Дети окраин

Мама, неестественно оживлённая, многословная, пыталась понять и принять случившееся, будто проходила сжатый учебный курс для вдов, осваиваясь в новой роли. Она по десятому кругу рассказывала всем, кто приходил выразить соболезнования, как они с папой впервые встретились в командировке, и как через полгода он приехал к ней насовсем. Я узнала много фактов, касавшихся моей семьи, которыми прежде не интересовалась.

Лёшка постоянно находился рядом. Я часто заставала его беседующим с мамой. Его родители тоже поддерживали нас.

Мы переехали к маме: съёмная квартира была теперь не по карману. Вялотекущее бытие семейства, пережившего невосполнимую утрату, протекавшее за плотными шторами, отличалось от скачкообразной жизни на Пушкинской.

Где прежняя я, где Пашка, где наши бесшабашные посиделки? Развеяны, как клочки разорванной хулиганами афиши, по моему старому району – Автово, по его проходным дворам с огромными арками и однотипными «сталинками» и «брежневками». Я теперь вновь здесь живу! Комната в коммуналке в двух шагах от Невского вскоре превратилась в полузабытый сон.

Пашка к нам иногда заглядывал. Он вносил умеренное, не раздражающее оживление в тихие вечера. Даже мама грустно улыбалась ему.

Уныние затягивало меня, и бороться с ним не хотелось. Депрессия – нормальная реакция на смерть одного из родителей, говорила я, когда кто-то пытался меня «расшевелить».

И вдруг произошла история, взбаламутившая наш маленький аквариум и чуть не рассорившая Алексея с Пашкой навеки. Во всяком случае, территория отчуждения между ними точно возникла. С прежней безоглядной молодой и дурашливой дружбой было покончено навсегда.

7. Изгнание Рыжего

Лето 1998-го было отмечено важным историческим событием: в Санкт-Петербург вернулись «царские кости». Помню споры в прессе и на службе по поводу подлинности найденных в Екатеринбурге костных фрагментов и своё почти полное равнодушие к этим обсуждениям. События собственной жизни, произошедшие за год – начало службы, замужество, гибель отца – вытеснили из моего перегруженного мирка всё внешнее, глобальное, историческое.

Это сейчас мне интересно: были ли царские похороны грандиозным историческим событием, или ошибкой, а то и фальсификацией? А если да, то чьи останки торжественно проплывали в гробах мимо нас, застывших на лётном поле аэропорта Пулково в парадной милицейской форме?

– Меня показали по телевизору! – хвастался Пашка. – Я в кадре мелькнул.

Мне оставалось только завидовать, поскольку сама я не попала в прицел видеокамеры. Зато Пашка на работе чуть ли не раздавал автографы.

Незадолго до прибытия останков царской семьи в последнюю обитель у Пашки завелась очередная «девчонка», – с нею он и попал на телевизионный экран. Капитан юстиции, старший следователь, «а-бал-ден-ная», – Гришка её увёл у милицейского бугра, который пообещал Гришку «урыть». (Действительно, ревнивый монстр создал моему другу проблемы по службе, из которых тот весьма грациозно выпутался.) Эта «а-бал-ден-ная» Галка мне не то, чтобы не понравилась, просто к ней нужно было привыкнуть. У неё были тонкие губы и холодные голубые глаза, пышные волосы цвета мёда и неплохая фигура, но заурядное лицо. Со мной и Алексеем Галя держалась натянуто, не стремилась понравиться, подружиться. Мне казалось, что Галя словно отрезает, оттирает весёлого друга от нас с Лёшкой. Проблема заключалась в том, что Пашка был единственным нашим общим другом…

И вдруг позвонила Даша, моя подруга по институту. Примечательно, что Дашу знал и Алексей: она была одноклассницей его двоюродной сестры. Лёшка как-то пошутил: если бы он на выпускном балу у сестры закрутил роман с хорошенькой отличницей, та в свой срок познакомила бы его со мной, так что наша с ним встреча – это судьба, каким боком ни поверни.

