Дети окраин

Кира Грозная

Дети окраин

© К. А. Грозная, 2026

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2026

* * *

Дети окраин

1. Мой друг Пашка

Время моей юности – девяностые. Мои места – рабочие окраины, задворки культурной столицы, парки отстоя и рельсы, ведущие в тупик. Всё это – было, а для меня и сейчас ещё живо и ощутимо, так что можно потрогать, понюхать, вдохнуть… И увидеть молодые, смешливые лица друзей, которые находились рядом тогда, и без которых не было бы меня нынешней.

Я – психолог, и я – мать аутиста. Такое иногда случается с людьми, и местоположение при этом совершенно не играет роли. Окраина тут ни при чём. Моего сына зовут так же, как звали друга моей юности, раздолбая и весельчака: Павлом. Кроме имени, ничего общего у них не было и нет.

Пашка Рыжий – и Павлик-Кудряшка. Душа нараспашку – и вещь в себе. Что у них может быть общего?

Всё началось в тот день, когда я, выпускница вуза с дипломом психолога, впервые переступила порог управления транспортной милиции, и одним из первых поприветствовать молодую сотрудницу явился Пашка Веременко.

Женщин в девяностые в российской милиции было мало. А психологи в органах внутренних дел вообще появились только что. Кто они – инопланетяне? «Вы читаете мысли?» – спрашивали меня новые сотрудники, конечно, в шутку, но и с некоторым испугом. Мужчины небольшими группками сходились со мною знакомиться. Пашка явился один. В отличие от прочих коллег, одет он был «по гражданке»: зелёный пиджак, бежевые брюки и желтые мокасины. Его тёмно-русые волосы отливали рыжиной; больше всего «цвет бестии» ударял в аккуратно подстриженную бородку. Карие, немного навыкате, глаза, еле заметные веснушки на переносице, нос с горбинкой. Странное впечатление он производил. Аристократичный, слегка помятый. Выражение лица – нарочито простодушное, и в то же время с хитрецой: не знаешь, чего от него ждать.

– Павел Александрович Веременко, – представился он.

И, протягивая руку, добавил:

– Для друзей – Паша.

– Виктория Сергеевна Громова, – я слегка пожала его пальцы. – Можно просто Вика.

Всегда обращаю внимание на мужские руки. Пашкина рука была крепкой и ухоженной. Не рабочая, но и не артистическая кисть, аккуратно подстриженные ногти, рыжие конопушки на тыльной стороне ладони.

Я была в кабинете одна. Пашка достал «из широких штанин» поллитровку «Ладоги», две стопки и ломоть копчёной колбасы.

– Ну, за знакомство, – проговорил он, преспокойно разливая водку.

Вот так «знакомство» в милиции!

– Спасибо, не хочу, – вежливо отказалась я.

Пашка усмехнулся.

– Я ведь не наезжаю на тебя за то, что не проставилась, придя в коллектив, – сказал он. – Вот и ты… Не выделывайся.

Пришлось выпить.

– Итак, познакомимся, как следует, – начал Пашка, и вдруг широко улыбнулся. – Я тут, в кадрах, незаменимый работник. Скоро сама в этом убедишься. Что ещё? Жена у меня есть. Нинка, бизнесвумен. Но девчонок люблю опекать!

Я тоже улыбнулась. Как-то он располагал к себе.

– А дети у вас есть? – спросила из вежливости.

– А как же! – Пашка прямо расцвел. – У меня пацан. Забавный такой! Ну, давай за наших детей – настоящих и будущих!

Мы чокнулись и выпили. Я поморщилась: какая гадость!

– Кстати, а тот опер, который звонил мне по объявлению в газете «Работа для вас» и просил тебя пристроить – он кто? – поинтересовался Пашка. – Жених твой?

Алексей! Я, наверное, покраснела. Оперуполномоченный управления по закрытым объектам Алексей Громов выполнил просьбу моей мамы, с которой был едва знаком. Позвонил и нашел мне место. Мама по наивности думала, что у молодого красавца-опера полно связей – а он искал мне место по объявлениям в газетах.

Да, за такого можно и замуж!

– Я его переадресовал к нашему шефу, – продолжал Пашка. – И вот ты сидишь здесь! Наш новый психолог…

– Ага. Старший психолог.

– Молодец, – одобрительно отозвался Пашка. – Но всё-таки главный психолог тут – я.

– А где вы учились? – поинтересовалась я.

