Дети окраин

Но что-то всё же осталось у меня от него. Отвращение к мышам и крысам, независимо от их цвета. Настороженность, почти неприятие к вольным толкованиям Библии. И страсть к музыке Эндрю Ллойда Вебера. Джексон обожал Вебера, и сумел внушить мне, что «The Phantom of the Opera» – самое великое музыкальное произведение, написанное за всю историю человечества.

Я и сегодня совершенно в этом убеждена.

4. Духовный наставник

И вот – никакой богемы, нормальный парень рядом… А главное – у меня есть духовный наставник! Как же так вышло?

Однажды утром, с небольшим опозданием подбегая к управлению, я встретила Пашку, который, напротив, выбегал из дверей. Торопливо махнув мне, он сел в служебную машину с водителем и мигалкой и умчался. А я, ничего не понимая, поспешила на своё рабочее место.

– У Веременки отец умер, – сообщил Стасик из Барнаула.

– Как умер? Когда?

– Сегодня ночью. Жена позвонила в дежурку, просила ему передать. Он дома не ночевал, типа дежурил, – Стасик из Барнаула засмеялся, но тут же, спохватившись, состроил скорбную мину.

Несколько дней безуспешно пыталась дозвониться Пашке домой. Наконец, он появился в управлении – с виду такой же, как всегда.

– Паша, прими мои соболезнования, – залепетала я.

– Короче, сваливать надо отсюда, – перебил Пашка. – Пошли пожрём.

– Но… десять утра всего, – растерялась я.

– Ой, если так рвёшься работать, после обеда вернёшься.

И мы сбежали из управления и приземлились в трактире на Чернышевской. О Пашкиной утрате, словно по безмолвному уговору, не упоминали. Чувствовалось, что ему тяжело, и он отвлекается, как может.

– У меня есть «Ротманс», бери, – предложил Пашка, выкладывая на стол пачку дорогих сигарет.

Обычно он курил «жуй-плюй» без фильтра. Горе подтолкнуло его к мотовству.

– Представляешь, я бросила! – похвасталась я.

– Никому этого не говори, – посоветовал Пашка. – А то над тобой будут смеяться.

– Почему? – удивилась я.

– Потому что ты не бросишь.

– С чего это ты взял?

– Нельзя бросать курить, дурочка. В нашей жизни слишком мало удовольствий. Точнее, их всего-то три: секс, курение и выпивка. Чего пожёстче нам нельзя, так как мы, ёжки-матрёшки, стражи закона и порядка. Значит, всего три позиции. Усекла?

– Да, действительно, – задумалась я. – Хотя у меня есть и другие удовольствия. Я люблю море. Поэзию люблю.

Пашка поднял глаза к потолку, размышляя. Потом кивнул:

– Ты права. Я спутал удовольствия со страстями. Но тогда ещё не забудь вкусную жратву и интересные фильмы. Ладно, давай курить.

Я вздохнула. Послушно взяла из пачки сигарету. Пашка щёлкнул зажигалкой. Алкоголь осваивался в организме, и хотелось поговорить о чем-нибудь душещипательном. Хотелось такой беседы, которую мой Алексей не умел поддержать ни пьяным, ни трезвым…

– Паша, как ты думаешь… какие отношения у нас с тобой? Как их классифицировать?

Пашка перестал жевать и вопросительно уставился на меня.

– Ну, у нас ведь никакого намёка на служебный роман. А просто дружить мужчина и женщина, наверное, не могут. Так?

– А! Понял, – проговорил Пашка.

Он вновь устремил взгляд вверх, пытаясь найти ответ. И нашёл.

– Я, ёжки-матрёшки, твой духовный наставник, – изрёк Пашка.

– Кто-кто?

– Наставник, блин! Духовный! Воспитываю тебя и учу жизни.

– Чему учишь? – удивилась я.

– Ну, хотя бы хорошим манерам.

Я опешила. Пашка сидел передо мной, нахально посмеиваясь.