– Давай увидимся, – предложила Даша. – Я тоже скоро выйду замуж и уеду. Мой жених собрался на ПМЖ в Германию по еврейской линии.

– Приезжай к нам сейчас, – предложила я. – Съездим на озёра. Искупаемся, лодочку возьмём.

И Даша приехала. Моя мама, по недавно возникшей традиции, отбыла на дачу с родителями мужа.

Мы собирали купальные принадлежности и еду для пикника, когда явился Пашка.

– Ого, кто такая? Почему не знаю? – шепелявя и жуя, поинтересовался он, бесцеремонно разглядывая красивую девушку.

У светло-русой, сероглазой Даши носик был маленький и задорный, и когда она улыбалась, он вздёргивался, и приподнималась верхняя губка, показывая два зубика с детской прорехой между ними. В Дашином исполнении это выглядело очаровательно. Вроде бы глаза у неё были небольшие, и волосы – обычные, негустые, какие встречаются у двух девчонок из трёх. Однако мускулистые юноши, приличного вида мужчины и даже учёные старые пни оборачивались на Дашу. Её тип красоты всегда в моде на западном рынке российских невест. Правда, выбрала Даша еврея с улицы Марата – однако увозил он её в Дюссельдорф.

– Меня зовут Павел, – представился Пашка и протянул Даше руку. – Для близких – Павлушка. Мне двадцать восемь лет.

Мы с Алексеем засмеялись было, но тут же усохли. И дебильное «павлушка», и по-женски бессовестное убавление возраста вызывали плохие предчувствия. Однако мы оба промолчали.

– Даша, – с достоинством произнесла девушка, игнорируя протянутую руку. – А тебе что, действительно двадцать восемь лет?

– А что, так плохо выгляжу? – ответил Пашка вопросом на вопрос.

– Это он на войне обветрился, – пояснил Алексей.

И тут мы все рассмеялись.

– Вы куда это собрались? – поинтересовался Пашка.

– На озёра.

– Ну, и я – с вами, – пригласил сам себя Пашка.

Никто не возразил.

В тот день мы перекупались, потом перепили. Меня укачало в лодке и мутило. Пашка же просто цвёл, рассказывая Даше о своих приключениях на войне. Такого вранья я даже от него не ожидала! Даша казалась оживленной и, к нашему удивлению, довольной его ухаживаниями. Прошёл ливень, мы вымокли, но были веселы. Добежав до остановки, ввалились в трамвай. Пашка тут же плюхнулся на «детское» место. Мы с Лешкой и оглянуться не успели, как Даша оказалась у него на коленях. Нам с Алексеем не хвалило мест, и мы отошли в уголок, куда доносились обрывки весёлой Пашкиной болтовни и Дашин мелодичный смех. А потом они затихли…

– Идем ко мне! – приказным тоном сказал Пашка, когда мы все вышли из трамвая. И было понятно, кому персонально адресовано приглашение.

Однако Даша, удивив нас, отказалась:

– Спасибо, Паша, нет. Мне на Пионерскую, через весь город пилить.

– Я провожу, – помрачнев, сказал Паша.

И опустил косматую рыжую голову на Дашино плечо со сползшей сарафанной лямкой.

По его разбойничьему взгляду я догадалась: Пашка не сдался, он всё-таки рассчитывает на «чашку чая» в Дашином обществе.

– Проводи, – легко согласилась Даша. – Папа с мамой будут тебе признательны.

Пашка было загрустил. А потом повернулся к Алексею:

– Лёха! У тебя ведь родители живут на Пионерской?

– Да, ну и что? – пожал плечами Алексей.

– Ты говорил, они на даче сейчас? А ключи у тебя есть? Может, там посидим, а? – тихо и просительно, но настойчиво забормотал Пашка, придвигаясь к Алексею.