– Меня жизнь учила. Тебе сколько лет?

– Двадцать два. А вам?

– А сколько бы ты мне дала? – кокетливо спросил Пашка.

– Пятьдесят, – отвечала я, не моргнув глазом.

– Ну-у, я так не играю, – расстроился Пашка. – Мне тридцать семь…

Тоже много! Однако я извинилась за свою ошибку.

– Ладно, принято, – Пашка опять наполнил стопки. – Короче, Вик, слушай сюда.

Так он сходу определил стиль нашего общения: приятельский, пацанский. Для него я с первой минуты стала не Викой, а Виком. Мне понравилось, как он произнёс моё обновленное имя – панибратски, задиристо, летуче: Вик.

Пашка положил на стол листок бумаги и достал из кармана пиджака ручку.

– Смотри, – постучал ручкой по листку. И принялся строчить.

Полтора часа он объяснял мне, чем занимается наше управление, где размещаются линейные отделы, кто ими руководит. Для Пашки все начальники были Колями, Жеками и Димонами: он – майор-предпенсионер, невысокого полёта птица – когда-то учился с ними в Москве, в академии для высшего начальствующего состава. Единственный не сделал карьеру – не дослужился ни до генерала, ни до полковника. («Потому что я не лизоблюд!») Все обогнавшие его на карьерной лестнице «высшие чины» в Пашкиных устах приобретали характеристики: «трепло», «чистоплюй», «настоящий мужик». Я узнала, например, что начальника отдела в аэропорту «Пулково» называют Герой, потому что он действительно Герой Советского Союза. И что наш Сам Самыч, генерал – человек-легенда: милиционеров запоминает по именам, даёт им квартиры. Я уяснила, к кому могу обращаться, если возникнут проблемы, а от кого лучше держаться в стороне.

Надо отдать Пашке должное: его «путеводителем» я пользовалась много лет.

– Ну, что? Всё понятно?

– Вроде всё. Спасибо тебе.

Я как-то органично перешла на «ты», хотя у меня были с этим проблемы. На «ты» со взрослым! Впрочем, Пашка – это другое дело.

– Ладно, тогда подъём, – Пашка встал и галантно протянул мне руку.

Я поднялась. Наши лица оказались вровень.

«Сейчас приставать начнёт», – подумала я.

– Пошли, покурим. С людьми пообщаемся. Тебе надо «идти в народ», а не сидеть в своём кабинете. Ну, разберёшься – девочка ты способная.

На лестнице висел густой дым. Я достала сигареты. Пашка поднёс зажигалку.

– Ты хорошо разбираешься в людях, – я уже пыталась говорить с ним на равных!

– Я просто давно служу. К тому же многих знаю по Чечне.

– Павел, а тебе приходилось убивать людей? – спросила я.

И почти испугалась собственной дерзости. Однако Пашка был спокоен:

– А то! Бывает, отстреляешься, облако развеется – видишь, лежат… Твоих рук дело или соседа – не разберёшь там, на войне.

Да уж, Пашка был поинтереснее всех тех, кого я встречала до сих пор. Если бы не Лёшка…

С Алексеем – тем самым, который по просьбе мамы нашел мне работу – дело потихоньку двигалось к свадьбе. Мы ходили по городу, обнявшись, целовались на каждом углу и поочерёдно повторяли фразу из американской комедии «Горячие головы»:

– Ах, Покойник, мы с тобой так счастливы! Люди просто не бывают так счастливы.

В управление по утрам я приходила сонная, вялая.

– Чёрт знает чем занимаешься по ночам! – подкалывал меня Пашка. – Личная жизнь не должна мешать работе. Бери пример с меня!

– С тебя? Да у тебя вся шея в засосах!

Пашка довольно смеялся, – у него это получалось дебиловато: с высунутым кончиком языка и прищуренным глазом.

Да, его работа не страдала от амурных дел! Несмотря на внешнюю Пашкину легковесность, даже раздолбайство, в кадрах его ценили – за опыт, за связи, за въедливость. Пашка ездил с проверками по дальним подразделениям – в Псков, в Мурманск, в Петрозаводск, – «на линии» у него была слава дотошного инспектора. Иногда он брал с собой меня. В подразделениях управленцев встречали накрытым столом, зазывали на охоту и на рыбалку, соблазняли шашлыками и ухой. Однако Пашка, вообще-то не дурак и погулять, и выпить, и поесть, сразу по приезде требовал все документы, и первые дня два тратил на изучение толстых папок. Прием на службу, увольнения, работа с советом ветеранов, «секретка», наставничество. Особенно его интересовали «суды чести». В отделах кадров, где это направление работы не было развито, Пашка сам его налаживал. Зато после его визитов никого не наказывали: недостатки он находил, но они всегда устранялись «в ходе проверки».