– Да, да, – произнёс он, явно наслаждаясь моим замешательством. – Неделю назад мы бухали с пацаном из анального контроля, помнишь?

Смущенная, я не сразу сообразила, что Пашка имел в виду «зональный контроль».

– Вспомни, как ты себя вела, – Пашка сделал негодующую гримасу. – Ты меня позорила на каждом шагу. Сама хватала бутылку и себе наливала! Сама хватала зажигалку и прикуривала! Пацан был в ужасе. Когда ты не видела, он бросал на меня взгляды, будто хотел спросить: «Что это за чудище?»

– Я – чудище?

– А кто же ещё? – Пашка пожал плечами.

– А что мне нужно делать? Как себя вести? – возмущение уступило место растерянности.

– Ждать, ядрёна-матрёна, когда мужчина тебе поднесет зажигалку! – взвился Пашка. – Сидеть смирненько, пока тебе не нальют! Ты ведь не гопница, ты – леди, ёж твою медь!

Я чуть не плакала. Истины, поданные Пашкой как заповеди некоего священного кодекса, которые я нарушила, никогда раньше не приходили мне в голову.

– Ну, это был пункт первый, – произнёс Пашка уже более миролюбиво.

– А второй? – жалобно спросила я.

– Ох, ёлы-палы… Получи, раз напрашиваешься. Ты, Вик, одеваешься как свинья.

– Чего? – я не могла поверить своим ушам.

– Ну, что это такое? – Пашка ткнул пальцем в мой свитер. – Что это за хламида? А что это за рейтузы?

– Это легинсы…

– Хрюгенсы, блин! Где строгий костюм? Где причёска деловой женщины? Что это за патлы? – Пашка больно дёрнул меня за волосы.

В молодые годы считалось, что у меня красивые каштановые волосы, и я любила носить их распущенными.

– Ты же в Петербурге живёшь. В культурной, блин, столице!.. Мы просто обязаны быть элегантными, – последнее слово Пашка выговорил, явно подражая какому-то киношному герою. – Про управление вообще молчу – тут свой дресс-код. Ты и краситься должна. И одеваться, как картинка. А ты.

Я сидела, пришибленная, не зная, что ответить.

– Короче, свинья ты, Вик. Свинья и есть, – подытожил Пашка.

– Сам ты свин… – у меня не нашлось других слов.

– Ну, девочка, не сердись на своего духовного наставника, – вдруг смиренно проговорил он. И даже губы надул, показывая: как можно на него сердиться?

Злости и обиды как не бывало. Мы сидели и, улыбаясь, смотрели друг на друга…

Вскоре я вышла замуж за Алексея. Свадьбу справили без особых церемоний: застолье устроили у меня дома. Не было никакого тамады, только родители, свидетели – моя школьная подруга Ульяна и Лёхин кореш Славик Воробьёв, ещё пара-тройка гостей. На излёте девяностых в моём кругу берегли каждую копейку.

Однако я не желала оставаться «свиньёй», и перемены требовали затрат.

В течение следующих месяцев, перекроив скудный семейный бюджет, я приобрела на Звёздном рынке два «деловых костюма». Один – коричневый велюровый (бесформенная юбка до колен и однобортный жакет на молнии с подкладными плечиками), второй – серый букле (широкий свитер с воротником-хомутиком и прямая юбка до середины икры). Я гордилась своими обновами и носила их на работу. А непослушные волосы стягивала в кичку на затылке. Или заплетала французскую косу.

– Вот теперь ты – настоящая леди, девочка, – тепло произнёс Пашка.

И прочувствованно моргнул.

5. Праздник непослушания

Родители сняли нам с Лёшкой комнату на Пушкинской улице, близ Невского проспекта. Помимо нас, в квартире жила простая, как валенок, честная и добрая бабуся.

