Дети окраин

Кстати, эти слова – муж, жена – прежде в равной степени вызывали аллергию у обоих. Мы снисходительно смотрели на семьи наших родителей и друзей, обещая друг другу, что «мы такими не будем».

Установка оправдала себя. Такими мы не стали.

Ляля вдруг перестала со мной разговаривать.

Ровным счетом ничего не произошло. Просто её взгляд, всегда живой, для меня сделался пустым. В ответ на моё приветствие она равнодушно кивала и проходила мимо, таща за руку Лёвушку, который норовил задержаться, чтобы пообщаться с моим сыном.

– Мне нужно в гости к Ёвуське, – серьёзно говорил трехлетний Володя. – Понимаешь, мама? Почему мы больше не ходим к тёте Яле?

Я не знала, что ответить сыну. Я и сама скучала по друзьям (неужели теперь уже бывшим?). Конечно, Лёвушка – это Володино божество, а Саша – вообще никто. Мне не хватало Ляли! Какие тяготы и заботы заставляли её теперь уходить так рано из дома вместе с Лёвушкой? Почему она не приводит его в садик? И кто может ответить мне на эти вопросы – неужели овца Аля?

Ближе к зиме одиночество стало затягивать меня в черную воронку. Там, в воронке, ничего не было. Одна пустота…

Весь день я проводила с Павликом. Но Павлик не разговаривал. А больше у меня никого не было. Володя находился в детском саду. Мама приезжала раз в месяц. Да и чем бы она мне помогла? Её теперь интересовали только здоровье и кормёжки внуков – а о выросшей дочке пускай муж заботится.

Одиночество уже не разбавлялось ни лепетом Володи, приведённого из садика, ни редкими раздраженными репликами Алексея, предназначенными даже не мне, а персонажу фильма, соседу или вышедшей из строя бытовой технике. Пустота поселилась во мне, обжилась и начала разрастаться. По вечерам я, как прежде, выбегала из дома, но не прогуливалась, не дышала воздухом – стояла в неуютном дворе и смотрела вверх. Огромные звезды висели над головой, как лампочки в казённом учреждении, и, глядя на них, я думала, что вот так же молчаливо, холодно они будут висеть и тогда, когда меня не станет… От этих мыслей становилось зябко. Я бежала обратно в подъезд, как будто за мной гнались.

Жизнь после юности набирает скорость, события мелькают смазанными дорожными картинками. Я не знала такой скорости, не была готова к ней. На меня набросились страхи. Закружили хищными птицами над заблудившимся путником. Я узнавала их при первом приближении. Удушливый, вязкий страх темноты. Головокружительный, звенящий страх высоты. И король фобий – липкий, тошнотворный страх смерти.

В школе я пыталась преодолевать свои страхи. Вместе с приятелями, стоявшими на учёте в детской комнате милиции, прицеплялась к товарным поездам, забиралась по пожарной лестнице на крыши, и, обмирая, смотрела вниз, на неухоженные дворы восьмидесятых. Карабкалась на деревья, стараясь не замечать, как прогибаются и трещат подо мной ненадёжные, тонкие ветки.

Теперь каждую ночь снились и эти дворы – вид сверху, и ломкие ветки, предательски потрескивающие, и безупречно гладкий рельс, стремительно бегущий рядом с моим повисшим на подножке тельцем… А когда я поднималась на последний этаж гипермаркета, ноги дрожали и становились ватными, а руки судорожно вцеплялись в поручни.

В этот период, как нарочно, ко мне попала старая, затрёпанная книга Рэя Брэдбери. Я любила старые книги, и эту принесла с помойки. Казалось, Рэй Брэдбери был мною зачитан в детстве, но это были не притчи о «землянах на Марсе», нет – настоящая, сильная проза, наполненная мрачной энергетикой, мистикой и философией смерти. Особенно меня потряс рассказ «Коса», герой которого косит пшеницу в огромном поле необыкновенной косой, приводя в исполнение приговор обреченным на смерть людям. Наткнувшись на колоски своих жены и детей, он пытается схитрить: обходит их стороной, не срезает жизни близких. Но в тот же день сгорает его дом, и, вернувшись с поля, он находит своих среди пепелища: ни мёртвых, ни живых… Они просто ждут, когда он выполнит работу, – и он идет её выполнять. Дымят печи концлагерей, бомбы падают на города, разбиваются самолеты. А он всё косит и косит.

Вот бы научиться так писать!

Странные фантазии и видения одолевали теперь меня в самых обыденных ситуациях и местах. Например, на эскалаторе. Куда едет встречный поток пассажиров? Зачем движущаяся лента тащит их под землю?! Только теперь мне стало понятно: на фарш! А они едут спокойные, ни о чём не подозревая. А то вдруг мерещилось, что люди спускаются под землю в гробах, с безмятежными выражениями на землистых лицах.