– Ну, не знаю, – Алексей был явно не готов к такому повороту событий.

Меня кольнуло нехорошее предчувствие, но… Так не хотелось возвращаться в девять вечера домой, в пустую квартиру! Лёшка тут же включит какой-нибудь футбол. А что буду делать я? Телевизор у нас один.

Нет, для меня вечер ещё не закончился! И Даша, как оказалась, не против того, чтобы «продолжить на Пионерской»: её и Лёшкины родители жили через дорогу.

– Лёш, – присоединилась и я, – правда, поехали? Там и переночуем.

Алексея подумал – и согласился. Ключи от «стариков» были у него при себе.

Что осталось в моей памяти от той вечеринки? То, что мы пили. И тупили. «Шуткой вечера» оказался рассказанный Пашкой анекдот о том, как милиционер в День милиции выступал со стихами собственного сочинения, в которых руководство порекомендовало заменять мат на «тра-та-та-та». И милиционер читал со сцены то, что осталось в сухом осадке: «Тра-та-та-та-та и тра-та-та-та, тра-та-та-та-та и тра-та-та-та, тра-та-та-та-та и тра-та-та-та, советская наша милиция!»

Даша хохотала, как будто это и вправду было смешно.

– Вик, расскажи, как ты ствол уронила, – попросил Пашка, когда его шутки иссякли.

И тут же сам принялся рассказывать мою отнюдь не придуманную историю.

Объявили стрельбы. К управлению подали автобус, чтобы отвезти нас в тир. Сотрудники сдали в оружейку «карточки-заместители», получили свои пистолеты и пошли к служебному автобусу. А мне приспичило в туалет. Я сунула пистолет Макарова в карман штатской куртки, застегнула молнию и отправилась по нужде. Когда я вышла на улицу, автобуса не было. Что делать? Решила добираться на трамвае.

Я ехала, сидела у окна, никого не трогала. Рядом со мной плюхнулся подвыпивший чмырь. Клеился, тупо шутил, трогал мои коленки. Я огрызалась, злобно стряхивала с себя потные ручки. Подошёл контролер. У чмыря билета не было. Я расстегнула молнию на кармане и достала служебное удостоверение. Тут трамвай качнуло, и удостоверение упало на пол.

– О, ментяра! – глумливо произнёс чмырь.

И грязным ботинком наступил на священный документ.

Я наклонилась, и, не теряя достоинства, принялась тянуть удостоверение из-под прижавшего его ботинка. Вдруг раздался грохот: пистолет из кармана вывалился на пол!

Мне удалось завладеть удостоверением, затем я подняла пистолет, спокойно положила в карман, подняла голову… и тут увидела, что вокруг меня, в радиусе трёх метров, никого нет. Ни чмыря, ни тётки в спецовке, ни пассажиров. Вакуум.

Я доехала до места назначения, и там получила нереальных люлей от инструктора – за то, что опоздала на стрельбы, и за то, что явилась в тир в гражданской одежде.

– Кстати, я тебя в автобусе что-то не видел, – подозрительно проговорил инструктор, очевидно, поддаваясь самым страшным догадкам.

– Да была она, была, – заступился Пашка. – В последнем ряду сидела.

Сам же из-за инструкторской спины показал мне кулак.

Я лишь потом поняла, какими неприятностями могла обернуться та история.

– Ах-ха-ха! – смеялась Даша. – Ну, у вас и весело! Расскажите ещё что-нибудь!

И уже рассказывала я, потом Алексей, потом вновь Пашка…

К полуночи байки кончились – и началось нечто!

Расходившийся Алексей смахивал на Кинг-Конга. Меня ноги ещё водили по кое-каким нуждам, но исключительно по стеночке и мелкими шажками. Даша, похожая на сильно помятую хорошую девочку, ходила тошнить в туалет. Пашка, орущий: «Мы с тобой, Лёха, мля, Танго и Кэш!» – завершал картину под названием «Приплыли».