И началась наша самостоятельная жизнь – без «долдонов», как выражался Алексей, подразумевая и тех, и других родителей. Первое время мы только и делали, что устраивали «оргии» (так называла моя мама наши вечеринки). Глуховатая соседка терпимо относилась к гостям, которые являлись почти каждый вечер.

Однажды я пригласила домой Пашку:

– Познакомитесь с Лёшкой. Теперь я – замужняя женщина, и у меня могут быть только друзья семьи!

– С Лидкой приду, – поколебавшись, согласился Пашка.

Подруга Пашки Лида мне нравилась: интеллигентная женщина лет тридцати, с чувством юмора, полненькая, миловидная. Симпатизируя Лиде, я мечтала, чтобы Пашка ушел к ней от жены.

Мы появились на Пушкинской улице одновременно. Я и Лида возвращались с работы, а Пашка – «с объекта» (дежурная отговорка мента, оправдывавшая его отсутствие на службе: дескать, «на объекте» был).

Алексей, вероятно, тоже был «с объекта». Он сидел за столом и пил коньяк из гранёного стакана.

– Привет! – преувеличенно радостно воскликнула я, влетая в комнату и целуя мужа в щеку. – А у нас гости. Лёша, познакомься: это Паша, это Лида…

Лёшка вяло отреагировал на мой поцелуй с приветствием. Лицо его было хмуро. Пашка вырос на пороге комнаты и сразу как-то испугано обратился к Алексею:

– Лёха, привет! Пошли, покурим на лестнице.

Алексей неторопливо повернул голову и окинул Пашку тяжёлым взглядом. Потом спокойно произнёс:

– Ну, пошли.

И вышел вместе со стаканом. Пашка – за ним.

– Надеюсь, не подерутся, – с улыбкой проговорила Лида.

– Подерутся? Из-за чего?

– Пошли на кухню, приготовим чего-нибудь, – вместо ответа предложила Лида.

Мы жарили картошку, когда в квартиру проник шум драки. Вскоре вошли Лёшка с Пашкой. Первое, что бросилось в глаза – несоответствие между их оживлёнными, довольными лицами и явными следами мордобоя на них.

– Вы чего, ребята? – воскликнула я.

Лёшка не ответил. Он улыбался, прижимая к груди руку, обмотанную окровавленным носовым платком.

– Всё нормально, я Лёху учил удары стаканом отбивать. Приём такой есть, спецназовский, – спокойно отвечал Пашка.

Он был бледен и выглядел немного растерянным, но тоже улыбался. Поддерживая Алексея под руку, Пашка препроводил его в ванную. Нас с Лидой они не пустили, потребовав «сообразить чего-нибудь порубать». Мы бросились накрывать на стол.

Ужин получился коротким и вялым. Все жевали молча. Если я заговаривала о чём-то, меня никто не поддерживал. Выпив сто грамм, Пашка вдруг помрачнел и засобирался домой, поторапливая Лиду, которая с удовольствием наворачивала картошку с килькой в томате:

– Хватит жрать, родная, поехали.

Алексей не пытался удерживать гостей:

– Что, пора? Ну, счастливо, заходите как-нибудь.

После ухода гостей я заставила мужа показать рану. Устрашающий разрез на ладони, в полсантиметра глубиной, под повязкой продолжал кровоточить.

– Вы идиоты, – не утерпела я. – Нельзя было обойтись без этих штучек? Что за дешёвые понты?

Алексей хмуро покосился на меня. И неожиданно улыбнулся:

– А знаешь – правда, неплохой мужик Пашка. Тебя уважает. Всё повторял: «Вика меня убьёт…»

На следующий день, после бессонной ночи (у Алексея воспалился рубец и поднялась температура), я пришла на работу. Ворвалась в кабинет Пашки. Тот сладко спал, сидя в рабочем кресле, примостив голову на папки с личными делами, которыми были завалены и стол, и диван, и подоконник.