Я чувствовала недоумение, почти презрение к этим людям. Хотелось бросаться на них, трясти за плечи, кричать: вы же знаете, что умрёте! Почему не вопите от страха, не катаетесь по земле? Почему все тратят жизнь на ерунду, и никто не изобретает эликсир бессмертия?

Я почти разучилась спать и есть. Вечерами, склонившись над детскими кроватками, с ужасом вглядываясь в черты детей, не узнавала своих мальчишек: на меня смотрели потухшие глаза маленьких старичков…

Когда я вспоминаю тот период, первое, что всплывает – боль. Я чувствую её раздирающие коготки и слышу тяжёлую музыку, долбящую мозг через наушники: Rammstein, Rotting Christ, Linkin Park.

Вот бреду я, с баночкой алкогольного энергетика в руке. В ушах раздаются удары молотка и тревожный вой электрогитары. А перед глазами вместо снега пузырится чёрная масса.

Даже Алексей начал проявлять признаки тревоги, видя, что со мной творится.

От экзистенциальных проблем здоровые люди не свихиваются и не впадают в депрессию. Здоровым людям, с ума сошедшим, как правило, не хватает кое-каких веществ в организме. В моём случае этих веществ было два: кальций и серотонин. Двое мальчишек за три года высосали мою жизненную энергию, съели мой серотонин и кальций. Мои руки и ноги стали худыми, как палки, кожа была покрыта сыпью.

Что осталось от того периода? Абсолютно ничего; свои мрачные стихи и рассказы я написала позднее. Я на какое-то время вышла из строя, и лежала, уткнувшись в стенку, ни о чем не думая и ничего не чувствуя. Поэтому я даже почти ничего не помню, и, соответственно, не смогу рассказать о том депрессивном эпизоде. Кто отпрашивался с работы, чтобы заниматься Павликом – Алексей, тётя Нина или моя мама, – не знаю. Сколько продлились мои вынужденные каникулы? Что-то около трёх недель.

Повезло: мама нашла хорошего психиатра, и тот прописал мне микстуру Кватера. Никаких антидепрессантов, нейролептиков; простое дедовское средство, настоянное на травах. Ну, а то, что в состав зелья входит бромид – вещество, тормозящее любовное желание, так это проблема Алексея, а не моя.

Я начала оживать. Вдруг захотелось чего-нибудь вкусного. Развеселила старая комедия, показанная по телевизору. Я инициировала семейную прогулку в парке с санками… Правда, молоко пропало. Так ведь и Павлик подрос, вот-вот пойдёт своими ножками. Вопрос отнятия ребёнка от груди отпал сам собой.

В последний день, когда я попыталась приложить его к груди, Павлик быстро задремал, и, вяло почмокав, вскоре выплюнул сосок. Я долго укачивала его на руках, с грустью думая о том, что, наверное, больше никогда не буду кормить малыша. Он был такой красивый, в голубом вязаном костюмчике, с круглой, абсолютно правильной, густо покрытой черненькими волосиками головой. Во всех отношениях приятное тёплое существо, никогда не оравшее гнусно, не доставлявшее никому хлопот, спит у меня на руках.

Как я могу предать это существо? Какой такой невроз, если я – мама?

14. Вечер испорчен

Две тысячи третий год мы встретили без электричества, без холодной воды, зато с семейным скандалом. После часа ругани Алексей, полноценно отметивший праздник на работе (и, видимо, поэтому злой), полез в подвал проверять пробки и наткнулся на свору собак. «Там была настоящая собачья свадьба! – почти с ужасом рассказывал он. – В двадцатиградусный мороз! А я думал, это только весной у них…»

Замёрзший, с порванной штаниной, зато протрезвевший, Алексей вернулся домой.

Так и не дозвонившись до аварийной службы, в одиннадцатом часу мы помирились и легли спать. Поскольку я боюсь темноты, свет в нашем коридоре никогда не гаснет. Тем непривычнее было засыпать на Новый год в кромешной темноте, под фейерверки, громыхавшие с улицы, под стуки и стенания мужика, застрявшего в лифте на нашем этаже.

И тут зазвонил телефон. Алексей, ворча и натыкаясь на мебель, пошёл отвечать на звонок.

– Алло, – услышала я его хмурый голос.

После небольшой паузы он произнёс уже другим тоном, почти заискивающе:

– Ляля, это ты? Да, это я – Лёха! Ляля, а почему так официально: «Алексея», «Викторию»? Ладно, и тебе счастья.

Ему что-то ответили, и он отозвался:

– Понятно… У нас все хорошо. У Вики только невроз был. У психиатра лечилась… Что? Сейчас позову!

И в кромешной тьме я бежала, неслась к Алексею, чтобы выхватить у него трубку.

– Привет, – весело крикнула Ляля – казалось, с другого конца света. – Ты что меня пугаешь? Какой ещё невроз? Совсем нельзя без присмотра тебя оставить? Ох, дождёшься, наведу я порядок в вашем семействе!

– Ляля, как ты? Где ты пропадала?