В моей же деятельности «косяков» хватало. Однажды получила телетайп из дежурной части, вбила данные в справку да отправила её в Москву. Там была графа: утрачено табельного оружия (штук), и напротив – размазанная цифра. Потом выяснилось, что это ноль. А мне показалось – восьмёрка!

После моей справки московская проверка чуть не нагрянула! Добрейший начальник отдела кадров, Сергей Петрович, в первый и последний раз на меня голос повысил. Даже Сам Самыч заинтересовался моей персоной!

– Ой, уморила! Отправила нас в «негативный обзор» и лишила премий ко дню милиции, – веселился мой сосед по кабинету, Стасик из Барнаула. Мы звали его так, потому что Стасик часто восклицал: «Меня советская милиция из Барнаула вытащила!» и хлопал ладонью по столу.

– Десять «волын» за неделю утрачено! А-ха-ха! – ржали кадровики.

Только Пашка не смеялся. Он меня отмазал (в московском ведомстве сидел его кореш), однако позже устроил выволочку. Надо голову включать, когда работаешь с документами (в этом месте Пашка поднимал вверх указательный палец), чтобы таких ляпсусов больше не было, а иначе какой из тебя психолог?

Я болезненно пережила свой первый серьёзный прокол, и с тех пор стала внимательнее.

2. Молодой специалист

Едва освоившись, я решила провести тестирование сотрудников. В общем, запустить «пробный шар», показать себя. Шеф, Сергей Петрович, поддержал меня, дал сотрудникам указание отнестись к исследованию серьёзно.

Я приготовила батарею солидных многошкальных тестов, а чтобы не было скучно, решила их разбавить проективными методиками. Есть такой тест Розенцвейга – с картинками, на которых изображены сценки из жизни: на работе, на отдыхе и в быту. В каждой сценке – два персонажа: один произносит реплику, а ко второму пририсован пузырь без текста, и испытуемый должен за него ответить первому. Например: «Я знаю, что ты собрался на рыбалку, но подежурь-ка за меня, приятель!» Большинство ментов, как несложно догадаться, посылали собеседника подальше.

Недолго думая, я изготовила карточки с собственными рисунками. Все ситуации на картинках были из жизни милиционеров. Например, сотрудник дежурной части получает по телефону ориентировку об убийстве, а к нему подходит старушка и говорит: «Сынок, у меня сумочку отняли…» (Ответ милиционера). Или – в строю патрульные, один из них грязный, оборванный, с подбитым глазом, и офицер говорит оборвышу: «Я знаю, Морковкин, что вы обезвредили опасного преступника, но это не дает вам права являться на развод в таком виде!» (Ответ Морковкина).

Мои картинки вызвали восторг у милиционеров. Особенно им приглянулся Морковкин. Пришлось выпускать целую серию «комиксов», посвященных этому герою.

Настала очередь Пашки тестироваться. Он лениво просмотрел карточки и поинтересовался, кто такое выдумал. Пришлось рассказывать ему про Розенцвейга.

– А эти ситуации – мои собственные, – похвасталась я.

– А у Розеншвайга – хуже?

Я снисходительно улыбнулась Пашкиной неосведомлённости:

– Нет, не хуже. Там просто показаны ситуации не из нашей жизни.

– Но ведь ты прямо-таки заставляешь сотрудников отвечать неискренне. Я вот, например, в форме никогда не отвечу искренне. А в другой ситуации – могу взять да ляпнуть. Поняла теперь?

– Ты хочешь сказать, что…

– Я хочу сказать, что тебе лучше использовать картинки Розен… как его там? Наверное, они подходят людям любой профессии. Да и зачем мудрить, что-то придумывать, если уже есть проверенная методика? Так?

– Так, – пробормотала я.

Пашка меня попросту заткнул за пояс!

– Ладно, девочка, – он встал из-за стола, надел свою неизменную кепку. – Впиши за меня мои реплики, а я пойду покурю.

И он вышел, аккуратно прикрыв дверь. Я осталась сидеть, озадаченная, разглядывая картинки.