Пашке в кадрах отводилась особая миссия: он оформлял сотрудникам надбавки за «секретность». Ему даже выделили особый сейф с кодовым замком. В сейфе он должен был хранить неотработанные личные дела. А отработанные – сдавать в архив. Кроме того, в Пашкины руки стекались заключения военно-врачебной комиссии, и именно он готовил приказы на увольнение тех, кого отбраковали по здоровью. Но это так, к слову.

Проснувшись, Пашка уставился на меня, словно соображая: кто это? На отлёжанной щеке проступил провокационный «трудоголический» рубец.

– Пашка, тебя убить мало! Ты покалечил моего мужа! – закричала я без «здрассьте».

Пашка потянулся, зевнул. Затем отъехал от стола вместе с креслом и выставил вперёд ногу. Я увидела на бежевых брюках вручную сделанный шов. Пашка закатал брючину, под которой обозначился свежий шрам, розовый по краям, с запёкшимися сгустками крови по центру. Эту жуткую гусеницу – о, ужас! – украшали усики хирургических швов, напоминавших лапки.

Я ахнула.

– Подумаешь, – сказал Пашка и закурил. – Поговорили по-мужски.

– Это Лёшка тебя так?

– Да брось. Каждодневный эпизод. Слушай, Вик, у тебя бутерброды есть? Вечером так и не поели толком, а утром я в травму ходил.

– Сейчас сообразим, – я метнулась к выходу.

– Да, знаешь, что, – Пашка удержал меня за руку. – Нормальный у тебя Лёха. Мужик что надо.

Шрам на Пашкиной ноге остался пожизненным напоминанием о том вечере. Однажды, когда мы купались в озере, я услышала, как Пашка впаривал доверчивой барышне: «В Чечне, ядрёна-матрёна, пуля зацепила…» Что же касается «пораненных» брюк, то они занимали почётное место в Пашкином гардеробе до конца его жизни.

С тех пор мы собирались пару раз в неделю. Пили пиво, болтали о работе и о просмотренных фильмах. Или шли гулять по вечернему городу.

Съёмная квартира в центре Санкт-Петербурга! Большей роскошью может быть только собственная квартира в центре; впрочем, о таком мы и не мечтали. Второе и третье поколение «понаехавших», дети непарадного Петербурга, мы созревали в «спальных» районах, не чувствуя себя обделёнными, чужаками, людьми второго сорта. Я была из Автово, Алексей – с Комендантского аэродрома, Пашка – из Сосновой поляны, Лида – из Купчино. И у каждого имелись свои топонимика и городские легенды, и даже гопота ментально различалась. Но Невский был наш общий, мы обладали им наравне с жителями Центрального района.

Я дружила с Лидой. Лёшка и Пашка были неразлучны, почти как Бивис и Батхед. Однажды, когда Пашка, поскользнувшись в нашем туалете, упал на сливной бачок унитаза и разбил его, Алексей выручил друга, разрулив ситуацию. Внук нашей хозяйки работал на заводе, производящем сантехническое оборудование. Он вынес новенький бачок прямиком с производства, а Лёшка обеспечил «крышу» со стороны правоохранительных органов.

Впрочем, наши встречи заканчивались не всегда благополучно. Примером тому стала вечеринка, устроенная по случаю присвоения мне звания лейтенанта милиции.

Для тех, кто не в курсе, очередное звание «обмывается» так. Виновнику наливают стакан водки, на дно которого помещают его новую звёздочку (у меня как у лейтенанта их было две). Виновник пьёт до дна, ловит зубами звёздочку и выплёвывает себе на плечо, а затем обращается к старшему по званию (за нашим столом это был Пашка) и говорит примерно следующее: «Товарищ майор, разрешите доложить! Стажёр Виктория Сергеевна Громова представляется по случаю присвоения специального звания “лейтенант милиции”. Служу Отечеству!» Старший по званию благословляет «летёху» на долгую безупречную службу, и все кричат: «Гип-гип-ура! Гип-гип-ура! Гип-гип-ура, ура, ура!» И вот, раззадоренные криками «Ура-а-а!», Лёшка и Пашка принялись подбрасывать меня к высокому потолку. Вдруг крики оборвались; какие-то доли секунды я наблюдала, как ко мне приближается паркетный пол.