– Нигде я не пропадала. У Светы мать слегла, а она только устроилась на работу продавцом, сутки через сутки. Вот мы с Лёвушкой и возились два месяца с её дочкой. Устала – не представляешь, как! Хорошо, что мать поправилась…

Значит, полоса отчуждения миновала, Ляля вернулась, и всё будет, как раньше?

– Я по тебе соскучилась, – продолжала Ляля. – Сегодня праздника нас лишили. Но завтра мы с Сашей вас ждём. Придёте?

…Я заснула счастливая, в третьем часу. А под утро везде зажегся свет! Заплакали разбуженные дети, зачертыхался Алексей…

Наступил Новый год.

На следующий день мы вновь встретились с нашими друзьями, и вроде всё пошло по-старому. А потом Володю на все каникулы забрали родители.

Однажды вечером, когда Павлик сладко спал, раздался звонок в дверь. Когда я, глянув в глазок, увидела там рыжего Пашку, моё сердце отозвалось забытым чувством – радости и ожидания праздника.

Оказалось, что Пашка пришёл не один, а с Галкой. Я была так рада старому другу, что искренне расцеловала и его, и малознакомую, обыкновенно хмурую Галку. Но на этот раз она откликнулась с непривычной сердечностью. Чувствовалось: хочет поговорить.

Алексей встретил гостей без энтузиазма. А я смотрела на них и размышляла: давно ведь миновал полугодичный срок, который Пашка отводил каждой своей пассии, и расставались они вроде… Видимо, всё-таки не смогли Пашка с Галкой порознь. Значит – есть любовь на свете?

Но, как выяснилось, сроднила пару настоящая трагедия.

Полгода назад Пашка спьяну подрался с каким-то уркой. Тот поначалу пытался его урезонить: не быкуй, Саныч, мы все тебя уважаем. Куда там! Пашку «понесло». Он хамил и нарывался, пока не получил заточкой в бок. Долго лежал в реанимации. Рана глубокая, затронуты жизненно важные органы. В санаторий посылали – не ехал. Работу, говорил, оставить не на кого. Суды чести проводиться не будут.

Галка, вдруг раскрывшись, разоткровенничалась с нами, даже всплакнула. Поведала, как она примчалась в больницу, узнав о случившемся из ведомственной ориентировки. Как дежурила у дверей реанимации, а потом жила в палате на троих мужиков, выхаживала Пашку и подкармливала прочих пациентов. Медперсонал закрывал глаза на «нарушение режима», а пациенты уважали Галку и называли Пашку, самого «тяжелого» среди них, «счастливчиком». Галка спала на раскладушке возле Пашкиной кровати. Там висел её мундир, валялись вещдоки: Галка таскалась в больницу прямо с мест преступления. Однажды заявилась Нинка и сказала Галке в присутствии Пашки: «Девушка, выйдите, у нас семейный разговор». А Галка ей – фигу под нос: «Вот тебе! Сама выйди. Теперь я – его жена, поняла, толстозадая?» И Нинка ушла. Пашка же не возразил, он вообще ничего не сказал, а только посмотрел увлажнёнными глазами, и от взгляда этого у Галки чуть сердце не разорвалось…

Да, уж я знала, как Пашка умеет смотреть: прямо в душу. Нежно, прочувствованно и как-то жалобно. Бедная Галка.

После выписки Пашка развёлся с Нинкой и привёл Галку к себе. Нинке ничего не оставалось, как уйти, оставив квартиру влюблённым. Есть ли там доли её и «пацана», я уточнять не стала.

– Вот это да! И как вы теперь?

– «Как же я вместе с нею живу? Да как сволочь, глаза б не глядели», – процитировал Пашка, переврав строчку из стихотворения Геннадия Григорьева.

И засмеялся своим фирменным булькающим смехом.

Алексей еще больше помрачнел.

– А-а… мы уже притёрлись, – проговорила Галка.

И, вздохнув, махнула рукой.

Я накрыла на стол. У нас с Алексеем в серванте стояла бутылочка вина, но Пашка с Галкой принесли водку. Я хотела было возразить, но тут выяснилось, что Алексей не против «тяжелой артиллерии». Подумав, поставила на стол четыре стопки.

За ужином мы с Пашкой и Галкой обсуждали общих знакомых. А Алексей…

Чувствуя себя лишним в нашей компании, он мрачно нависал над нами, неодобрительно слушая смех и с отвращением покоряясь уделу пассивного курильщика. Изредка косился на искалеченный косяк двери…

Чем мрачнее становился Алексей, тем оживлённее – я. У меня были нехорошие предчувствия насчёт этого вечера: еще в начале проглядывала его концовка, зловещая, как развязка триллера. Но я, как всегда, пыталась спасти безнадёжный проект, вот и играла роль массовика-затейника.

– Представляете, когда Лёхин сослуживец Димка был в Грозном, этот дурачок в Новый год пошел к чеченцам играть в карты.

– Ничего себе – дурачок! – живо откликнулся Пашка. – Представляю, как из-за него натянули руководство. И что было дальше?