В соседнем со мной кабинете трудились двое со смешными фамилиями: Куманец и Скорохват. Оба были старшими инспекторами кадров по особым поручениям. Куманец, тощий, остроносый, с веснушками и глазками-бусинками, напоминал моего героя Морковкина. Скорохват, тучный и хамоватый, был алкоголик. Никакими средствами воздействия Сергею Петровичу не удавалось заставить его являться на работу трезвым. Отделенная от них стенкой, я нередко слышала, как соседи ругались. Куманец разговаривал басом, произнося фразы степенно и выдержанно. Скорохват вторил визгливым бабьим голосом, и так частил, что слов не разберёшь.

Однажды Пашка зашёл ко мне. Мы резались в компьютерную игру, по стеклу шаркал дождь, в магнитоле пел Джо Дассен. Мне было тепло и уютно с Пашкой. А потом расшумелись соседи, причем Скорохват верещал так пронзительно, что раздражение достигло верхней планки.

– Заткнулся бы ты, хряк, – пожелал Пашка, обращаясь к стенке. – А то Куманца плохо слышно.

– Скорохват, заткни свой рот, – подхватила я. – Куманец – наоборот!

– Здорово! – похвалил Пашка.

И, открыв в «Лексиконе» новый файл, велел:

– Ещё давай!

– Куманец – молодец, – выдала я без паузы. – Скорохват – дегенерат.

– Ну, ты талантище! – поразился Пашка. – А ещё будут?

Тут-то меня и прорвало:

– На Мишку Скорохвата нельзя смотреть без мата! А Саня Куманец – талантливый подлец!

Пашка только успевал печатать.

Толстозадый СкорохватТихо пятится назад.Куманец всегда впередРезвой поступью идет!Куманец, худой, как ветка,Пьёт по праздникам и редко.Скорохват из Главжиртреста —Из другого, братцы, теста!

– Отлично, – сказал Пашка, доставая из принтера распечатанный листок. – Возьму на память!.. Кстати, рабочий день закончился!

Мы вышли из кабинета. Пока я возилась с ключом, Пашка элегантно просунул плод совместного творчества под дверь соседям!

– А теперь бежим! – подтолкнул он меня.

Я даже испугаться не успела. Мы буквально скатились по лестнице и впрыгнули в отходящий троллейбус. Пашка веселился, как школьник, подпиливший ножку учительского стула.

На следующее утро я нашла записку на полу своего кабинета:

Вот подходит Куманец —Шутникам пришел конец!

Я мгновенно заперлась изнутри. И вовремя: кто-то уже дергал дверную ручку! А по улице, направляясь к проходной, неспешно шел мой рыжий друг. Увидев в окне меня (я посылала отчаянные сигналы, для убедительности даже провела по горлу ребром ладони), Пашка помахал рукой и заторопился.

Вскоре из-за стенки донеслись бубнёж и пререкания, потом из этого многоголосия выделился весёлый Пашкин голос, – и вдруг они все вместе захохотали!

Начинался неожиданно тёплый октябрьский день. И вся жизнь была впереди!

3. Белая мышь и Призрак оперы

Конечно, я делилась с Алексеем служебными новостями. Он сочувствовал моим неприятностям и радовался маленьким успехам. Только моя дружба с каким-то Пашкой его явно напрягала.

– Давай я вас познакомлю, – предлагала я. – Пашка знаешь какой классный! Он тебе о Чечне расскажет.

Лёшка угрюмо отмалчивался.

Однажды он зашел за мной в управление. Посидел в моём кабинете, поздоровался за руку с вошедшим начальником. Сурово покосился на заглянувшего и тут же слинявшего Пашку.

– Ну, как тебе мой жених? – поинтересовалась я у Пашки на следующий день.

– Он мне не понравился, – спокойно ответствовал тот.

– Почему?

– Потому что в каждой паре один любит, а другой – позволяет себя любить. Я думал, что ты, как умная девочка, позволяешь себя любить. Но ошибался.

– У нас с Лёшкой всё на равных! – запальчиво воскликнула я.

Пашка невозмутимо пожал плечами.

– Так не бывает. Поверь человеку, который прожил жизнь. Твой парень – красавчик. На таких, как он, девки виснут. Ты же, Вик, извини – милая простушка. Ваш брак быстро рухнет, и тогда не говори, что я тебя не предупреждал.