Вес всех моих пятидесяти килограммов принял железный обогреватель. Очнулась на кровати. Сквозь красную пелену разглядела три бледных пятна, нависших надо мной. Первое, что воспринял мозг – это спокойный голос Пашки:

– Всё нормально, Вик. Лицо не повреждено.

Вскочив с кровати, я бросилась в ванную. Зеркало не утешило: длинная багровая полоса украсила бледную физиономию.

– Это царапина! Шрама не будет, – орал Пашка, колотя в дверь.

Ему вторил поддатый Алексей:

– Ты сильная! Ты – римлянка!

И Лида, вклиниваясь в этот хор, просила:

– Викуся, выйди, рану надо смазать йодом!

Всю оставшуюся ночь муж и друзья прикладывали лёд к моей распухшей физиономии, обрабатывали глубокую царапину. А утром я позвонила добрейшему начальнику Сергею Петровичу.

– Сергей Петрович, я приболела, можно отлежаться денёк? – проныла в трубку.

– Приболела, значит? – Сергей Петрович рассмеялся. – Что же будет, Викочка, когда вы полковника получите? Ну, хорошо, отлежитесь.

Сергей Петрович, интеллигентный бородатый мужчина пятидесяти лет, был человеком редкой доброты. Ему иногда пытались «сесть на шею» нахальные подчиненные. Он долго терпел, а потом выдавал вспышки ярости, неожиданные для всех. Меня Петрович искренне любил.

– Дай мне трубку, – влез Пашка. – Петрович, а я тоже… кхе… приболел.

Не знаю, что сказал начальник, но Пашка тут же понёсся на работу галопом, даже кофе не попил.

У меня, как и у Пашки, шрам остался навсегда. Он почти незаметен, но я помню о нём, и, когда нервничаю, почёсываю нос с правой стороны.

– Пашка. А ты любил кого-нибудь по-настоящему? – спросила я.

Вопрос был не праздный: Пашка только что заявил, что он расстаётся с Лидкой, и что вообще он с одной «девчонкой» больше полугода не встречается. Полгода – безобидный, с Пашкиной точки зрения, срок, когда отношения ещё не успели развиться во что-то бытовое, рутинное… в общем, серьёзное. Когда у обоих любовников ещё есть выбор. «А мой выбор сделан давно, – сказал Пашка. – Я от Нинки никуда не денусь, у нас пацан растёт, так что.» И он сделал разрубающий жест рукой.

Я, конечно, расстроилась. Получается, Пашка не любит Лиду? А что теперь будет с нашей компанией?

Какой же он всё-таки себялюбивый эгоист!

– …Любил ли ты когда-нибудь?

Вместо ответа Пашка закурил и уставился в окно. Случалось, он устремлял в пространство пустой, ничего не выражающий взгляд и застывал.

– У меня была девочка в десятом классе, – заговорил Пашка через некоторое время. – Мы встречались с пятнадцати лет. Она умерла от рака, когда нам было шестнадцать.

Бедный Пашка! А может, врёт? Он инфантилен, ребячлив – вдруг у него ещё сохранилась детская тяга к бессмысленному, «не корысти ради», вранью.

– Какой ужас, – произнесла я искренне.

Не всё ли равно, врал Пашка или не врал. Он был моим другом, добивался сочувствия – и он его получал.

– С тех пор, – продолжал Пашка, – ко мне часто является обезьянка. И предсказывает будущее.

– Очень интересно, – проговорила я.

Может быть, Пашка – шизофреник? Как Джексон?..

– И знаешь, Вик, что сказала обезьянка, когда ты появилась у нас в управе? Она сказала: «Это твоя единственная девчонка. Береги её, не давай никому в обиду».