– Не пора ли на боковую? – предложил он, наконец.

И, сняв Дашу со своих колен, стал нежно, но неуклонно поджимать её к двери, ведущей в комнату Алексея.

– Нет, – вежливо, но твёрдо сказала Даша.

Пашка не понял, и тогда ему доходчиво объяснили.

– У меня есть жених Боренька. Мы скоро уедем в Германию, – произнесла Даша с приятной улыбкой.

– Что ж, – помолчав, глухо отозвался Пашка, поигрывая кухонным ножичком, – на моей совести не одна могилка. Будет и Боренькина, будет и твоя.

Даша, мгновенно протрезвев, изменилась в лице и перевела глаза с меня на Алексея и снова на меня.

– Дашка, иди спать, – посоветовал Алексей. – Закройся на замок. А мы этого героя проветрим.

Даша моментально скрылась в Лёшкиной комнате.

– Куда, куда? – Алексей, перехватив дёрнувшегося за девушкой Пашку, заботливо повёл его к входной двери. – Пойдём-ка, прогуляемся. У нас пиво кончилось.

До рассвета мы выгуливали Пашку, которого тянуло на подвиги. Дошли до Черной речки, до места дуэли Пушкина, где было безлюдно, и не горел ни один фонарь. Там пьяный Лёшка пытался чокнуться бутылкой пива с обелиском и «выпить с Александром Сергеичем». Пашка успел даже вздремнуть на лавочке, пока Лёшка не счёл, что Пушкин «поддержал компанию». Внезапно погрустнев, он тоже присел на лавочку. А Пашка вдруг подскочил и воскликнул: «Скорее, Лёха, замёрзнем!» – и, обхватив моего мужа и подталкивая в спину, заставил пробежать несколько метров. Так они и бежали «паровозиком», а я шла следом.

Наконец, мы добрались до шалмана, где праздновало ночь городское быдло. Из дверей тянуло шашлыком и куревом, на ступеньках лежала блевотина. Периодически вываливались на улицу пьяные, а то и окровавленные люди.

И закружились бешеной каруселью блеклые светильники, показавшиеся лампами роскошной люстры, когда мы ворвались на кабацкую танцплощадку и заплясали, как заводные буратины: безобразно, зато с каким куражом!

По возвращении Пашка вышиб дверь, ведущую к Даше, по-хозяйски вошёл и рухнул на диван рядом с ней, разбудив и напугав девушку.

На шум подоспел Алексей. Он щупал выдранный с мясом косяк, вертел в руках выпавший из двери замок, словно не веря в случившееся, и причитал:

– Пашка, сволочь, ты что наделал? Что родители скажут?

Даша, сонная и хмурая, встала в дверях. Она первая сообразила, что нужно сходить за совком и веником, подмела щепу и облупленную краску.

Пашка вырубился молниеносно, пришлось его расталкивать. Наконец, он проснулся и осознал содеянное. Сконфуженно матерясь, Пашка отправился искать в хозяйственном шкафчике молоток и гвозди. Он уродливо, как Бог на душу положил, вставил замок, которому не суждено было больше защёлкиваться, прибил косяк и, повернувшись к нам, развёл руками. Всем своим видом Пашка изображал раскаяние, но при этом словно торжествующе говорил: что поделаешь, такое я чучело…

– Убирайся, и чтобы я тебя больше не видел, рыжая морда! – в сердцах заорал Алексей.

– Ну и пожалуйста, ну и больше не увидишь, – обиженно прошепелявил Пашка.

У него это получилось: «ну и позялуйста, ну и больсе не увидись…» Сказывалось отсутствие нескольких зубов (видимо, утраченных на войне).

Мы с Дашей подмели мусор, убрали на кухне, помыли посуду. Потом Даша сказала:

– Я пойду домой.

