надо: тут, – она указала на меня, – обвитие пуповины вокруг шейки! – При этих словах она посмотрела на меня так, как будто мне должно быть очень стыдно. – Какой прогноз? Поищите в своих конспектах! И ведь к нам привезли, не куда-нибудь, – она фыркнула, словно плюнула. – А то здесь чудеса творят, или стационар резиновый…