Я обошла стол, и, подсев к Пашке на скамейку, обняла его и уткнулась в колючую щеку. Пашка осторожно положил мне руку на плечо. От его руки шло тепло, как от грелки. Мы посидели, обнявшись, несколько минут.

– Напьёмся? – просто и незамысловато предложил Пашка.

В тот вечер я, действительно, напилась.

Пашка был мрачен: он жалел Лидку. А может, уже грустил по ней. Я же понимала, что наша маленькая весёлая компания прекратила своё существование. Как будут выглядеть наши посиделки втроём – я, Алексей и Пашка, – трудно было представить.

Напившись, я плакала и ругала Пашку, обвиняя в эгоизме и бесчувствии.

Потом приехал Алексей и забрал меня домой.

На следующий день к нам пришла Лида. Она искала Пашку. Я не знала, как себя с ней вести. Мне было стыдно, словно я предала не только её, но и всех «девчонок», оказавшись сообщницей Пашки.

Лида расплакалась. Я стала её утешать. Говорила, что Пашка её очень любит, просто он… такой… ну, что с него взять?

Лида выплакалась, успокоилась и умылась. Пора было прощаться.

Я не хотела отпускать её, упрашивала посидеть ещё. Даже Алексей присоединился к уговорам. Однако Лида не осталась. Она грустно улыбнулась, приобняла меня в прихожей, накинула на голову красный шарфик и ушла, растворилась в столпотворении вечернего Невского.

Вскоре у Лидиного брата погибла в автокатастрофе жена, оставив сиротами троих мальчишек-подростков, и Лида переселилась к брату, чтобы дорастить племянников, как в русской народной сказке: до усов, до бороды, до женитьбы. Мы перестали общаться не из-за Пашки, а из-за Лидиной семейной трагедии.

А несколько лет спустя я случайно увидела Лиду в толпе – всё такую же: круглолицую, со вздёрнутым носиком, с иронично-наивным, почти как у Пашки, взглядом, целеустремлённо куда-то несущуюся. За нею еле поспевал мальчик лет семи.

– Паша, не отставай! – крикнула ему Лида. – Опоздаем – попадём в перерыв!

Куда они опаздывали, я так и не узнала. Мальчик ускорил шаги.

6. Отец

Апрель до середины был холодный, зато к двадцатым числам наступила жара. Асфальт плавился, подошвы прилипали к нему, от перепада температур звенело в голове. Сотрудники старшего возраста, дослуживающие свой срок, спешно отбыли в отпуск и переселились на дачи.

В воскресенье мы с Лёшкой навестили моих родителей. Рассказывали что-то смешное, в том числе про «нашего лучшего друга» Пашку. Мама хохотала: ей по нашим рассказам Пашка нравился. Папа тоже внимательно слушал, сдержанно улыбался. Он сидел на диване рядом со мной. Мы, как обычно, разговаривали мало. У папы с окружающими была установлена некая дистанция, переступить которую я не могла, хоть и завидовала подругам, которые панибратски обращались с отцами: называли смешными домашними прозвищами, тормошили, похлопывали по пузу или лысине. У нас дома ничего подобного не водилось.

Я не предполагала, что запомню тот вечер с родителями навсегда.

На следующий день Сергей Петрович послал меня в изолятор временного содержания – ИВС, а потом я должна была ехать в учебный центр – УЦ.

ИВС находился на Московском вокзале. Там я встретила Пашку, и мы зашли хлебнуть холодного пивка. Через некоторое время я спохватилась: меня ждали в УЦ! Пашка, настоящий друг, отправился проводить. Заместитель начальника УЦ был Пашкиным корешем – таким же, как он, раздолбаем.

Приехав в УЦ, мы предстали перед секретаршей, строгой дамой в очках.

– Тут психолог из управления, – без прелюдии начал Пашка, решив, что чем наглее, тем «правее» будем. – Доложите шефу.

Дама повернулась ко мне.

– Вы Вика? – тихо и как-то испуганно спросила она, приподняв очки.

– Да, – прошептала я.