– Я провожу, – упрямо выдернулся Пашка.

Даша не ответила, словно не слышала реплики. И он потрусил за ней следом, даже не попрощавшись с нами.

У меня болела голова. Алексея тоже мучил похмельный синдром. Нам предстояло разбираться с родителями, объяснять, что мы делали у них дома, почему на кухонном линолеуме следы затушенных окурков, и почему из облупленной дверной коробки бывшей Лёхиной «детской» торчат большие страшные гвозди.

Когда мы, не раздеваясь, упали на родительскую кровать, я тут же провалилась в сон. Мне приснился Алексей, который вёз в коляске младенца. Удивлённая, я спросила: «Неужели это наш ребёнок?» – «Да нет же! – рассмеялся Алексей. – Разве ты не видишь – это я, только маленький!»

Я проснулась, продолжая улыбаться младенцу из сна. Алексей тоже просыпался, кряхтя и постанывая. Мы потянулись друг к другу, обнялись, и на нас обрушилась штормовая волна желания. Говорят, с похмелья отмирающие клетки и ткани отчаянно вопят, требуя продолжения рода.

Позже мы надеялись, что наш сын был зачат не в эти самые часы, после больного пробуждения. Но кто знает.

8. Несостоявшийся взлёт

Меня мутило с утра. Немного отпустило к обеду. Курить не хотелось, более того, подташнивало от табачного дыма. Я раздражённо выгнала из кабинета Пашку, с сигаретой развалившегося напротив меня в кресле с драной обшивкой.

Кабинет теперь у меня был отдельный, большой. Сначала ко мне хотели подселить какого-нибудь подполковника или майора, но тот же Пашка подсуропил: дал почитать Сергею Петровичу директиву о том, что психологам в милиции полагаются отдельные кабинеты. Сергей Петрович директиву изучил и на совещании перед генералом выступил: психолог должен трудиться отдельно!

Так что своим комфортом я была обязана Пашке. Если бы он ещё не отирался тут, не обкуривал и меня, и весь этот замечательный кабинет!

Изгнанный Пашка ушёл, но вскоре вернулся с большим красивым яблоком и баночкой томатного сока.

– А ты беременна, подруга! – с порога ошарашил меня он.

– Ничего подобного! – огрызнулась я.

– Уверена?

– Ну… рано делать выводы.

– Вот посмотришь, – почти злорадно расхохотался Пашка. – Ну, пока!

Я проводила его взглядом и укусила яблоко. Кисло-сладкое, холодящее десну, оно показалось невероятно приятным на вкус.

А вдруг… Нет, не может быть!

Через несколько дней я почти уверила себя в том, что Пашка заблуждается. Какая беременность? Откуда? Да и тошнило меня не от вида или запаха какой-либо еды. Меня тошнило и от Пашки, и от Алексея, собственного мужа, и от работы, неожиданно показавшейся скучной, вымученной. Если бы хоть что-то было в ней осмысленного, творческого! Так нет: сидишь, обрабатываешь бланки, подсчитывая циферки – так называемые «сырые баллы», в которые переводятся ответы сотрудников. И все вручную: на моем допотопном компьютере не было нужных программ.

Как раз поступило задание от генерала: изучить социально-психологический климат в самом претенциозном подразделении. Это была оперативно-розыскная часть. Сотрудники ОРЧ – все как на подбор: суперпрофессионалы, «белые воротнички». К «обозу», как они называли «побочные» службы, включая психологическую, они относились пренебрежительно.

Взяв бланки и отрепетировав речь, которая должна предварить процедуру обследования, я потопала в ОРЧ. «Элитное» подразделение находилось там же, где и тир – десять остановок на трамвае. Хмурый начальник ОРЧ не пустил меня дальше порога. Не дослушав мои объяснения, он сухо кивнул, отобрал бланки, и через два дня прислал их заполненными.