Я рассердилась на Пашку, и два дня дулась.

Впоследствии оказалось, что Пашка был неправ. Время всё расставило по своим местам. И Алексей теперь – не «красавчик», и я – давно не «милая» и не «простушка». Что же касается нашего брака, то он существует до сих пор.

Лёшка был первым в моей жизни «нормальным парнем». До него я встречалась только с богемой. Невзирая на полнейшую непригодность этой популяции для нормальной жизни, я была заражена и отравлена ею.

Помню, как артачилась, когда мама, придя поздно с работы – у них на предприятии велись оперативные разработки, гендир проворовался, – заявила, что нашла мне «и работу, и мужа».

«Мама! Ты о чём вообще?» – «Если бы ты видела опера, который допрашивал меня сегодня, ты бы не упиралась! Он похож на главного героя в “Адвокате дьявола”! И он обещал найти тебе работу!»

Разумеется, Лёшка совсем не походил на Киану Ривза. Разве что высокий брюнет в очках… Но он был тоже очень красив. Да и вакансии психологов в конце девяностых не валялась под ногами. Это сейчас коучи востребованы во всех сферах. А тогда – мои бывшие сокурсницы торговали канцтоварами и книгами, устраивались нянями к чужим детям, размахивали какими-то листовками на выходе из метро, а две девушки даже ушли в монастырь. И я уцепилась за возможность встречаться с «хорошим парнем» и работать по профессии.

За пару лет до Алексея я любила художника Джексона. То была роковая страсть, мой «злой гений», как говорила мама. Джексон не просто жил – он творил свою жизнь, ставил её на сцене и преподносил ошарашенным зрителям. По жанру его постановка смахивала на трагифарс с элементами криминальной драмы. Я в этом спектакле пробовалась на главную женскую роль – спутницы жизни талантливого алкаша, но, слава Богу, не прошла кастинг.

Время, точный и безжалостный драматург, все расставило по своим местам. Пропив свой талант, а также иные достоинства, Джексон сделался алкашом простым и незатейливым, как кирзовый сапог. Я же вышла замуж за Алексея, открыв в нём массу достоинств, которых не было ни в Джексоне, ни в прочих моих богемных друзьях. Алексей оказался единственным, кого я смогла представить играющим с нашими будущими малышами. Думаю, это и определило выбор.

Джексона звали Сергеем, фамилия была русская – по отцу, а прозвище он получил из-за сходства с Майклом Джексоном. Правда, у него не отваливался нос, он не спал в барокамере и не совращал мальчиков; в общем, не обладал теми особенностями, которые приписывались «жёлтой прессой» настоящему Джексону, наверняка незаслуженно. У «моего» Джексона были мелкие черты лица и семитские черные, бархатистые глаза, похожие на африканские. Он был красивым, как херувим, и тощим, как жердь, еврейским юношей. На лице его не росла щетина. Джексон выглядел одинаково юным в девятнадцать и в тридцать (я его тогда случайно увидела в последний раз), только нежный румянец с годами бледнел, да грустная печать потасканности всё отчетливее проступала на лице. Но свой лоск он сохранил бы и на свалке, я уверена в этом.

Джексон, коренной петербуржец, правнук немецкого барона, до революции владевшего особняком на Набережной Мойки, в коммуналке которого протекали его детство и юность, в результате расселения старого аварийного фонда оказался в собственной крошечной квартирке блочного дома промзоны Петроградской стороны. Там он затеял ремонт: отбил кафель на кухне, содрал обои в комнате и закупил каску для потолка и рам, после чего впал в депрессию и бросил всё, как есть. Потёки краски, груды кафеля на кухонном полу, антикварное пианино, покрытое нацарапанными на пыли телефонными номерами, груда холстов и поломанных рам, загромоздивших комнату – вот интерьер его богемного логова.

Джексон не писал картин. То есть, уже не писал. Он трудился в конторе, занимающейся «дизайном офисов», иначе говоря – их окраской и побелкой. Его изнуренная мастурбацией рука отказывалась держать более утончённую кисть, нежели малярная, и мозг этому содействовал. Как только рука, забывшись, тянулась к художественным причиндалам, ею овладевал интенционный тремор – дрожь, усиливающаяся по мере приближения к цели. Джексон в досаде крушил мольберты и раздирал холсты.

В ответ на вопрос, почему он больше не пишет, Джексон вместо ответа высокомерно спрашивал:

– Для кого? Кто эти судьи? Уж не вы ли?