– Вы знаете, где ваш отец?

Пашка усадил меня на диван. Очкастая дама торопливо подала стакан с водой, плеснув туда валерьянки. Я послушно выпила противную пахучую жидкость. Пашка и секретарша приглушенно переговаривались. Я всё слышала и понимала, хотя участвовать в разговоре не могла.

– Блин, тупорылая девчонка, не тяни кота за… рога, – наезжал на даму Пашка.

– Звонили из управления, – с достоинством отвечала та. – Её два часа нигде не могли найти.

– Что с её отцом? Умер?

– Он в реанимации. Сказали – вроде инсульт.

– Твой шеф на месте? У него машина на ходу?

– Он не даст.

Пашка схватил телефонную трубку и принялся звонить в управление.

– Алло, Петрович? Машина нужна, старшего психолога, пригони мухой. Что значит «забрали»? Для Громовой, в больницу к отцу ей надо… непонятливый какой. Тогда свою дай! Ну, и чёрт с тобой!.. Где тут местный аппарат?

Дама указала рукой.

Услышав начало Пашкиного разговора со следующим абонентом, я догадалась, что звонил он своему другу-раздолбаю, заместителю начальника УЦ. Дама как в воду глядела: машину в УЦ нам не дали, и Пашка обругал друга-раздолбая непечатным словом.

Следующий звонок был в ИВС. Разговор получился короткий.

– Дам, – сразу ответил начальник изолятора Егорыч, рябой мужик с честным лицом.

– Егорыч, ты – человек! Коньяком проставлюсь… Вик, тебе велено через пятнадцать минут стоять у выхода. Подъедет Бешеный.

Водитель по прозвищу Бешеный, по имени Костя, действительно примчал через пятнадцать минут. Стоя рядом с Пашкой у здания учебного центра, я наблюдала, как по тротуару несётся милицейский «уазик» с сиреной и мигалкой, как разлетаются в разные стороны испуганные пешеходы. Я подумала о том, что не зря сегодня, протестировав Бешеного, занесла его фамилию в тетрадку с чёрной наклейкой и надписью: «Сотрудники группы риска».

Пашка, непривычно тихий и строгий, подсадил меня в машину, поцеловал в макушку.

– Ты, это, – проговорил он, запинаясь, – позвони мне вечером. Отец, он, это… думаешь, я не понимаю, что ли.

Я кивнула.

И не позвонила Пашке – ни вечером, ни в последующие девять дней…

Смерть отца – разлом опоры, крушение потолочной балки. Сначала оглушает боль, потом проявляются последствия травмы: слабость, беспомощность. А когда возвращаешься к жизни, понимаешь, что крышу чинить придётся не кому-нибудь, а тебе. Но ты в этом ничего не смыслишь: и руки-крюки, и сил маловато. Да и папа не научил, берёг от жизни, всё делал сам. И вот стоишь и чешешь затылок, соображая: как же теперь, без папы?

Я изменилась за короткое время. Мир вокруг тоже изменился. Будущее стало определённее и суровее, настоящее – теснее и приглушённее.

Кстати, у моего отца не было никакого инсульта. Он, здоровяк и крепыш, собирался, как Поль Брэгг, погибнуть в девяносто, занимаясь сёрфингом. Его сбила машина в квартале от нашего дома, когда он шёл на службу.

У папы, послевоенного мальчишки, не было одного глаза, поэтому он не заметил машины. Заплаканный водитель уверял, что пешеход посмотрел прямо на него и шагнул под колёса.

Возможно, трагедии бы не случилось, если бы мама, как всегда, шла рядом, держа его за руку. Но он попросил маму вернуться домой, так как вспомнил, что забыл открыть балконную дверь.

Да, если бы не эта чёртова ранняя апрельская жара…

Я часто возвращалась мыслями в тот день, накануне. Разговаривала с отцом, сидевшим рядом со мной. Ответы придумывала сама. Мне казалось, что нужный ответ расставит всё по местам.