Битый час я рассматривала бланки. Хотелось плакать. И было с чего! Все подписи и закорючки на бланках были сделаны одним и тем же цветом чернил, с одинаковым «неправильным» наклоном букв и циферок влево. Хоть бы ручку поменял!

Я сидела за столом, заваленном этой макулатурой, когда ввалился Пашка.

– Вик, сигаретку дай! – выпалил он без «здрассьте».

– Нету, ты же знаешь, что я бросила… Пашка, только взгляни…

Пашка взял бланки, повертел их в руках и, пожав плечами, кинул обратно на стол.

– А ты что думала? – вдруг напустился он на меня. – Я тебе говорил, что так и будет!

– Ты о чем? – не поняла я.

– Да всё о том же! Поставить себя надо было раз и навсегда, ясно? А ты что делала? Добренькую корчила? Ты год здесь проработала, тебя все знают, и, если наплевательски относятся к исследованию, – значит, ты виновата! – Пашка хлопнул по столу ладонью.

– Ну почему ко мне такое отношение? – воскликнула я со слезами.

– Да потому, что надо было жесткость проявлять, а не ходить и улыбаться, как дебильная овца! – гаркнул Пашка.

И часто задышал, опершись на мой рабочий стол. В его груди что-то хрипело и постанывало, словно пружины старого матраса. Видимо, от свирепости.

– Всё! Я увольняюсь! – заорала я.

– Ой, – поморщился Пашка. – Давай не будем играть в детсад, а, Вик?

И он закашлялся, прикрыв рот рукой. Чувствовалось, что Пашка больше не сердится.

– Ладно, девчонка, не реви, – он вытащил из кармана мятый, не первой свежести носовой платок и протянул мне. – В конце концов, ты – не ребенок, а я тебе…

Тут Пашка осекся. Мне показалось, что он собирался сказать: «Я тебе не папа».

– Ты – мой духовный наставник! – съязвила я.

Но Пашка словно не заметил сарказма.

– Вот-вот! И я тебе всегда говорил: нельзя быть добренькой с этими бессовестными людьми. Милиционер – он по развитию, в лучшем случае, на уровне ребёнка. Возьми хотя бы меня, – Пашка явно рисовался.

Вот уж кто, действительно, «моральный» психолог у нас!

– Ну, а в худшем – это сущий бандит!.. Короче, Вик, твоя репутация подмочена, и как это исправить, не знаю. Думать тебе… Ладно, – вдруг заторопился он, – пойду сигаретку стрельну. Умираю, курить охота.

И Пашка вышел, хамовато хлопнув дверью. Или то был сквозняк? Мне в последнее время не хватало воздуха, и я держала форточку открытой.

Когда обида (на Пашку? на себя? на весь мир!) схлынула, я задумалась. А ведь наставник прав! Все считают меня милой, доброй… мямлей! Ну, какой из меня «старший психолог»? Какую такую сенсационную работу я провела за год? Выявила хоть одного «оборотня в погонах»? Или мои подопечные прекратили драться, пьянствовать и опаздывать на работу?

Я опять просмотрела бланки, заглянула в графу: «Оценка стиля руководства». Толстый начальник ОРЧ оценил свою работу на «5».

Я села за стол и принялась писать, только не заключение, а докладную записку на имя генерала. Я стучала по «клаве» старенького компьютера, вкладывая в каждое «тук» своё возмущение.

Компьютер, на зависть кадровикам, у меня теперь тоже был отдельный, хоть и отнюдь не «пентум» (как называл Пашка Pentium). В «довордовскую» эпоху мы работали в допотопных системах «Лексикон» и «Слово и Дело», – кто их не застал, тот не представит себе, что это такое. Вскоре докладная записка была готова. Суть обращения к генералу заключалась в изречении: «Ввиду высокой вероятности заполнения всех бланков одним лицом интерпретация эмпирических данных представляется экспериментатору бессмысленной».