Однажды в компании он заявил, что в его сознании постоянно рождаются шедевры, и что если их воплотить в реальность, то получится картинная галерея. Но зачем тратить столько усилий для какого-то сброда, если он и так может мысленно созерцать плоды своего творчества.

– Вы же себя на одиночество обрекаете, – наивно заметил кто-то.

– Я не одинок! У меня есть я, – вспылил Джексон.

И, демонстративно отвернувшись от сброда, закинул ногу за ногу и скрестил руки на груди. Это была его любимая поза.

Можно подумать, что Джексон был мизантропом. На самом же деле он был сумасшедшим. Настоящим шизофреником, которому место в психиатрической лечебнице. И в периоды обострений он такое плёл! Особенно Джексона увлекала религиозная тематика.

– Иуда Искариот, предавший Христа, был его братом-близнецом, – говорил он. – Какое значение имел знаменитый «поцелуй Иуды»? Объясняю для тупых. Иуда велел стражникам схватить того, кого он поцелует в Гефсиманском саду, пояснив: не возьмите по ошибке меня, мы с ним на одно лицо, хватайте того, кто будет поцелован! И стражники, затаив дыхание, наблюдали из кустов, как один брат с поцелуем предает другого, похожего на него, как две капли воды…

Вот так поворот!

– Это ещё не всё, – продолжал Джексон, воодушевляясь, – близнецов в действительности было трое! В «Библии» упоминается некто Симон-близнец. Чьим близнецом он был, не сказано – для конспирации! Но я, – Джексон стучал по костлявой груди тонким пальцем, – это выяснил! Симон-близнец, как ты, наверное, догадалась, был близнецом Христа и Иуды! Сама понимаешь, у них ведь было три отца…

Господи, прости несчастному его безумие, а меня защити от него!

– Да! – почти орал распалённый Джексон. – Иосифу-плотнику тоже должен был достаться какой-нибудь сын… по справедливости! Так вот, назначение Симона-близнеца – в том, что он, скрываемый до поры до времени, инсценировал позже чудесное воскрешение Христа!

Джексон замолкал, как будто его выключили из сети, и падал, закатив глаза; так заканчивались его припадки.

У Джексона жила белая мышь Эвита, названная в честь одноименной героини Вебера. За его молодую жизнь у него сменилось несколько мышек, и каждую звали Эвитой. Периодически мышки дохли, и тогда Джексон хоронил очередную любимицу и шёл покупать новую. Я помню двух мышек: одна из них подохла в день нашего первого свидания с Джексоном (я застала его горько плачущим над ней), а вторая – за неделю до моего бегства из его сумасшедшего дома. Вторая мышь вела себя со мною безобразно: норовила укусить за палец, когда я ей просовывала еду, а то и нагадить на руку, когда я прибиралась в клетке. Каждая Эвита хотела быть единственной. Наверное, они умирали от ревности. Или их травили подружки Джексона? Впрочем, какая разница. Я точно никого не травила.

Наша связь с Джексоном, которую я фанатично поддерживала, невзирая на бытовые неудобства, вечные голод и похмелье, чувство вины перед родными, страх отчисления из вуза, а порой ещё и его оскорбления, – закончилась, будто переполнилось ведро помоев, стоявшее под раковиной в плохонькой дачной будке. Однажды вечером, за пятнадцать минут до полуночи, я резко подскочила на продавленной тахте и, наспех кидая в сумку свои немногочисленные шмотки, причастные к берлоге Джексона, кинулась к дверям, забыв попрощаться с хозяином. И путь по обледенелым дворам до теплого зева метро занял мгновения. Я оставила у него свою зубную щетку и пошлейшие духи «Анаис», нисколько не сомневаясь в том, что он их выпьет.

Я встречала и других чудовищ, – меня вообще любят маргиналы, они впиваются в меня, как клещи, и прекрасно себя чувствуют, пока я их не выцарапаю из своей жизни. Но в итоге вышла замуж за Алексея. Дело в том, что я хотела нормальных детей, и всегда знала, что у меня будет двое мальчишек: сильных, ловких и бесстрашных. Как я сама в детстве.

Выйдя замуж, я погрузилась в среду, в которой не было ничего богемного, безумного. Все Джексоны мира были теперь так же далеки от моих нынешних забот, как если бы они дружно отправились на Луну и остались там навсегда сажать сады и орошать пески.