Я была лейтенантом, а начальник ОРЧ – полковником. Говорили, что он торгует оружием и содержит притон…

Подписав докладную записку, я отнесла её Сергею Петровичу.

Сергей Петрович, усталый, словно потускневший в последнее время, вопреки привычке дотошно читать справки подчиненных, «подмахнул» бумагу, не глядя, и она отправилась к генералу на утверждение. А я отправилась к себе, играть в «Героев магии и меча» (старая, одномерная компьютерная игрушка) и ждать последствий своей выходки.

Реакция генерала последовала быстро. Сам Самыч, человек действия, утвердил мой документ и расписал его всем службам. С резолюцией:

«Принять к сведению полученные тревожащие данные. Провести изучение морально-психологического климата во всех коллективах. Провести проверку служебной деятельности начальника ОРЧ полковника милиции Н. В. Хохрякова на предмет соответствия занимаемой должности!»

После того, как полковник Хохряков слетел с должности, я, как говорится, «проснулась звездой». Меня теперь возили по всем отделам, и даже самые борзые начальники передо мною заискивали. Кроме того, мне объявили благодарность и дали денежную премию. Одно за другим я писала заключения на имя генерала. Это были мои первые сочинения, пусть не вполне художественные, но, во всяком случае, выделяющиеся в ворохе формальных и косноязычных милицейских докладных записок и рапортов.

– Как вы выросли за год, Викочка… Виктория Сергеевна! – тепло сказал Сергей Петрович на своём последнем банкете.

Он грустно улыбался и, вопреки обычной устойчивости к спиртному, выглядел захмелевшим. Мы провожали его на пенсию. Наш добрейший начальник, все больше терявший интерес к службе, словно истратил отпущенные на нее физические и душевные ресурсы, наконец-то написал рапорт об увольнении и ушел на «гражданку», в охранное предприятие.

Его место занял энергичный, деловитый молодой карьерист. Впрочем, у этого нового руководителя обо мне с первого дня было сформировано благоприятное мнение. Ещё бы! Меня теперь настолько ценили, что задали вопрос: чего в первую очередь не хватает «морально-психологической» службе? Я честно ответила: кадров.

В одних подразделениях уже работали психологи, в других – нет. За последний год мне удалось трудоустроить кое-кого из безработных однокурсников. Теперь же генерал потребовал: психологам быть везде!

Меня назначили ответственной за отбор психологов. Каждый день приходили кандидаты, и я проводила «кастинг», выбирая «лучших из лучших». Впервые у меня образовалась своя команда! Вместе нам чёрт не страшен, думала я. Не говоря уже о всяких Хохряковых.

Однако случилось так, что после блистательного рывка моя карьера, набиравшая высоту, как самолет над лётным полем, вдруг «ткнулась носом в землю». Вскоре выяснилось, что в ближайшем будущем меня ожидают декретный отпуск и бутылочно-пелёночная канитель. Я была беременна! Пашка, как всегда, оказался прав.

Мы пили чай на моей кухне. Пашка даже пришёл трезвый: меня мутило от запаха спиртного. Я теперь брюзжала, как взаправдашняя жена, когда Алексей приходил с работы поддатый, или когда курили в радиусе нескольких метров от меня. Мама и все гости выходили курить на лестницу.

– Пашка, скажи, чем девчонка с ребёнком отличается от бездетной? – спросила я.

Пашка внимательно посмотрел на меня и честно задумался. Наконец, произнёс:

– Девчонка с ребенком более эгоистична.

– Как это? – удивилась я.

– Ну, когда девчонка бездетная, она готова ради любимого на всё. Отдаст ему свои деньги, пропишет у себя, будет пирожки печь… А если у неё есть ребёнок, то она уже прикидывает: может ли мужчина и её, и сопливого Иван Иваныча прокормить, одеть, защитить. Если не может, то – коленом такого под зад.